В отражении будущего

Совместное расследование звучало красиво.       Почти как победа.       Почти.       Если не смотреть на то, что они стояли в комнате, где ночью уже украли рукопись, ранили половину присутствующих, убили охранника у двери и почти сумели уйти так тихо, что утром никто бы не понял, когда именно всё произошло.       Если не смотреть на то, что Цзинь Гуаншань всё ещё улыбался.       Если не смотреть на то, что Мэн Яо стоял у стены с опущенным взглядом, скромный, вежливый, неподвижный — и всё равно казался Уинин самым опасным человеком в комнате.       Если не смотреть на то, что Башня Кои больше не была просто местом.       Она была механизмом.       И они стояли внутри него.       — Допрос начнём немедленно, — сказал Цзинь Цзысюань. — Пленных привести сюда.       — Молодой господин, — мягко вмешался один из старших адептов Цзинь, — возможно, лучше провести допрос в помещении стражи. Там удобнее—       — Нет, — ответил Цзинь Цзысюань.       Адепт замолчал.       Но Уинин увидела, как его взгляд на миг метнулся к Цзинь Гуаншаню.       Не за приказом.       За привычкой.       И этого было достаточно.       Она вдруг почувствовала холод вдоль спины.       Не страх перед клинком.       Старый, знакомый холод залов, где люди склоняли головы не тому, кто говорил вслух, а тому, чьё молчание решало, кто доживёт до утра.       Башня Кои слишком напоминала дом.       Не внешне.       Внешне её родной орден был другим: дальше, холоднее, с чужими письменами на балках, с окнами, смотревшими на горы, где ветер всегда пах железом и сухими травами.       Но суть была та же.       Слишком много золота сверху.       Слишком много теней под ним.       Слишком много людей, которые говорили “как прикажете” и смотрели при этом не на того, кто отдавал приказ.       Уинин медленно вдохнула.       Лань Хэ посмотрел на неё.       Конечно.       Он всё ещё сидел, бледный от потери крови, с перевязкой под рёбрами, но заметил изменение в её лице раньше, чем она успела спрятать.       Его губы беззвучно сложились:       — Что?       Она не ответила сразу.       Потому что ответ был слишком большим.       И слишком опасным.       Мэн Яо тем временем мягко сказал:       — Если позволите, я могу лично проследить, чтобы пленных доставили сюда без задержек.       — Ты останешься, — снова сказал Не Минцзюэ.       Мэн Яо поклонился.       — Разумеется.       И всё равно один из адептов Цзинь у двери чуть заметно сдвинулся, будто хотел выполнить уже не сказанный приказ.       Уинин увидела.       Хуайсан увидел.       Цзян Чэн, судя по тому, как у него напряглась челюсть, тоже.       — Остановитесь, — сказала Уинин.       Голос вышел негромким.       Но слишком резким для комнаты, где все пытались сохранять достоинство.       Все повернулись к ней.       Цзинь Гуаншань приподнял бровь.       — Госпожа Чжоу?       Уинин не посмотрела на него.       Она смотрела на адепта у двери.       — Вы хотели выйти.       Тот замер.       — Я…       — Кто вам приказал?       Пауза.       Небольшая.       Ужасная.       Адепт сглотнул.       — Никто.       Уинин кивнула.       — Вот именно.       Цзян Чэн медленно повернулся к ней полностью.       — Объясни.       Она наконец отвела взгляд от адепта.       — Мы не расследуем. Мы отбиваемся.       Комната стала тише.       Уинин продолжила:       — Ночью они пришли сюда, потому что знали, где мы. Знали, что у нас. Знали, как снять печати. Знали смену охраны. Сейчас мы просим привести пленных — и уже должны следить, кто пойдёт за ними, кто посмотрит на кого, кто решит, что услышал приказ, которого не было. Мы не ведём ход. Мы каждый раз отвечаем на чужой.       Хуайсан очень медленно закрыл веер.       Не Минцзюэ нахмурился.       Лань Сичэнь посмотрел на неё с тихим вниманием.       Мэн Яо не двигался.       Только глаза его стали чуть глубже.       Цзинь Гуаншань усмехнулся:       — Госпожа Чжоу, вы делаете слишком далеко идущие выводы для человека, который находится в Башне Кои меньше суток.       — Да, — сказала она.       