В отражении будущего

      Уинин врезалась ладонями в сырую землю. Пальцы ушли в мокрую грязь, под ногтем сразу неприятно кольнуло мелким камнем, и только потом вернулся запах. Не свет. Не боль. Не звук. Сначала — запах сырой земли, дыма, лекарственных трав и чего-то металлически-горького, от чего в горле стало сухо так резко, будто она проглотила пепел. Не запах Облачных Глубин. Не снег, не мокрый лес, не чай, не холодная чистота гусуланьских камней. Это был запах места, где слишком долго жили на пределе, где огонь разводили не для уюта, а чтобы не замёрзнуть, травы сушили не для запасов, а потому что болеть перестали иметь право, и сама земля, казалось, давно впитала больше крови, чем дождя. Она открыла глаза. Мир не вращался. Это было плохим знаком. Если бы их выбросило в иллюзию, в сон, в обрывок чужой памяти, всё могло бы плыть, ломаться, распадаться по краям. Но сырая земля под ладонями была слишком настоящей, камни — слишком холодными, туман — тяжёлым и серым. Чёрные склоны уходили вверх неровными зубцами, полугнилые деревья торчали из земли так, будто даже корни здесь когда-то попытались уйти и не смогли, а в тишине уже как будто заранее жили крики, просто ещё не решили начаться. Луаньцзан. Рядом кто-то застонал. — Я официально хочу обратно, — сказал Цзинъи в землю. — А я официально хочу, чтобы ты сначала заткнулся, — выдохнул Цзинь Лин. — Все живы? — голос Сычжуя прозвучал рядом. Уинин повернула голову. Он уже поднимался на ноги. Бледный, с грязью на рукаве, с волосами, выбившимися из причёски, но вымученно собранный — так собираются не потому, что готовы, а потому что если сейчас позволить себе хоть одно лишнее чувство, всё остальное разойдётся по швам. Он быстро пересчитал всех взглядом. Цзинъи — на земле, живой, злой. Цзинь Лин — на колене, уже с рукой на мече. Цзычжэнь — рядом, моргает часто, но дышит ровно. Уинин — тоже здесь. Пятеро. — Все, — сказал Сычжуй. — Хотелось бы поспорить, — пробормотал Цзинъи, садясь. — Но, к сожалению, да. Цзинь Лин резко оглянулся. — Где зеркало? Все замолчали. Уинин опустила взгляд на свои руки. Грязь. Камешки. Мокрая земля под ногтями. Никакого зеркала. — Нет, — сказала она. — Что «нет»? — спросил Цзинъи. — Его нет. Цзинь Лин резко выпрямился. — Как это нет?! — Как предмета, — сказала Уинин, сама ещё слыша, насколько плохо это звучит. — Оно осталось там. — Там — это в будущем? — уточнил Цзычжэнь. — Видимо. Цзинъи медленно поднял руку. — Прекрасно. То есть дверь открылась, выплюнула нас в самый худший могильник в истории и закрылась с другой стороны? — Похоже на то, — сказала Уинин. — Я ненавижу двери. — Ты пять минут назад ненавидел зеркала, — сказал Цзинь Лин. — Они объединились. Сычжуй стоял тихо. Слишком тихо. Цзинь Лин заметил это и, как всегда, выбрал худший возможный способ заботы: — Не стой так. Ты выглядишь так, будто сейчас извинишься перед горой. — Я не… — Он может, — сказал Цзинъи, уже поднимаясь. — Он Сычжуй. Он способен извиниться перед временной аномалией за то, что она его потревожила. Цзычжэнь аккуратно стряхнул грязь с рукава. — Мне кажется, временная аномалия должна извиниться первой. — Спасибо, хоть кто-то здесь разумен, — сказал Цзинъи. — Я не уверен, что это разум, — заметил Цзычжэнь. — Просто вежливость в условиях катастрофы. — Не начинайте, — сказал Цзинь Лин. — Ты сам начал, — возмутился Цзинъи. — Я сказал одно предложение! — У тебя каждое предложение звучит как начало драки. — Потому что ты отвечаешь так, будто напрашиваешься. — Я отвечаю так, будто нас только что выкинуло в прошлое! — Это не повод орать. — Это лучший повод орать! — Тихо, — сказал Сычжуй. Все четверо замолчали. Даже Цзинь Лин. Это было хуже, чем если бы он повысил голос. Сычжуй