В отражении будущего

После ночи комната так и не стала снова комнатой.       Она была лазаретом, штабом, местом преступления и семейной катастрофой одновременно.       У двери стояли люди Не. У окна — адепт Цзян, которого Цзян Чэн поставил туда с таким видом, будто само окно могло встать и сбежать. Вэнь Цин переходила от одного раненого к другому и одним взглядом заставляла молчать даже тех, кто ещё не успел открыть рот.       Цзинь Лин лежал на боку, мрачно терпя повторную перевязку.       Чжэнь сидел рядом с перевязанной рукой и пытался делать вид, что его не качает.       Цзинъи сидел у стены с повязкой на щеке, слишком тихий для себя самого.       Лань Хэ молчал рядом с Уинин, уже перевязанный, бледный, но всё ещё настолько собранный, что хотелось одновременно восхищаться им и ударить подушкой.       А Вэй Усянь сидел у стены.       Слишком прямо.       Слишком бодро.       И слишком явно морщился каждый раз, когда утренний свет сдвигался по полу ближе к его лицу.       Лань Ванцзи заметил это первым.       Конечно.       Он вообще, казалось, этой ночью больше не смотрел ни на что иначе, чем через Вэй Усяня. Свет, звук, чужие голоса, движение у двери — всё проходило через один вопрос: не станет ли ему хуже?       Вэй Усянь попытался улыбнуться.       — Лань Чжань, если ты будешь смотреть так долго, я начну думать, что наконец стал красивее обычного.       Лань Ванцзи не ответил.       Это было плохо.       Когда Лань Ванцзи отвечал “мгм”, было нормально. Когда говорил “нет”, было терпимо. Когда молча ставил чай, поправлял рукав или закрывал от света, это ещё можно было обернуть в шутку.       А когда он молчал совсем — Вэй Усяню становилось неуютно.       И немного страшно.       Не за себя.       За него.       Вэнь Цин, не оборачиваясь, сказала:       — Свет ему режет глаза. Уведите его в тёмный угол, пока он не начал убеждать всех, что у него голова болит исключительно из-за вашей коллективной тревоги.       Вэй Усянь тут же оживился:       — Госпожа Вэнь, какое точное понимание моей души.       — У меня точное понимание сотрясений. Душу оставь кому-нибудь с большей выносливостью.       Цзян Чэн хмыкнул.       — То есть никому.       — А-Чэн, — мягко сказала Яньли.       Цзян Чэн сразу отвернулся.       — Что? Я почти молчал.       Лань Ванцзи уже поднялся.       — Вэй Ин.       — Я могу сам.       — Нет.       — Лань Чжань, там три шага.       — Два.       — Вот видишь? Ещё проще.       Лань Ванцзи посмотрел на него.       Вэй Усянь вздохнул.       — Хорошо. Но если я буду выглядеть слишком жалко, ты никому не расскажешь.       — Мгм.       — Это “да, не расскажу” или “да, выглядишь жалко”?       — Иди.       — Жестокий.       Он всё-таки попытался подняться сам.       И почти сразу понял, что это была ошибка.       Комната качнулась.       Не сильно. Но достаточно, чтобы пол на мгновение стал похож на палубу, а свет — на тонкий нож, воткнутый прямо за глаза.       Лань Ванцзи подхватил его прежде, чем кто-либо ещё успел даже вдохнуть.       Не резко.       Точно.       Одна рука легла Вэй Усяню под локоть, другая — за спину. Не как помощь больному гостю. Скорее как молчаливое заявление: дальше он идёт только через меня.       Вэй Усянь замер на полвдоха.       Потом тихо сказал:       — Я же говорил, слишком жалко.       Лань Ванцзи ответил:       — Нет.       И повёл его к затемнённому углу за ширмой.       Ширма была высокая, с вышитыми пионами. Слишком богатая, слишком цзиньская, слишком неуместная после ночи. Но за ней действительно было темнее. Свет от окна туда почти не доставал, а шум комнаты становился глуше, будто весь мир отступил на несколько шагов и теперь вынужден был говорить вполголоса.       Лань Ванцзи усадил Вэй Усяня на низкую скамью у стены.       Потом опустился рядом.       Не напротив.       Рядом.       