И это “да” вышло так спокойно, что он не сразу нашёл, чем продолжить.       — Но именно поэтому я вижу то, к чему ваши люди привыкли.       Цзинь Гуаншань больше не улыбался.       Цзинь Цзысюань резко вдохнул, будто хотел вмешаться, но Уинин подняла руку.       Не ему.       Себе.       Остановиться до того, как слова станут слишком похожи на признание.       Слишком похожи на: “Я знаю такие дома, потому что в одном из них носила лицо власти, пока другие люди отдавали приказы моим ртом”.       Она не сказала этого.       Только продолжила:       — Здесь слишком много невидимых рук. И пока мы остаёмся здесь, мы не сражаемся. Мы стоим в центре комнаты, где каждый занавес может оказаться дверью, каждый слуга — сообщником, каждый приказ — чужой ловушкой. Если так пойдёт дальше, нас не победят в открытом бою.       Она посмотрела на раненых.       На Цзинъи с повязкой на щеке.       На Чжэня с рукой.       На Цзинь Лина, который уже вторую ночь подряд терял кровь.       На Лань Хэ, сидящего слишком прямо для человека с раной под рёбрами.       На ширму, за которой Вэй Усянь молчал, но слишком ясно слушал.       — Нас просто перебьют по одиночке.       Вот это уже ударило.       Не потому что было громко.       Потому что было правдой.       Цзинъи перестал дышать.       Цзинь Лин открыл рот, но ничего не сказал.       Чжэнь опустил взгляд на свою перевязанную руку.       Лань Хэ смотрел только на Уинин.       Не удивлённо.       Так, будто ждал, когда она наконец произнесёт то, что уже стояло между ними.       Цзян Чэн резко сказал:       — Значит, уходим.       Все повернулись к нему.       Даже Цзинь Гуаншань.       — Глава Цзян, — медленно произнёс он. — Вы предлагаете покинуть Башню Кои посреди расследования нападения, случившегося в моём доме?       Цзян Чэн улыбнулся.       Неприятно.       — Нет. Я предлагаю забрать раненых из дома, где на них уже напали, пока вы называете это неприятной ночью.       Цзинь Гуаншань холодно сказал:       — Это будет выглядеть как недоверие к ордену Цзинь.       — Прекрасно. Значит, наконец-то что-то будет выглядеть как есть.       Лань Сичэнь тихо произнёс:       — Глава Цзян.       Не упрёк.       Предупреждение.       Цзян Чэн даже не посмотрел на него.       — Что? Мы все думаем об этом. Я просто сказал.       Из-за ширмы донеслось слабое:       — И довольно красиво, А-Чэн.       — Молчи, у тебя сотрясение.       — Моё сотрясение оценило формулировку.       Лань Ванцзи тихо сказал:       — Вэй Ин.       Вэй Усянь замолчал.       Но за этой короткой перепалкой напряжение не исчезло.       Только стало яснее: они уже не могли делать вид, что это обычный совет.       Цзинь Цзысюань стоял очень тихо.       Слишком тихо.       Потому что именно ему сейчас предстояло сказать невозможное.       Что его дом небезопасен.       Что его отец не контролирует собственные стены.       Или контролирует слишком хорошо.       Яньли подняла на него взгляд.       Ничего не сказала.       Только чуть крепче прижала к себе Жуланя.       Цзинь Цзысюань увидел.       И выбор стал проще.       Не легче.       Но проще.       — Раненые покинут Башню Кои, — сказал он.       Цзинь Гуаншань медленно повернулся к сыну.       — Цзысюань.       — А-Ли и Жулань тоже.       В комнате стало совсем тихо.       На этот раз даже Цзян Чэн не сразу ответил.       Цзинь Гуаншань смотрел на сына так, будто тот только что сделал не политический шаг, а личное оскорбление.       — Ты хочешь вывезти мою невестку и внука из моего дома?       Цзинь Цзысюань не отвёл взгляда.       — Я хочу вывезти мою жену и моего сына из места, где ночью чужие люди вошли в их крыло.       Цзинь Лин на лежанке резко закрыл глаза.       Будто эта фраза была слишком большой для его шестнадцатилетнего тела.       “Мою жену и моего сына.”       Не “госпожу Цзян”.       Не “ребёнка”.       Не “наследника”.       Мою.       За ширмой Вэй Усянь тоже замолчал слишком резко.       Лань Ванцзи, вероятно, положил руку ему на плечо.       Никто не видел.       Все знали.       