«Blood and Salt»

      Последние пару дней Гермиона Грейнджер существовала в режиме, который сама про себя называла «выживание». Она спала урывками — по два-три часа, просыпаясь каждый раз от липкого, тошнотворного чувства, которое не могла объяснить. Она ела через силу — хлеб, суп, всё, что не требовало жевания. Она перестала поднимать руку на уроках, и профессор Флитвик дважды удивлённо переспрашивал, не больна ли она. — Нет, профессор, — отвечала она. — Я просто задумалась.       Она не говорила Гарри. Не говорила Рону — тот всё равно не слушал. Не говорила Невиллу, хотя он смотрел на неё своими большими глазами и явно хотел спросить.       Она ходила в библиотеку. Каждый день. Каждый вечер. Каждый свободный час.       Мадам Пинс начала коситься на неё с подозрением — не потому, что Гермиона читала запрещённые книги (она делала это после полуночи, когда библиотекарша спала в своём кресле), а потому, что Гермиона перестала быть образцовой читательницей. Она забывала возвращать книги. Рвала страницы в спешке. Оставляла чернильные пятна на пергаменте XVII века. — Мисс Грейнджер, — сказала мадам Пинс в среду, когда Гермиона попыталась вынести из библиотеки «Maleficarum sanguinis» без записи. — Я вынуждена попросить вас… — Я верну её завтра, — перебила Гермиона и вышла.       Мадам Пинс осталась стоять с открытым ртом.       К пятнице Гермиона знала о кровных привязках больше, чем любой студент Хогвартса за последние сто лет.       Она знала, что ритуал, который провёл Драко, назывался Knytta blod — «узы крови». Она знала, что правильное произнесение клятвы создавало временную связь, достаточную для обмана родовой магии. Она знала, что Драко ошибся — и что ошибка была именно в окончании. «Соединить узы» вместо «разделить кровь».       Она знала, что эта ошибка создала нечто, чего никто из них не хотел.       Она не знала точного названия. Книги расходились в определениях — «эмпатическая привязка», «кровное эхо», «vinculum erratica». Но все они сходились в одном: разорвать это можно было только сложнейшим ритуалом, требующим присутствия обоих участников.       Или смертью одного из них.       Гермиона не стала говорить ему об этом. Пусть мучается. Пусть не знает. Пусть гадает, почему гудение в груди не проходит, почему он чувствует её злость даже через этажи камня, почему ему снятся эти сны. Она ему не помощница. Она ему не союзница. Она — его жертва. Она не обязана ничего объяснять человеку, который похитил её, ударил и использовал как расходный материал для своего тёмного ритуала.       Эту мысль она повторяла себе каждый час, каждую минуту, каждый раз, когда странное, чужое присутствие под рёбрами становилось особенно навязчивым.       В пятницу вечером Гермиона сидела в пустом классе на третьем этаже — своём новом убежище — и перечитывала главу о нейтрализации кровных связей. Ей нужен был способ, не зависящий от него. Способ, который она могла бы провернуть одна.       Такого способа не было.       Она захлопнула книгу с такой силой, что с полки слетели ещё два фолианта. — Ненавижу, — прошептала она. — Ненавижу его. Ненавижу этот замок. Ненавижу магию крови. Ненавижу всё.       Она уронила голову на руки. Плечи дрожали.       Она не плакала. Она не позволяла себе плакать с той ночи, когда Рон поцеловал Лаванду в гостиной, а она сделала вид, что не заметила.       Но сейчас, в темноте пустого класса, с книгой о проклятиях на коленях и чужим пульсом под рёбрами, она была очень близка к тому, чтобы разреветься. — Грейнджер.       Она вздрогнула. Подняла голову.       В дверях стоял Драко Малфой.       Не в школьной мантии — в чёрном свитере и брюках, без галстука. Бледный, как смерть, с тёмными кругами под глазами. Палочки в руке не было, но это не делало его менее опасным. — Как ты меня нашёл? — спросила она. Голос прозвучал хрипло — она не пила несколько часов. — Чувствую, — он вошёл в класс, не спрашивая разрешения. — Ты как маяк. Тупая, громкая, гриффиндорская заноза в заднице. Я не могу от тебя избавиться. Где бы я ни был — ты там. В моей голове. В моей груди. В моих грёбаных снах. — Это не я, Малфой. Это твой ритуал. Твоя ошибка. — Моя ошибка? — он усмехнулся, но усмешка вышла кривой, нервной. — Ты думаешь, я не знаю? Ты думаешь, я не понял, что ты сделала?       Гермиона замерла. — Что я сделала? — Ты изменила клятву, — он шагнул к ней. — Ты прошептала что-то, когда я резал твою руку. Я слышал. Ты изменила слова, и теперь мы связаны. Это ты виновата, Грейнджер. Ты!       