Так близко, что край его белого рукава лёг поверх чёрной ткани Вэй Усяня.       И не убрал.       За ширмой было достаточно темно, чтобы остальные не видели всего. Но недостаточно далеко, чтобы это стало тайной.       Это было очень по-ланьчжаньски.       Не выставлять напоказ.       Не прятать.       Просто быть рядом так, как необходимо.       Вэй Усянь заметил.       Конечно заметил.       — Лань Чжань?       Лань Ванцзи поднял руку.       Очень осторожно.       Пальцы коснулись края повязки у виска Вэй Усяня. Не самой раны — рядом. Так, будто даже воздух вокруг неё мог причинить боль, если потревожить его небрежно.       Вэй Усянь хотел пошутить.       Правда хотел.       Что-то вроде: “Ханьгуан-цзюнь, если продолжишь так нежно трогать, я могу неправильно понять”. Или: “Ох, оказывается, удар по голове имеет свои преимущества”.       Но слова застряли.       Потому что Лань Ванцзи смотрел на него так, словно всё ещё слышал тот глухой удар.       Снова.       И снова.       И снова.       — Я жив, — тихо сказал Вэй Усянь.       Лань Ванцзи закрыл глаза.       На один вдох.       Потом открыл.       — Знаю.       Голос был ровным.       Почти.       Вэй Усянь услышал это “почти” и сразу перестал улыбаться.       Он медленно поднял руку и накрыл пальцы Лань Ванцзи своими.       — Лань Чжань.       Тот не отнял руки.       Наоборот — едва заметно повернул ладонь, позволяя Вэй Усяню удержать её удобнее.       Это было слишком.       И слишком мало.       За ширмой всё ещё были слышны остальные. Вэнь Цин сказала что-то резкое Цзинь Лину. Цзян Чэн раздражённо ответил кому-то у двери. Цзинъи тихо спорил с Лань Хэ — наверное, пытался убедить его, что у самого Цзинъи “лицо вообще почти не болит”.       Мир не исчез.       Просто стал дальше.       А Лань Ванцзи сидел рядом — белый, неподвижный, безупречно собранный для всех остальных.       И совершенно разбитый там, куда никому, кроме Вэй Усяня, не было позволено смотреть.       — Эй, — Вэй Усянь попытался сделать голос легче. Не легкомысленным. Просто живым. — Ханьгуан-цзюнь. Я же обещал, что не буду вставать. Разве это не достойно награды?       Лань Ванцзи посмотрел на него.       — Какой?       Вэй Усянь моргнул.       Вот это было опасно.       Когда Лань Ванцзи принимал шутку буквально, всегда становилось слишком легко провалиться в собственную смелость и разбить себе нос об откровенность.       — Ну, — протянул он, пытаясь вернуть прежний тон. — Например, можно не заставлять меня пить этот ужасно правильный чай.       — Нет.       — Жестокий.       — Пей.       Лань Ванцзи взял чашку, которую принёс с собой, и поднёс ему.       Вэй Усянь посмотрел на чай, потом на Лань Ванцзи, потом снова на чай.       — Я вообще-то могу сам.       — Руки дрожат.       Вэй Усянь замер.       Он не думал, что это заметно.       Дрожали не сильно. Так, мелко, неприятно, будто тело ещё не решило, что опасность прошла. Он уже спрятал одну ладонь в рукав, вторую держал на колене слишком расслабленно, чтобы никто не понял.       Лань Ванцзи понял.       Конечно.       — Лань Чжань, — Вэй Усянь усмехнулся тише. — Иногда мне кажется, ты видишь слишком много.       — Только тебя.       Вэй Усянь не сразу вдохнул.       Вот так.       Тихо.       Без украшений.       Без попытки быть красивым.       И именно поэтому — прямо в сердце.       Он отвёл взгляд первым.       Неловко. Почти мальчишески.       — Ты… — он кашлянул. — Ты сейчас становишься опаснее Вэнь Цин. Она хотя бы иглами угрожает. А ты просто говоришь такое, и человек уже не может сопротивляться.       Лань Ванцзи чуть наклонил чашку.       — Пей.       Вэй Усянь послушно отпил.       Чай был тёплый.       Горьковатый.       Правильный настолько, что хотелось возмутиться из принципа.       Но пальцы Лань Ванцзи держали чашку крепко, и Вэй Усянь вдруг понял, что дело не в чае. Не в лекарстве. Не даже в сотрясении.       