сказал тихо, ровно, почти мягко — и в этой мягкости держалось так много усилия, что спор просто рассыпался. Уинин медленно поднялась. Тело отозвалось не болью, а неприятной пустотой после резкого рывка: будто её выдернули из одного воздуха и сунули в другой, не дав времени вдохнуть между ними. Она ещё раз посмотрела на свои пустые руки. Двери назад не было. Ничего не было. Только они, грязь, Луаньцзан и чужое прошлое, которое уже слишком сильно пахло настоящим. — Не двигайтесь далеко, — сказала она. — Сначала смотрим, что именно перенеслось вместе с нами. Цзинъи посмотрел на неё так, будто очень хотел спорить, но ещё не придумал достаточно хороший аргумент. — Что ещё могло перенестись? — Всё, что не хочет, чтобы мы ушли. Он закрыл рот. — Отлично, — сказал Цзинь Лин. — Просто прекрасно. Я всё ещё не понимаю, почему это произошло именно с нами. — Потому что ты влез, — сказала Уинин. — Я не влез, я… — Влез, — спокойно подтвердил Сычжуй. Цзинь Лин посмотрел на него так, будто искал предательство в лице человека, который обычно предавал слишком мягко, чтобы на него можно было нормально разозлиться. — И ты туда же? — Ты буквально схватил Цзинъи за рукав, — тихо напомнил Цзычжэнь. — Это было трогательно. — Я не трогательно его схватил. Я не дал ему исчезнуть! — Это всё ещё трогательно, — сказал Цзинъи. — Ты вообще молчи, я тебя спасал. — От твоего спасения у меня теперь болит плечо. — Было бы лучше, если бы болело уже в прошлом без меня? Цзинъи открыл рот. Закрыл. — Ладно, это было бы хуже. Уинин закрыла глаза на одно дыхание. Мир лопнул, время вывернуло их на Луаньцзан, они стояли посреди места, куда нормальные люди не хотели попадать даже в легендах, а эти всё равно умудрялись звучать как живые люди. Это помогло. — Тихо, — сказала она уже мягче. — Послушайте. Они замолчали не сразу, но достаточно быстро. Сначала был только туман. Потом — далёкое потрескивание огня. Потом — кашель. Сухой, надсадный, человеческий. И почти сразу после него — короткий детский смех. Сычжуй застыл. Не резко. Не красиво. Просто весь воздух, который ещё оставался в нём, будто остановился на полпути. Цзинъи повернул к нему голову первым. — Сычжуй… Сычжуй не ответил. Между тёмными камнями и полугнилыми деревьями виднелась жизнь: куски ткани, натянутые как крыши, дымок от костра, развешанные пучки трав, низкие укрытия, следы босых ног и старых подошв в грязи. У одного камня валялась детская тряпичная игрушка, нелепая, выцветшая, с криво пришитой головой. Это был не «мрачный могильник» из рассказов. Это было хуже. Это было место, где люди пытались жить. — О боги, — очень тихо сказал Цзычжэнь. — Не сейчас, — автоматически отозвался Цзинь Лин, но уже без злости. Сычжуй сделал шаг вперёд. Уинин схватила его за запястье. Он дёрнулся, но не от раздражения — скорее так, будто на мгновение вообще забыл, что у него есть тело, а кто-то грубо вернул ему это знание. — Не так, — сказала она тихо. Сычжуй посмотрел на неё. Смотрел прямо, но будто не видел. — Там люди. — Да. — Там… Он не договорил. Цзинъи уже стоял рядом с другой стороны. — Сычжуй. Только имя. Без «не надо», без «остановись», без просьбы. Сычжуй вдохнул. Выдохнул. Пальцы Уинин всё ещё держали его запястье. Она отпустила не сразу, а когда он сам чуть опустил руку. — Сначала понимаем, когда мы, — сказала она. — Потом идём. — А если уже поздно? — спросил он. Голос у него был ровный. Слишком ровный. — Тогда тем более не бежим вслепую, — сказал Цзинь Лин. Сычжуй повернулся к нему. Цзинь Лин нахмурился сильнее. — Что? Я тоже иногда говорю разумные вещи. — Иногда, — подтвердил Цзинъи. — Ты хочешь, чтобы я пожалел, что тебя схватил? — Нет. Цзычжэнь смотрел на укрытия впереди. — Кто-то идёт. Они все