Она смотрела на него, не веря своим ушам. — Ты с ума сошёл. Я ничего не шептала. Ты сам ошибся. Я пыталась тебя остановить, но ты не слушал. Ты всегда не слушаешь, потому что ты — самовлюблённый, высокомерный — — Заткнись! — он рванул к ней, схватил за плечи и прижал к стене. Сильно, больно, так, что книги посыпались на пол. — Не смей врать мне. Я знаю, что слышал. Ты что-то сделала. Ты — грязнокровка, ты — никто, ты — самозванка, которая влезла в магию, к которой не имеешь права прикасаться. — Отпусти меня, Малфой, — она попыталась вырваться, но он держал крепко. Пальцы впились в её плечи, наверняка оставляя синяки. — Не отпущу, пока ты не скажешь правду, — он склонил голову, глядя ей в глаза. С такого расстояния она видела каждую трещинку в его радужке — серую, холодную, с вкраплениями стали. — Что ты сделала? Как нам это прекратить? — Я ничего не делала! — она плюнула ему в лицо. В точности как в ту ночь, в библиотеке.       Он не отпустил. Только вытер слюну тыльной стороной ладони, не отводя взгляда. — Ещё раз плюнешь — пожалеешь. — Что ты сделаешь? Ударишь? — она усмехнулась, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Ты уже пробовал. Не помогло.       Он скользнул рукой с её плеча на шею. Не сжал — просто положил ладонь на горло, чувствуя пульс. Большой палец лёг на яремную впадину, остальные — на сонную артерию. — Твоё сердце колотится как у кролика, — сказал он тихо. — Боишься? — Нет, — она сглотнула. Её кадык дёрнулся под его ладонью. — Врёшь, — он нажал чуть сильнее. Не душил — просто давил, напоминая, кто здесь главный. — Я чувствую твой страх. Он воняет. Как пот. Как дешёвые духи. Как ты вся. — А я чувствую твою злость, — прошептала она. — Она горькая. Как полынь. Как твоё дыхание. Как ты сам.       Он замер.       Никто никогда не говорил ему таких слов. Никто не осмеливался. — Ты… — Что я, Малфой? — она подняла подбородок, хотя его рука всё ещё лежала на её горле. — Что я — единственная, кто тебя видит? Кто знает, что ты боишься? Что ты не спишь по ночам? Что ты плачешь, когда никто не видит? — Я не плачу, — прошипел он. — Плачешь, — сказала она. — Я чувствую соль на твоих щеках. Не на моих — на твоих. Сквозь связь. Сквозь магию. Сквозь всю твою дурацкую малфоевскую спесь.       Он отшатнулся.       Буквально отшатнулся — сделал два шага назад, как будто она ударила его. Руки опустил. Лицо стало белым, как пергамент. — Ты врёшь, — сказал он. — Ты не можешь этого знать. — Могу, — она выпрямилась, потирая шею. — И знаю ещё кое-что. То, что ты не хочешь слышать. — Не смей. — Ты ошибся в клятве, Малфой. — Она шагнула к нему. — Не я. Ты. Ты сказал «соединить узы» вместо «разделить кровь». Я слышала. Я тогда поняла это, но не сказала тебе, потому что ненавижу тебя. Потому что хотела, чтобы ты мучился. Потому что ты заслужил каждую секунду этой пытки.       Он смотрел на неё. В его глазах было что-то, чего она не видела раньше. Растерянность. Боль. И — страх. Настоящий, животный страх. — Ты… ты знала всё это время? — спросил он. Голос сел. — Знала и молчала? — Да, — сказала она. — И буду молчать дальше. Сама разберусь. Без тебя. Ты мне не нужен, Малфой. Ты — ошибка, которую я исправлю. Как только найду способ.       Он молчал. Стоял посреди класса, сжимая и разжимая кулаки, и смотрел на неё. Долго. Так долго, что Гермиона начала считать удары своего сердца — и его, потому что они бились в унисон. — Ты — худшее из всего, что создала природа. Ты — грязнокровка с душой Пожирателя. Потому что только Пожиратель способен смотреть, как человек мучается, и молчать. — Ты похитил меня, — она не отвела взгляда. — Ты ударил меня. Ты использовал мою кровь. Ты причинил мне боль. А теперь ты хочешь, чтобы я тебе помогла? Чтобы я сказала: «Ой, Драко, прости, давай дружить»? Не дождёшься. — Я не прошу дружить, — он шагнул к ней. Снова. Снова сократил расстояние до опасного. — Я прошу тебя убраться из моей головы. Исчезнуть. Прекратить быть там, где тебя быть не должно. — Это не я там, это ты здесь, — она ткнула пальцем ему в грудь, туда, где под рёбрами пульсировала связь. — Ты во мне, Малфой. И я в тебе. И никуда мы друг от друга не денемся, пока один из нас не умрёт.       Он схватил её за руку. Сжал запястье — то самое, с ритуальным порезом. Больно. Сильно. — Не говори так, — прошептал он. — Почему? — она не вырывалась.       Смотрела ему в глаза, чувствуя, как его пальцы сжимают её шрам, как его пульс бьётся в такт её, как его дыхание сбивается — точно так же, как её. — Боишься, что я права?       Он отпустил её руку. Отступил. Развернулся и вышел из класса, не сказав ни слова. Гермиона осталась одна.       Она стояла посреди разбросанных книг, потирая запястье, и чувствовала, как дрожат колени. Не от страха. От чего-то другого. От того, что она не могла назвать.       В груди пульсировало. Чужое сердце билось где-то там, в темноте коридора, удаляясь, замирая, но не исчезая.       Она медленно опустилась на пол, прислонилась спиной к стене и закрыла глаза.       Она ненавидела его. Она должна была ненавидеть его.       Но почему-то, когда он сжимал её запястье, её сердце билось быстрее не от страха.