Лань Ванцзи нужно было что-то делать руками.       Держать чашку. Поправлять повязку. Закрывать от света. Проверять дыхание. Давать указания. Удерживать рядом.       Потому что иначе эти руки могли вспомнить, что секунду назад почти не успели.       Вэй Усянь осторожно опустил ладонь на его запястье.       — Ты успел.       Лань Ванцзи замер.       — Нет.       Вэй Усянь сжал его запястье чуть крепче.       — Успел.       — Тебя ударили.       — А потом ты не дал мне упасть.       Лань Ванцзи посмотрел на него, и на миг всё его лицо стало таким открытым, что Вэй Усяню захотелось закрыть его от мира собственными руками.       Странное желание.       Собственническое.       Почти злое.       Не трогайте.       Не смотрите.       Это моё.       Этот человек, который кажется всем холодным нефритом, а на самом деле сейчас держится за чашку так, будто она может удержать его самого.       Мой.       Вэй Усянь тихо выдохнул.       — Лань Чжань, иди ближе.       Лань Ванцзи уже сидел близко.       Очень близко.       Но всё равно послушно придвинулся.       Вэй Усянь поднял руку, поморщился от головокружения, и Лань Ванцзи сразу подался к нему.       — Не двигайся.       — Тогда сам, — пробормотал Вэй Усянь.       — Что?       — Наклонись.       Лань Ванцзи замер.       На одно короткое мгновение в нём мелькнула та самая неловкость, которую Вэй Усянь любил почти неприлично сильно. Не смущение юноши. Нет. Лань Ванцзи давно уже не был мальчиком, который не знал, куда деть взгляд.       Это была другая неловкость.       Осторожность человека, которому наконец позволили взять то, чего он давно хотел, но он всё ещё боялся сделать больно.       Вэй Усянь улыбнулся чуть-чуть.       — Ханьгуан-цзюнь, неужели ты сейчас испугался больного человека?       Лань Ванцзи наклонился.       — Тебя.       Вэй Усянь замолчал.       Лань Ванцзи сказал это совсем тихо.       Почти в его дыхание.       — Я испугался за тебя.       Вэй Усянь поднял руку и коснулся его щеки.       Пальцы всё ещё дрожали.       Теперь скрывать было бессмысленно.       Лань Ванцзи сразу накрыл его руку своей, прижал к лицу — не сильно, но так, будто не собирался отпускать без причины.       Вэй Усянь почувствовал тепло его кожи.       И внезапно вся комната — кровь, дым, пустая шкатулка, грядущий совет, украденная рукопись — отступила куда-то за край мира.       Осталось только это.       Тёплая ладонь.       Белый рукав поверх чёрного.       Глаза Лань Ванцзи, в которых было так много невысказанного, что любые слова казались грубыми.       — Я здесь, — сказал Вэй Усянь.       Лань Ванцзи смотрел на него.       — Будь.       Сердце Вэй Усяня болезненно сжалось.       Не “оставайся”.       Не “не уходи”.       Будь.       Как самое простое и невозможное желание.       Как просьба, которую Лань Ванцзи, наверное, носил слишком долго, прежде чем позволил ей стать звуком.       Вэй Усянь вдруг понял, что сейчас не сможет отшутиться.       Не от этого.       Он скользнул пальцами к вороту Лань Ванцзи и потянул чуть ближе.       — Буду.       Лань Ванцзи закрыл глаза.       И аккуратно, почти невесомо коснулся лбом его лба.       Не раной.       Чуть ниже, осторожно, выверяя расстояние так, будто это была самая сложная техника в мире.       Вэй Усянь тихо рассмеялся.       Смех тут же отдался болью в голове, и он поморщился.       Лань Ванцзи сразу отстранился.       — Больно?       — Нет-нет, — быстро сказал Вэй Усянь. Потом, увидев взгляд, поправился: — Ладно, да. Немного. Но не уходи.       Лань Ванцзи замер.       Вэй Усянь сам услышал, как это прозвучало.       Слишком честно.       Слишком прямо.       В другой день он бы тут же добавил шутку. Что-нибудь шумное, дерзкое, спасающее.       Сейчас не добавил.       Лань Ванцзи снова сел ближе.       — Не уйду.       