Легенды и рассказы острова Содор

Всё началось на удалённом разъезде, где пути примыкали к старому депо. Дак заметил нового стрелочника — худощавого парня в поношенной шинели. Тот постоянно переходил пути, не оборачиваясь, словно за его спиной не неслись многотонные железные махины. — Эй, парень! — возмущённо гудел Дак. — На Большой Западной нас учили: сначала посмотри налево, потом направо! Правила безопасности написаны кровью, а не мелом! Стрелочник лишь слегка поворачивал голову, и Даку казалось, что под козырьком фуражки вместо глаз — глубокие тени. Парень ничего не отвечал, лишь молча переводил рычаг и уходил в туман. Спустя пару дней ситуация повторилась. Дак вёз тяжёлые вагоны и едва успел притормозить: новичок снова переходил рельсы прямо перед его носом, глядя в землю. — Ты с ума сошёл?! — вскричал Дак, обдав его горячим паром. — Я мог раздавить тебя в лепёшку! Ты вообще меня слышишь? Стрелочник замер. Дак на секунду отвёл взгляд на семафор, который внезапно загорелся красным, а когда посмотрел обратно — на путях никого не было. Пустота. Тишина, нарушаемая только шипением котла. Вечером у старой лесопилки Дак встретил Тоби. Старый трамвайчик выглядел подавленным. — Тоби, этот новый стрелочник на западном разъезде... он просто сумасшедший! — начал жаловаться Дак. — Он не смотрит по сторонам, а потом исчезает, стоит мне моргнуть. Его нужно немедленно отстранить, пока не случилась беда. Тоби тяжело вздохнул, и его колокольчик издал глухой, печальный звон. — О какой беде ты говоришь, Дак? Беда уже случилась. Три дня назад, в тот самый сильный туман... Джеймс не заметил его. Он летел с экспрессом, пытаясь нагнать график. Дак почувствовал, как вода в его котле мгновенно остыла. — Но я видел его сегодня! И вчера! Я кричал на него... — Он не слышит тебя, — тихо ответил Тоби. — Он всё ещё пытается выполнить свою последнюю работу. Говорят, он так и не понял, что произошло. Он просто ищет свою смену, которая так и не пришла. Дак вспомнил, как сердился на парня за несоблюдение правил. Теперь он понял: стрелочник не смотрел по сторонам не из-за глупости. Он просто больше не боялся поездов. *** На следующее утро Дак не поехал в депо. Вместо этого он попросил своего машиниста и кочегара свернуть на заброшенную ветку, которая проходила вдоль старого церковного кладбища. Туман здесь был тихим и неподвижным, словно само время остановилось. Они остановились у невысокой каменной ограды. Там, под раскидистой ивой, чернел свежий холмик земли. Простая деревянная табличка гласила: «Стрелочник. Верный своему долгу до самого конца». Машинист медленно снял фуражку и прижал её к груди. Кочегар, вытирая руки ветошью, опустил голову. Дак стоял на рельсах, и его обычно шумный котёл сейчас работал едва слышно, выпуская лишь тонкую струйку пара. — Послушай, парень, — негромко произнёс Дак, и в его голосе не осталось ни капли прежней строгости. — На Большой Западной нас учили правилам... Но самое главное правило — это уважение к тем, кто прокладывает нам путь. Прости, что я кричал. Ты сделал свою работу. Теперь твоя смена закончена. Дак набрал в грудь воздуха и дал три длинных, торжественных гудка. Этот звук, печальный и чистый, разнёсся над холмами, отражаясь от надгробий. В ту же секунду лёгкий ветерок шелестнул листвой ивы. На мгновение у ограды мелькнул знакомый силуэт в поношенной шинели. Призрак больше не смотрел в землю — он поднял голову, приложил руку к козырьку, отдавая ответную честь, и медленно растаял в солнечном луче, пробившемся сквозь тучи. Дак почувствовал, как тяжесть, давившая на его буфера все эти дни, исчезла. — Едем, друзья, — тихо сказал он машинисту. — У нас есть расписание, которое нужно соблюдать. Ради него. С того дня на западном разъезде больше никто не видел странных теней. Но каждый раз, проезжая мимо, Дак обязательно замедлял ход и давал короткий, едва слышный гудок — салют тому, кто больше не боится поездов. *** В дальнем углу депо Тидмут было темно. Джеймс забился в самый тупик, его когда-то сияющая краска потускнела под слоем пыли и копоти. Он не выходил на линию уже три дня, отказываясь даже от самой престижной работы. Его топка была холодной, а глаза — полными невыносимой тоски. Дак медленно заехал на соседний путь. Он не стал ворчать о расписании или правилах Большой Западной железной дороги. Он просто встал рядом. — Он ушёл, Джеймс, — тихо сказал Дак. — Мы были у него сегодня. Проводили как положено. Джеймс вздрогнул, его буфера мелко задрожали. — Я не видел его, Дак... — голос красного паровоза сорвался на шепот. — Был такой туман, я просто хотел приехать вовремя. Я думал только о своих рекордах и о том, как блестят мои колеса. А потом... этот глухой удар. Я до сих пор слышу его в каждом стуке своих поршней. Я не могу больше возить людей, Дак. Я — машина, которая приносит беду. Дак помолчал, слушая тяжелое дыхание друга. — Послушай меня внимательно. На железной дороге бывают дни, когда туман сильнее наших фонарей. Ты не хотел этого. Это была трагическая случайность, а не злой умысел. — Но его больше нет! — выкрикнул Джеймс, и из его глаз потекли слезы, смешиваясь с грязью на щеках. — Да, его нет. Но сегодня он отдал мне честь у кладбища. Он не злится на тебя, Джеймс. Он был стрелочником, он знал, что такое железная дорога. Если ты сейчас закроешься здесь и перестанешь работать, его жертва станет совсем напрасной. Пути станут пустыми и грустными. Дак пододвинулся чуть ближе, коснувшись своим буфером буфера Джеймса — жест редкой близости для паровозов. — Твоя красная краска — это не цвет беды. Это цвет жизни и тепла, которое ты даришь пассажирам. Выходи из депо. Не ради рекордов, а ради того парня. Делай свою работу так хорошо, чтобы он там, наверху, мог гордиться тем, что когда-то переводил для тебя стрелки. Джеймс долго молчал. Наконец он издал слабый, прерывистый вздох. — Ты правда думаешь... что он меня простил? — Я уверен в этом, — твердо ответил Дак. — Я видел его взгляд. Он свободен. Теперь пришла пора освободиться и тебе. Джеймс впервые за три дня посмотрел на свет, пробивающийся сквозь двери депо. Его котел еще был холоден, но в сердце начинал тлеть первый уголек надежды. Джеймс не просто получил прощение, он повзрослел, осознав, что за блеском его красной краски скрывается огромная ответственность за человеческие жизни. Тишина в депо после слов Дака говорит больше, чем любые гудки.