Цзинь Гуаншань усмехнулся:       — И куда же ты собираешься их везти?       Цзинь Цзысюань не ответил сразу.       И вот это было правильно.       Уинин почти физически почувствовала, как в комнате у нескольких людей одновременно напряглась мысль: **не говорить**.       Не при нём.       Не при Мэн Яо.       Не при этих стенах.       Цзян Чэн уже открыл рот, но Уинин резко повернула голову к нему.       Не сказала ничего.       Только посмотрела.       И Цзян Чэн, к его собственному явному раздражению, понял.       Сжал челюсть.       Промолчал.       Лань Сичэнь мягко ответил вместо них:       — В безопасное место, выбранное совместно главами присутствующих орденов.       Цзинь Гуаншань посмотрел на него.       — То есть мне не называют даже место?       Не Минцзюэ сказал:       — Сейчас — нет.       Прямо.       Грубо.       Почти прекрасно.       Цзинь Гуаншань прищурился:       — Глава Не, вы забываетесь в моём доме.       — В вашем доме ночью убили охранника и ранили гостей, — ответил Не Минцзюэ. — Если вы хотите говорить о том, кто что забыл, начните с обязанностей хозяина.       Цзян Чэн тихо сказал:       — Вот это мне нравится.       Хуайсан, кажется, хотел спрятаться за веером и одновременно гордиться братом. Получилось странное подёргивание рукой.       Мэн Яо мягко вступил:       — Возможно, нет необходимости скрывать направление от главы Цзинь. Если перемещение должно быть безопасным, орден Цзинь может предоставить сопровождение.       Вот оно.       Вежливо.       Разумно.       Смертельно.       Уинин посмотрела на него.       — Нет.       Мэн Яо перевёл на неё взгляд.       — Госпожа Чжоу?       — Если нападение стало возможным из-за смены охраны внутри Башни Кои, сопровождение от той же системы охраны не снижает риск. Оно становится частью риска.       Цзинь Гуаншань холодно сказал:       — Вы обвиняете моих людей?       — Я обвиняю ситуацию, — ответила она. — Пока.       Цзян Чэн рядом с ней почти улыбнулся.       Мэн Яо — нет.       Цзинь Цзысюань сказал:       — Сопровождение от ордена Цзинь не требуется.       — Цзысюань.       — Отец.       Опять.       Имя против имени.       Только теперь Цзинь Цзысюань стоял не как сын, которого можно отозвать в сторону.       А как хозяин комнаты, где пролилась кровь.       Яньли впервые заговорила сама.       — Я уеду.       Всё замерло.       Цзинь Гуаншань посмотрел на неё.       Возможно, впервые за утро по-настоящему.       Яньли сидела с Жуланем на руках, всё ещё бледная, всё ещё мягкая, всё ещё такая, что любой глупец мог принять её тишину за удобство.       И сказала:       — Я слышала, что говорят. Что я слишком привязана к А-Сяню, хотя он мне не брат по крови. Что мой муж слишком мягок, чтобы решать в собственном браке. Что гости, пришедшие спасти мою семью, принесли беду в наш дом. Если слухи уже здесь, глава Цзинь, то мой отъезд не создаст их. Только покажет, что я не собираюсь сидеть и ждать следующей ночи.       Цзян Чэн смотрел на сестру так, будто хотел немедленно сжечь весь мир за то, что ей вообще пришлось говорить это вслух.       Вэй Усянь за ширмой молчал.       На этот раз — потому что, вероятно, не мог.       Лань Ванцзи тоже молчал.       Но сама тишина за ширмой стала острой.       Цзинь Цзысюань подошёл к Яньли и встал рядом.       Не перед ней.       Рядом.       — А-Ли поедет, потому что хочет, — сказал он. — Я поеду с ней.       Цзинь Гуаншань резко поднял голову.       — Ты не покинешь Башню Кои.       — Покину.       — Ты наследник ордена Цзинь.       — И поэтому должен убедиться, что моя жена, мой сын и мои гости живы.       Цзинь Лин резко закрыл лицо рукой.       — О боги, — пробормотал он.       Чжэнь тихо спросил:       — Больно?       — Да, — сказал Цзинь Лин.       Но не убрал руку.       И говорил он не о ране.       Цзинь Гуаншань медленно произнёс:       — Если молодая госпожа Цзинь покинет Башню Кои с ребёнком сразу после нападения, это вызовет чудовищные слухи.       Цзян Чэн ответил вместо Яньли:       — Они уже есть.       — Глава Цзян—       — И не делайте вид, будто вас они беспокоят. Вас беспокоит, кто контролирует их направление.       