Вэй Усянь слабо улыбнулся.       — Даже если я стану ужасным пациентом?       — Уже.       — Как быстро ты меня предал.       — Не предам.       Слова легли между ними тихо.       Без клятвы.       И потому — сильнее клятвы.       Вэй Усянь посмотрел на него.       Долго.       Потом вдруг потянулся и уткнулся лбом в плечо Лань Ванцзи. Не красиво. Не изящно. Скорее как человек, у которого болит голова, сердце и гордость одновременно, и он наконец выбрал, где всё это можно положить.       Лань Ванцзи застыл только на миг.       Потом его рука легла Вэй Усяню на спину.       Не обнял сразу крепко.       Сначала осторожно.       Потом, когда Вэй Усянь не отстранился, чуть сильнее.       И в этом “чуть” было столько собственничества, что Вэй Усянь почти улыбнулся в ткань его одежды.       Вот он.       Ханьгуан-цзюнь.       Правильный, сдержанный, безупречный.       И при этом держит так, будто весь мир может подождать за ширмой, потому что этот человек сейчас его.       И только его.       — Лань Чжань, — пробормотал Вэй Усянь.       — Мгм.       — Если кто-нибудь заглянет, твоя репутация строгого и неприступного человека пострадает.       — Пусть.       Вэй Усянь поднял голову ровно настолько, чтобы посмотреть на него.       — Ого.       Лань Ванцзи спокойно поправил ему прядь волос, убирая её от повязки.       — Моя.       Вэй Усянь перестал дышать.       Совсем ненадолго.       Но достаточно, чтобы Лань Ванцзи заметил и тут же напрягся.       — Больно?       — Нет, — сказал Вэй Усянь, и на этот раз это была правда. — Просто… Лань Чжань, ты сейчас сказал это вслух.       Лань Ванцзи посмотрел на него.       Неловкость мелькнула почти незаметно.       Но не сожаление.       — Мгм.       Вэй Усянь медленно улыбнулся.       Мягко.       Так, как улыбался редко, потому что такая улыбка ничего не прятала.       — Тогда и ты мой.       Лань Ванцзи снова закрыл глаза.       Будто эти слова были не новостью, а домом, до которого он слишком долго шёл.       — Мгм.       Вэй Усянь тихо рассмеялся.       На этот раз осторожнее.       — Какой сдержанный восторг.       Лань Ванцзи открыл глаза.       — Очень.       Вэй Усянь снова уткнулся ему в плечо.       — Невозможно с тобой.       — Мгм.       — Это не согласие.       — Согласие.       — Ты становишься дерзким.       — С тобой.       И снова — прямо в сердце.       Вэй Усянь закрыл глаза.       Голова всё ещё болела. Рукопись всё ещё была украдена. Через час их ждал совет, скандал, чужие обвинения, очередная попытка превратить кровь в удобную версию событий.       Но сейчас Лань Ванцзи держал его.       И мир, как бы ни старался, не мог немедленно забрать это обратно.       За ширмой тихо скрипнула половица.       Вэй Усянь открыл один глаз.       На краю ширмы стоял Цзинъи.       С повязкой на щеке, бледный, всё ещё слишком виноватый. Он явно пришёл что-то сказать, но теперь застыл, увидев их, и выглядел так, будто стал свидетелем чего-то настолько священного и неловкого одновременно, что мозг отказался выбирать реакцию.       Вэй Усянь уже почти отстранился по привычке.       Лань Ванцзи не позволил.       Рука на его спине осталась там же.       Спокойно.       Без вызова.       Но совершенно ясно.       Не прячется.       Не отпускает.       Цзинъи моргнул.       Потом очень тихо сказал:       — Я… потом зайду.       Вэй Усянь попытался улыбнуться:       — Эй, Лань И, если это что-то важное—       — Нет, — быстро сказал Цзинъи. Потом сглотнул. — То есть да. Но не важнее.       Он опустил взгляд.       И добавил уже совсем тихо:       — Учитель Вэй… не вставайте, хорошо?       Вэй Усянь замолчал.       Лань Ванцзи посмотрел на Цзинъи.       Не строго.       Почти мягко.       — Хорошо.       Цзинъи кивнул.       И ушёл.       Очень быстро.       Но ширму за собой не задел.       Осторожно.       