замерли одновременно. Из-за низкого склона раздался шорох. Небольшой, осторожный, почти звериный — и через миг из-за камня выглянул ребёнок. Маленький. Растрёпанный. С круглым лицом, на котором ещё не было ничего от будущей сдержанной красоты Сычжуя, но уже было это особенное чистое, живое, очень внимательное выражение, которое невозможно не узнать, если ты хоть раз видел его взрослым. А-Юань. Он смотрел на них не испуганно. Настороженно. С тем детским любопытством, которое само по себе опаснее крика, потому что дети часто подходят ближе, чем следует. Сычжуй перестал дышать. А-Юань наклонил голову и заметил мечи. Блеск металла не напугал его. Наоборот, лицо сразу оживилось. — Месъ! Цзинъи зажал себе рот ладонью с таким лицом, будто ещё секунда — и он издаст звук, который разрушит всё. Сычжуй сделал полшага. Уинин даже не успела его остановить второй раз. Это сделал Цзинъи. Просто поймал его за рукав. Сычжуй не посмотрел на него. — Это А-Юань. — Мы знаем, — сказал Цзинъи глухо. — Он… — Мы знаем. А-Юань уже собирался подойти сам, искренне не понимая, почему все внезапно стали такими неподвижными, но в этот момент из-за поворота вышел человек. Вэй Усянь. Не воспоминание. Не легенда. Не имя, которое слишком долго носили как чужое проклятие. Живой Вэй Усянь стоял на Луаньцзан с уставшим лицом человека, который не спал нормально уже слишком давно, с тенью иронии на губах и с тем особенным выражением во взгляде, которое бывает у людей, привыкших встречать мир раньше, чем он ударит. Он увидел их сразу. В нём не было ни секунды детской паузы. Чужие. Вэй Усянь шагнул вперёд, загораживая ребёнка собой почти лениво, но слишком точно, чтобы это можно было принять за случайность. — Ну надо же, — сказал он, и голос его был лёгким ровно настолько, чтобы сразу стало ясно: это не лёгкость, а оружие. — А я уж думал, сегодня будет тихий день. Пауза вышла слишком хрупкой. Никто не был готов к живому Старейшине Илин прямо сейчас. Цзинъи, разумеется, разрушил её первым. — Это правда он, — выдохнул он слишком громко. Цзинь Лин прошипел: — Поздравляю, ты гений. Цзычжэнь, бледный как полотно, зачем-то поклонился. — Старший Вэй. Цзинь Лин дёрнулся. — Ты зачем кланяешься?! — Я растерялся! — Ты поклонился Старейшине Илин посреди Луаньцзана! — Вежливость ещё никого не убивала! — Нас сейчас убьёт не вежливость! — Молчите, — сказал Сычжуй. И опять слишком тихо. Вэй Усянь поднял бровь. — Какая очаровательная группа. Итак, кто вы и почему смотрите на меня так, будто у всех пятерых коллективный приступ паники? Сычжуй шагнул вперёд. Не далеко. Достаточно, чтобы Цзинъи снова сжал его рукав. — Вы должны нас выслушать. Почти одновременно с ним Цзинь Лин сказал: — Мы из будущего. Цзинъи: — Вы умрёте. Цзычжэнь: — Но не если мы успеем всё исправить. Цзинь Лин резко повернулся к Цзинъи. — Зачем ты начал с этого?! — Я запаниковал! — Ты всегда паникуешь вслух! — А ты что сказал?! — Я сказал правду! — Ты сказал «мы из будущего» человеку с флейтой на горе трупов! — Это лучше, чем «вы умрёте»! — Замолчите все, — сказала Уинин. Поздно. Вэй Усянь медленно перевёл взгляд по всем их лицам. И от этого стало действительно страшно. Не потому что он разозлился. Не потому что не поверил. А потому что его лицо стало слишком спокойным. — А-Юань, — сказал он, не сводя с них глаз, — зайди внутрь. Ребёнок надулся. Явно хотел остаться и посмотреть на странных новых людей, которые так интересно портили день, но тон был такой, что даже он понял: спорить сейчас нельзя. Он послушно исчез за куском ткани. Вэй Усянь сделал ещё шаг вперёд. — Хорошо, — сказал он. — Теперь ещё раз. Медленно. И желательно в таком порядке, чтобы я не решил, что вы все одновременно съехали с ума на одной