Вэй Усянь долго смотрел туда, где он стоял.       Потом тихо сказал:       — Они правда выросли в таком мире, где должны просить взрослых не вставать после удара по голове.       Лань Ванцзи молчал.       Но рука на спине Вэй Усяня стала тяжелее.       Вэй Усянь повернул голову к нему.       — Мы изменим это.       Лань Ванцзи посмотрел на него.       Взгляд всё ещё был полон страха.       Но теперь в нём было и другое.       Решимость.       Та самая, от которой горы могли бы сдвинуться, если бы стояли между ним и Вэй Усянем.       — Мгм.       Вэй Усянь улыбнулся.       — Но сначала я посижу.       Лань Ванцзи чуть заметно выдохнул.       Почти облегчённо.       — Хорошо.       — И, возможно, выпью чай.       — Хорошо.       — И, возможно, позволю тебе смотреть на меня так, будто я твой самый ужасный, самый проблемный и самый любимый пациент.       Лань Ванцзи ответил не сразу.       Потом тихо сказал:       — Не “будто”.       Вэй Усянь почувствовал, как собственное сердце сдалось окончательно.       — Лань Чжань, — прошептал он. — Ты сегодня меня добьёшь.       Лань Ванцзи накрыл его руку своей.       Тёплой.       Твёрдой.       Здесь.       — Не позволю.

***

      Цзинъи вернулся из-за ширмы с таким лицом, будто только что увидел запретный текст из закрытого раздела библиотеки Лань.       Очень важный.       Очень непонятный.       И, возможно, опасный для психики.       Он остановился возле стены, сел рядом с Лань Хэ и несколько вдохов молчал.       Это сразу насторожило всех.       Цзинь Лин, лежавший на боку и изо всех сил делавший вид, что не следит за каждым движением в комнате, прищурился.       — Что у тебя с лицом?       Цзинъи медленно повернул к нему голову.       — Я видел кое-что.       Цзинь Лин сразу напрягся.       — Ещё одного нападавшего?       — Хуже.       Чжэнь, сидевший между ними с перевязанной рукой, осторожно спросил:       — Что может быть хуже ещё одного нападавшего?       Цзинъи посмотрел на него так, будто тот задал великий философский вопрос.       — Чужая личная жизнь.       Лань Хэ закрыл глаза.       Очень медленно.       Так, как человек, который уже понял, куда идёт разговор, и внутренне приготовился умереть достойно.       Цзинь Лин нахмурился.       — Что?       Цзинъи подался ближе и понизил голос. Плохо. То есть формально понизил, но услышали всё равно все в радиусе трёх столов, одной ширмы и половины Цзян Чэна.       — Учитель Вэй и Ханьгуан-цзюнь.       Чжэнь моргнул.       — А что с ними?       Цзинъи уставился на него.       — Вот именно!       Цзинь Лин раздражённо выдохнул.       — Ты можешь говорить как нормальный человек?       — Я пытаюсь говорить как травмированный свидетель.       — Ты свидетель чего?       Цзинъи открыл рот.       Закрыл.       Потом резко повернулся к Лань Хэ.       — Хэ, они уже вместе или нет?       Лань Хэ не открыл глаз.       — Лань И.       — Это не ответ.       — Это предупреждение.       — Я ранен. Меня нельзя предупреждать.       Цзинь Лин мрачно сказал:       — Тебя можно добить.       — Вот видишь? Он тоже хочет знать, просто выражает это уродливо.       — Я не хочу знать!       Чжэнь мягко посмотрел на него.       — Хочешь.       Цзинь Лин резко повернулся.       — Не предавай меня своей добротой.       Чжэнь почти улыбнулся.       — Прости.       Уинин, сидевшая чуть в стороне и до этого молча перебирающая в голове всё, что они знали о воре, подняла взгляд.       — Мне кажется, это не самый срочный вопрос.       Цзинъи тут же повернулся к ней.       — Госпожа Чжоу, при всём уважении, это вопрос, который двадцать лет стоял в очереди.       Цзинь Лин открыл рот.       Потом понял, что возразить нечем, и закрыл.       Лань Хэ тихо вздохнул.       — Не двадцать.       Цзинъи ткнул в него пальцем.       — Ты заметил только это? Значит, тоже думаешь об этом.       — Я думаю о том, как остановить тебя до того, как тебя услышат.       — Нас отделяет ширма.       — Ширма не глухая.       Цзинъи застыл.       Очень медленно повернул голову к ширме.       Из-за неё не донеслось ничего.       Это почему-то было ещё страшнее.       Цзинъи придвинулся ближе к остальным и теперь уже действительно зашептал:       — Так вот. Я захожу. А они там… сидят.       Цзинь Лин смотрел на него с выражением смертельного разочарования.       — Они сидят?       — Не просто сидят.       — А как?       Цзинъи нахмурился, пытаясь подобрать слова, которые не нарушили бы сразу все правила приличия Гусу Лань, Юньмэн Цзян, здравого смысла и собственной выживаемости.       — Сидят… как люди, которые уже давно должны были обсудить некоторые вещи, но вместо этого десять лет смотрели друг на друга как проклятые журавли в тумане.       Уинин очень медленно опустила лицо в ладонь.       — Это было неожиданно образно.       — Спасибо. Я страдал.       Чжэнь осторожно спросил:       — Они держались за руки?       Цзинъи побледнел от важности момента.       — Я не уверен. Там был рукав.       Цзинь Лин сел резче, чем следовало.       — Рукав?!       Вэнь Цин, не оборачиваясь от своих лекарств, сказала:       — Мо Лин, если ты сейчас откроешь рану из-за рукава, я отдам тебя Цзян Чэну.       Цзинь Лин тут же лёг обратно.       — Я ничего не делал.       Цзян Чэн из-за двери, где отдавал какие-то распоряжения адепту, резко сказал:       — А что я уже должен делать?       Все младшие одновременно замолчали.       Уинин кашлянула.       — Ничего, глава Цзян.       Цзян Чэн прищурился.       — Когда дети говорят “ничего”, это всегда что-то.       Цзинъи, не подумав, выпалил:       — Мы обсуждаем рукав!       Пауза.       Цзян Чэн посмотрел на него.       Потом на Лань Хэ.       Потом на ширму.       Лицо его изменилось.       Не сильно.       Но достаточно, чтобы Уинин поняла: догадался.       — Не обсуждайте, — сказал он.       И отвернулся.       Цзинъи зашептал ещё тише:       — Он тоже знает.       Цзинь Лин мрачно ответил:       — Все знают.       — Тогда почему никто не говорит?       — Потому что некоторые люди умеют не лезть в чужую личную жизнь.       Цзинъи посмотрел на него.       Долго.       С жалостью.       — Ты сейчас сам в это веришь?       Цзинь Лин сжал одеяло.       — Я хочу верить в лучшую версию себя.       Чжэнь мягко сказал:       — Это хорошо.       Цзинъи добавил:       — Но бесполезно.       Цзинь Лин метнул в него взглядом целый набор духовных мечей.       Лань Хэ наконец открыл глаза.       — Если вы продолжите, они услышат.       Цзинъи мгновенно повернулся к нему.       — Тогда ответь, и мы продолжать не будем.       — Это ложь.       — Да. Но красивая.       Лань Хэ посмотрел на него с таким спокойным укором, что Цзинъи почти пристыдился.       Почти.       — Хорошо, — сказал Цзинъи. — Я сформулирую уважительно. Ханьгуан-цзюнь и Учитель Вэй сейчас… в какой стадии?       Уинин подняла бровь.       — Стадии?       — Да. Есть же стадии. Сначала “мы просто ночные охотники”. Потом “я случайно смотрю на тебя как на смысл жизни”. Потом “я буду стоять рядом, пока ты пьёшь воду”. Потом “моя”.       Лань Хэ поперхнулся воздухом.       Цзинь Лин резко повернулся:       — Что значит “моя”?       Цзинъи прижал руки к груди.       — Я не слышал! Но я видел лицо.       — Чьё?       — Обоих.       Чжэнь осторожно покраснел.       — Может быть, это просто забота.       Цзинъи уставился на него с ужасом.       — Просто забота? Чжэнь, ты хороший человек, но иногда твоя доброта мешает тебе видеть очевидное.       — Забота тоже может быть очевидной.       — Да! И вот когда забота выглядит так, будто Ханьгуан-цзюнь готов объявить войну солнечному свету за то, что тот посмел попасть Учителю Вэю в глаза, это уже не просто забота.       Уинин тихо сказала:       — Я бы не исключала, что Ханьгуан-цзюнь действительно способен объявить войну солнечному свету.       Лань Хэ с абсолютно серьёзным лицом ответил:       — Если свет мешает Учителю Вэю отдыхать, это было бы обоснованно.       Все посмотрели на него.       Лань Хэ замер.       Потом понял, что сказал.       Цзинъи очень медленно улыбнулся.       — О-о-о.       — Нет.       — Ты сейчас защищаешь их как семейную ценность.       — Я защищаю покой раненого.       — И любовную линию своих родителей.       Лань Хэ покраснел.       Не сильно.       Совсем чуть-чуть.       Но для него это было почти как если бы другой человек вскочил на стол и начал размахивать флагом.       Цзинь Лин резко сел на локтях.       — Родителей?       Лань Хэ тихо сказал:       — Лань И.       В голосе было предупреждение.       Настоящее.       Цзинъи тут же осёкся.       Не потому что испугался.       Потому что понял: это уже слишком близко к тому, что болит.       Цзинь Лин тоже понял.       Медленно лёг обратно и отвернулся.       — Ладно, — буркнул он. — Не будем.       Чжэнь мягко сменил угол разговора:       — Но… в будущем они ведь вместе?       Цзинъи тут же ожил:       — Вот! Вот нормальный, деликатный и всё равно полезный вопрос!       Лань Хэ посмотрел на Чжэня с лёгкой обречённостью.       — Да.       Тишина.       Не громкая.       Мягкая.       Даже Цзинъи на этот раз ничего не сказал сразу.       Цзинь Лин смотрел в сторону, но уже не так зло.       Чжэнь улыбнулся очень тихо, почти незаметно.       Уинин перевела взгляд на ширму.       За ней было темно и спокойно. Оттуда не доносилось ни слов, ни смеха, только едва уловимое движение ткани, будто кто-то поправил рукав.       Лань Хэ продолжил, тише:       — Но сейчас они ещё не там.       Цзинъи нахмурился.       — В смысле?       — В будущем у них были годы. Боль. Потери. Возвращение. Выбор. Здесь… — Лань Хэ посмотрел на ширму. — Здесь всё ещё только становится.       Цзинъи почесал нос.       — То есть они вместе, но ещё не знают, что вместе?       Уинин тихо сказала:       — Иногда люди знают раньше, чем могут назвать.       Лань Хэ повернул к ней голову.       И несколько вдохов просто смотрел.       Не слишком долго.       Но достаточно, чтобы Цзинъи увидел.       Конечно увидел.       Он медленно перевёл взгляд с Лань Хэ на Уинин.       Потом обратно.       И вся его печаль о Вэй Усяне и Лань Ванцзи на мгновение сменилась совершенно новым, живым, хищным интересом.       — О.       Лань Хэ сразу сказал:       — Нет.       Уинин одновременно:       — Не начинай.       Цзинъи застыл.       Потом приложил руку к сердцу.       — Вы сказали одним голосом.       Цзинь Лин повернулся обратно.       — Они часто так делают.       Чжэнь кивнул.       — Очень часто.       Лань Хэ посмотрел на них обоих с предательски спокойным выражением.       Уинин — с таким, будто уже выбирала, кого первым вытолкнуть в коридор к Цзян Чэну.       Цзинъи прошептал:       — Вот теперь я окончательно понял. Это семейное.       — Что именно? — опасно спросила Уинин.       — Не понимать, что вы уже выглядите как пара.       Цзинь Лин резко фыркнул и тут же зажал бок.       — Ай.       Вэнь Цин с другого конца комнаты мгновенно сказала:       — Мо Лин.       — Я ничего не сделал!       — Ты существуешь слишком активно.       Цзинъи, воспользовавшись тем, что внимание на миг ушло, придвинулся к Лань Хэ и почти беззвучно спросил:       — Но если серьёзно. Ты рад?       Лань Хэ перестал смотреть на Уинин.       Его лицо стало мягче.       Тише.       — Да.       Цзинъи тоже стал тише.       — Потому что Учитель Вэй живой?       — И потому что Ханьгуан-цзюнь рядом с ним.       Цзинъи моргнул.       И вдруг вся его насмешливость куда-то делась.       Он посмотрел на ширму уже иначе.       Не как любопытный младший, застукавший взрослых за чем-то личным.       