горе. Уинин медленно выдохнула. Цзинъи всё ещё держал Сычжуя за рукав. Сычжуй смотрел туда, куда ушёл ребёнок. Цзинь Лин стоял с лицом человека, которого одновременно тошнит, трясёт и бесит сам факт собственного существования. Цзычжэнь был необычно тих — и, кажется, всё ещё переживал, что поклонился не вовремя. Двери назад не было. И доказательства тоже. Уинин шагнула вперёд. — Нас пятеро, — сказала она ровно. — Мы действительно не отсюда. И не из этого времени. Вэй Усянь посмотрел на неё. — Смелое начало. — Вы можете не верить прямо сейчас. Это разумно. — О, спасибо за разрешение. — Но если вы прогоните нас сразу, вы упустите слишком много из того, что касается вас, А-Юаня, Луаньцзан и того, что будет дальше. Вэй Усянь улыбнулся. Совсем чуть-чуть. Совсем нехорошо. — А если я не люблю загадочных детей с дурными манерами? — Тогда вам особенно не понравится продолжение. Цзинъи едва не задохнулся от того, что она действительно это сказала. Вэй Усянь посмотрел на неё ещё мгновение, потом перевёл взгляд на остальных. — Ладно. Уже интереснее. А ты у нас, значит, отвечаешь за системную катастрофу после общей? — К сожалению. — Прекрасно. Тогда систематизируй. Уинин посмотрела на четверых. Не все сразу. Сначала на Сычжуя — слишком бледного, слишком тихого, слишком близкого к тому, чтобы пойти к ребёнку и уже никогда не вернуться в обычный разговор. Потом на Цзинъи, который держал его так крепко, будто собственными пальцами мог удержать всё время от падения. На Цзинь Лина, злого до дрожи, потому что злость была единственным способом не показать, что его тоже трясло. На Цзычжэня, у которого в глазах уже стояли слёзы — не крупные, не театральные, а злые от того, что он впервые увидел не красивую историю, а место, где люди кашляли за тонкой тканью. Она отступила на полшага в сторону. — Они скажут то, чего не могли знать просто так, — сказала она. — Потом вы решите, слушать ли дальше. Вэй Усянь чуть склонил голову. — Они? — Да. Уинин не стала добавлять, что сама знала Луаньцзан только как легенду, и легенды сейчас стояли в грязи слишком бесполезными. Это и так было видно по тому, как она замолчала. Сычжуй поднял взгляд. Слишком медленно. Слишком осторожно. — У вас в комнате, — сказал он, и голос у него ещё не до конца слушался, — спрятан детский мешочек с сушёными ягодами. А-Юань плачет, если не находит его. Улыбка на лице Вэй Усяня не исчезла. Но стала неподвижной. Цзинь Лин заговорил следующим. Резко, будто прыгнул через пропасть, пока не успел передумать: — В вашей комнате в Пристани Лотоса на основании кровати вырезаны два целующихся кролика. Вэй Усянь моргнул. — Это уже грубо. — Вы сейчас разрабатываете компас зла, — сказал Цзычжэнь тише. — Тот, что будет указывать на местоположение тёмных существ. Цзинъи опустил ладонь от лица. — И вы потом купите осла. Цзинь Лин повернулся к нему с ужасом. — Это сейчас важно?! — Я растерялся! — Осла? — переспросил Вэй Усянь. — Не сейчас, — одновременно сказали Сычжуй, Цзинь Лин и Цзычжэнь. Цзинъи обиженно посмотрел на всех троих. — Между прочим, осёл очень доказательный. — Осёл ещё не существует, — сказал Цзинь Лин. — Но будет! — Это ужасная линия защиты. На миг даже Вэй Усянь посмотрел так, будто ему стало любопытно вопреки здравому смыслу. Сычжуй сжал пальцы. — Вы хотели купить его раньше. Но Вэнь Цин разозлилась и сказала, что вам сейчас важнее редиска. Вы сначала расстроились, а потом старший дядюшка сделал вам вино. Из местных вещей. Вэй Усянь больше не улыбался. Где-то за тканевым укрытием снова кашлянули. Дым от костра тянулся вверх тонкой неровной полосой, и в тумане он казался почти чёрным. — Мешочек с ягодами мог увидеть кто-то здесь, — сказал Вэй Усянь тихо. — Кроликов могли рассказать. Компас… ладно, компас неприятнее. Осёл — вообще не знаю, что с ним делать. — Вот видите, — пробормотал Цзинъи. — Доказательный. — Но это всё ещё можно объяснить, — сказал Вэй Усянь. Сычжуй посмотрел на укрытие, где исчез А-Юань. Цзинъи всё ещё держал его за рукав. На этот раз Сычжуй не пытался высвободиться. — Он вырастет, — сказал он. Вэй Усянь не сразу понял. Или понял слишком быстро, но не позволил этому отразиться на лице. — Кто? Сычжуй поднял глаза полностью. — А-Юань. Воздух вокруг них стал плотнее. Вэй Усянь медленно повернул голову туда, где скрылся ребёнок, но сам не сдвинулся с места. Пальцы его правой руки чуть дрогнули, будто он хотел поднять их к флейте, но передумал. — И что, — сказал он наконец, — станет с ним? Цзинъи вдохнул слишком резко. Цзинь Лин посмотрел в сторону. Цзычжэнь опустил глаза. Сычжуй молчал. На этот раз никто не бросился отвечать вместо него. Даже Уинин. Слова стояли между ними так тяжело, что любой лишний звук мог сделать их неправильными. Где-то за укрытием А-Юань что-то пробормотал — детски невнятно, недовольно, наверное, жалуясь на то, что его отправили внутрь в самый интересный момент, — и Сычжуй вздрогнул так мелко, что это можно было бы пропустить, если бы все четверо уже не смотрели на него. Цзинъи крепче сжал его рукав. Не потянул назад. Не остановил. Просто был здесь. Цзинь Лин смотрел в сторону, но плечи у него стали каменными, и пальцы на рукояти меча побелели. Он, наверное, хотел сказать что-то злое. Что-нибудь резкое, колючее, достаточно неправильное, чтобы сцена снова стала выносимой. Но рот у него не открылся. Цзычжэнь стоял тихо, почти беззвучно, и на лице у него было выражение человека, который всю жизнь верил, что любовь в историях делает трагедии красивее, а потом увидел ребёнка на горе, где красота не спасала никого. Сычжуй наконец вдохнул. — Живым, — сказал он. Вэй Усянь закрыл глаза. На одно дыхание. Так быстро, что если бы они не смотрели на него всеми своими испуганными, невозможными глазами, можно было бы решить, что этого не случилось. Когда он открыл их снова, выражение стало почти прежним. Почти. — Этого мало, — сказал он. — Да, — ответил Сычжуй. — Этого слишком мало. — Да. — Ты говоришь так, будто знаешь. Сычжуй не отвёл взгляда. Цзинъи всё ещё держал его за рукав. — Знаю. Вэй Усянь смотрел на него слишком долго. На лобную ленту. На лицо. На то, как Цзинъи стоит рядом и даже не пытается притвориться, что случайно держит его. На Цзинь Лина, который слишком злится, чтобы не бояться. На Цзычжэня, у которого в глазах стояло то самое бессильное сострадание, от которого сильнее всего хотелось отвернуться. На Уинин, отошедшую в сторону и молча оставившую эту боль тем, кто принёс её с собой. Из-за ткани снова донёсся кашель. Потом голос Вэнь Цин — раздражённый, усталый, живой: — Вэй Усянь? Что там опять? А-Юань что-то сказал следом. Невнятно. Обидчиво. Слово разобрать было нельзя, но тон был абсолютно понятен. Вэй Усянь медленно выдохнул. — Заходите. Никто не пошевелился сразу. Не «убирайтесь». Не «докажите». Не «я вам не верю». Заходите. Вэй Усянь отступил первым, не поворачиваясь к ним спиной полностью. Ткань у входа шевельнулась от ветра; за ней на мгновение стало видно тёплое, неровное пятно огня, низкую тень человека у очага, развешанные травы и маленькую детскую руку, которая тут же исчезла, когда кто-то внутри тихо шикнул. Сычжуй сделал первый шаг. Цзинъи не отпустил его рукав. Цзинь Лин пошёл следом, всё ещё глядя так, будто ненавидит слово «живым» за то, что оно оказалось слишком маленьким для всего, что хотелось спросить. Цзычжэнь поднял с земли выпавшую у входа тряпичную игрушку и осторожно положил её на камень у ткани. Уинин вошла последней.