А как ребёнок, который слишком хорошо знает, что такое мир без одного из них.       И видит мир, где они могут быть рядом раньше.       — Это хорошо, — сказал он.       Очень тихо.       Лань Хэ кивнул.       — Да.       Цзинь Лин лежал молча.       Потом буркнул:       — Но если Вэй Усянь из-за этого станет ещё невыносимее, я лично пожалуюсь.       Цзинъи оживился:       — Кому?       Цзинь Лин задумался.       Потом мрачно сказал:       — Госпоже Цзян.       Все одновременно посмотрели на Яньли, сидевшую у окна с Жуланем.       Она, конечно, всё слышала.       Разумеется, всё слышала.       И улыбалась так мягко, будто разговор младших о рукавах, “они вместе или нет” и чужой невыносимости был первым по-настоящему живым звуком этого утра.       — А-Лин, — сказала она ласково. — Если А-Сянь станет невыносимее, мы все будем помогать Ханьгуан-цзюню терпеть.       Из-за ширмы донеслось очень тихое:       — Шицзе.       Вэй Усянь звучал так, будто его предали самым нежным способом.       Лань Ванцзи ничего не сказал.       Но почему-то всем показалось, что за ширмой он очень, очень слабо улыбнулся.       Цзинъи медленно зажал себе рот ладонью.       Поздно.       Слишком поздно.       Цзян Чэн из дверей сказал:       — Вы всё-таки обсуждали.       Цзинъи сразу выпалил:       — Нет!       Цзинь Лин одновременно:       — Да.       Чжэнь:       — Немного.       Лань Хэ:       — Недолго.       Уинин:       — Безрезультатно.       Пауза.       Цзян Чэн посмотрел на них всех.       — Вы ужасны.       Цзинъи очень осторожно спросил:       — Это как семья?       Цзян Чэн замер.       На один удар сердца лицо его стало таким странным, что даже Цзинъи понял: попал куда-то слишком близко.       Потом глава Цзян резко отвернулся.       — Не наглей.       Но не сказал “нет”.       И этого хватило, чтобы Цзинъи вдруг улыбнулся.       Не дерзко.       Тихо.       Почти счастливо.       За ширмой Вэй Усянь, видимо, тоже это услышал, потому что оттуда донеслось совсем мягкое:       — А-Чэн, ты сегодня почти милый.       Цзян Чэн медленно повернулся к ширме.       — Ты хочешь проверить, насколько ты ранен?       — Я не встаю! Ты не можешь ругаться на больного человека, который послушно сидит!       — Могу.       Лань Ванцзи тихо сказал:       — Вэй Ин. Отдыхай.       — Видишь, А-Чэн? Меня защищают.       — Я вижу, что у Ханьгуан-цзюня ужасный вкус.       — Это уже зависть.       — Это диагноз.       Вэнь Цин подняла голову.       — Если вы все закончили обсуждать чужие рукава, чувства и диагнозы, кто-нибудь принесёт мне чистую воду?       Цзинъи тут же вскочил.       — Я!       И сразу поморщился от щеки.       Лань Хэ схватил его за рукав.       — Сядь.       — Но я полезен!       — Ты ранен.       — Я ранен героически.       — Сядь героически.       Цзиньи сел.       Обиженно, но всё-таки.       Уинин поднялась.       — Я принесу.       Лань Хэ сразу посмотрел на неё.       Она остановилась.       — Я не ранена.       — Ты устала.       — Это не болезнь.       — В вашем исполнении почти.       Цзинъи медленно повернулся к Цзинь Лину и Чжэню с выражением человека, который только что нашёл новый священный текст.       — Вы слышали?       Уинин и Лань Хэ одновременно сказали:       — Лань И.       Цзинъи сиял.       — Вот. Семейное.       Цзинь Лин закрыл лицо рукой.       — Мы все умрём не от врагов. От него.       Чжэнь тихо сказал:       — Но хотя бы не скучно.       И впервые после ночи они действительно рассмеялись.       Тихо.       Осторожно.       Так, чтобы не потревожить раны, больную голову Вэй Усяня и слишком хрупкое утро.       Но всё-таки рассмеялись.       А за ширмой Лань Ванцзи, возможно, держал Вэй Усяня за руку.       Не “возможно”, подумал Цзинъи.       Точно держал.       И, ради всего святого, если они всё ещё не вместе, то небеса просто издеваются.