Цзинь Гуаншань посмотрел на него с таким выражением, будто мысленно уже десять раз приказал вывести его из комнаты.       Но не мог.       Не при Лань Сичэне.       Не при Не Минцзюэ.       Не при собственном сыне, который вдруг перестал делать вид, что не видит.       Лань Сичэнь мягко сказал:       — Глава Цзинь, временный выезд раненых и молодой госпожи можно объявить мерой восстановления после ночного нападения. Расследование продолжится. Ваше достоинство как хозяина будет сохранено, если вы сами поддержите это решение.       “Если”, — подумала Уинин.       Очень мягкий нож.       Лань Сичэнь умел не хуже остальных.       Просто его лезвие было обёрнуто в шёлк.       Не Минцзюэ добавил:       — Орден Не подтвердит, что вы не препятствовали защите пострадавших.       Цзян Чэн сказал:       — Орден Цзян подтвердит, если это окажется правдой.       Лань Сичэнь слегка прикрыл глаза.       — Глава Цзян.       — Что?       — Ничего.       — Вот именно.       Цзинь Гуаншань очень медленно вдохнул.       И улыбнулся.       Снова.       — Разумеется, безопасность молодой госпожи важнее всего. Если она желает временно покинуть Башню Кои для восстановления, орден Цзинь не станет препятствовать.       Хуайсан тихо сказал:       — При свидетелях.       Цзинь Гуаншань перевёл взгляд на него.       Хуайсан очень быстро спрятался за веером.       Но уже поздно.       Все услышали.       Не Минцзюэ кивнул.       — При свидетелях.       Лань Сичэнь тоже:       — При свидетелях.       Цзян Чэн усмехнулся:       — Отлично.       Мэн Яо стоял очень тихо.       Слишком тихо.       Уинин подумала, что теперь ход снова перешёл к ним.       Ненадолго.       Совсем ненадолго.       Но достаточно, чтобы не сказать лишнего при тех, кто слишком хорошо умеет слушать.       Цзинь Гуаншань задержался у двери.       — Я ожидаю, что меня уведомят, когда решение о месте будет принято.       Цзян Чэн уже открыл рот.       Лань Сичэнь ответил раньше:       — Вас уведомят о том, что необходимо знать для сохранения порядка.       Цзинь Гуаншань посмотрел на него.       Улыбка стала тоньше.       — Понимаю.       Не понимал.       Запоминал.       Мэн Яо поклонился всем присутствующим.       И на долю вдоха его взгляд задержался на Уинин.       Не грубо.       Не открыто.       Просто отметил.       Как вещь, которую стоит понять позже.       Лань Хэ тоже это увидел.       И Уинин почти физически почувствовала, как он хочет встать между ними.       Не сейчас, — подумала она.       Словно услышал.       Лань Хэ остался сидеть.       Но пальцы у него сжались на рукаве.       Когда Цзинь Гуаншань, Мэн Яо и люди Цзинь наконец ушли, воздух в комнате не стал легче.       Но стал их.       Хотя бы на несколько вдохов.       Цзян Чэн первым нарушил тишину:       — Теперь говорим нормально. Куда?       Уинин посмотрела на дверь.       — Сначала поставьте защиту от прослушивания.       Лань Ванцзи вышел из-за ширмы.       — Уже.       Вэй Усянь оттуда же слабо добавил:       — И ещё одну, потому что я параноик с сотрясением.       Лань Ванцзи посмотрел через плечо.       — Сиди.       — Сижу. Но параноик.       Хуайсан тут же поднял веер.       — Я тоже поставлю. Не потому что не доверяю Ханьгуан-цзюню, конечно, просто…       Не Минцзюэ посмотрел на него.       — Ставь.       Хуайсан поставил.       Быстро.       Даже слишком уверенно для человека, который обычно “ничего не умеет”.       Не Минцзюэ это заметил.       И впервые не сказал ничего.       Когда последний талисман лёг у двери, звуки коридора будто отодвинулись. Комната стала плотнее, закрытее, наконец-то похожей на место, где можно не выступать, а думать.       Цзян Чэн повторил:       — Куда?       Теперь уже ответил он сам:       — В Пристань Лотоса.       Яньли вздрогнула.       Не от страха.       От того, как быстро это слово прошло сквозь все её слои: жена Цзинь, молодая госпожа, мать, сестра.       И ударило в самое старое.       Дом.       Цзинь Цзысюань посмотрел на неё.       — А-Ли?       Она медленно выдохнула.       — Да.       И этого было достаточно.       Цзян Чэн будто только теперь позволил себе вдохнуть.       — Тогда Пристань Лотоса.       Лань Сичэнь кивнул:       — Гусу Лань направит сопровождающих и лекарей. Если госпожа Вэнь согласится продолжить лечение, это будет наилучшим вариантом.       Вэнь Цин сухо сказала:       — Я не оставлю пациентов в доме, где их режут по ночам.       Цзинъи из своего угла прошептал:       — Я люблю её.       Цзинь Лин так же тихо ответил:       — Все боятся её.       — Это почти то же самое.       Лань Хэ шикнул на них обоих.       Но в комнате, кажется, их услышали.       Цзян Чэн точно услышал.       И, к своему ужасу, почти был согласен.       Хуайсан вдруг сказал:       — Не стоит ехать всем одной дорогой.       Все повернулись к нему.       Он выглядел бледным, но собранным.       Слишком собранным.       — Если они захотят ударить по пути, будут ждать большой процессии. Раненые, ребёнок, молодая госпожа, Вэй-сюн, главы орденов — слишком заметная цель. Нужно разделить видимость и реальность.       Не Минцзюэ нахмурился.       — Говори.       Хуайсан вдохнул.       — Официально объявить, что молодая госпожа остаётся в Башне Кои до конца расследования. Подготовить видимую охрану у её покоев. Одновременно ближе к сумеркам вывести настоящую группу через служебный водный путь. У ордена Цзян есть люди на реке?       Цзян Чэн ответил:       — Есть.       — Тогда лучше водой. След сложнее резать, проще менять лодки, раненым легче, чем верхом или на мече.       Цзинъи тихо прошептал:       — Он страшный, когда полезный.       Цзинь Лин ответил:       — Он всегда страшный. Просто иногда громче.       Хуайсан сделал вид, что не услышал.       Уинин — услышала.       И подумала, что будущий Хуайсан сейчас был бы горд и несчастен одновременно.       — Нет, — сказала она.       Хуайсан моргнул.       — Нет?       — Не только ложный слух. Нужен ещё ложный страх.       Он посмотрел на неё внимательнее.       И вот тут что-то между ними щёлкнуло.       Не дружба.       Нет.       Пока ещё нет.       Скорее взаимное узнавание двух людей, которые понимали, что иногда план должен не просто прятать правду, а показывать врагу удобную ложь.       — Объясните, — сказал Хуайсан.       — Если мы просто распространим слух, что госпожа Цзян остаётся, они проверят. После такой ночи проверят обязательно. Значит, надо дать им повод думать, что мы боимся другого.       Лань Хэ тихо продолжил:       — Например, что мы подозреваем повторное нападение на Вэй Усяня.       Уинин кивнула.       — Да. Сосредоточить видимую защиту вокруг него. Это будет выглядеть естественно. Его уже ударили. Он опасен для них. Ханьгуан-цзюнь останется рядом с ним открыто. Все поверят, что главная тревога теперь там.       Из-за ширмы донеслось:       — Мне нравится, когда я стратегически важен.       Лань Ванцзи:       — Не нравится.       — Нет, правда не нравится.       Цзян Чэн резко сказал:       — Никто не будет использовать Вэй Усяня как приманку.       Уинин посмотрела на него.       — Не приманку. Шум.       — Это звучит не лучше.       — Потому что ситуация плохая.       Он прищурился.       Она не отвела взгляд.       — Он остаётся в защищённой комнате, — сказала она. — Под охраной Лань Ванцзи, людей Лань и Цзян. Все будут думать, что самое ценное там. А настоящее перемещение начнётся с другой стороны.       Вэнь Цин сухо сказала:       — С медицинской точки зрения это лучше, чем тащить человека с сотрясением через тайный проход.       Вэй Усянь возмутился:       — Почему сразу тайный проход? Я заслуживаю хотя бы приличную тайную дверь.       — Ты заслуживаешь лежать и молчать.       — Сегодня все так много от меня требуют.       Лань Сичэнь тихо сказал:       — Но Вэй-гунцзы тоже должен покинуть Башню Кои.       Лань Ванцзи вышел из-за ширмы снова.       — Да.       Одно слово.       Окончательное.       Хуайсан кивнул.       — Тогда две волны. Первая — госпожа Цзян, ребёнок, самые тяжёлые раненые. Вторая — Вэй-сюн, Ханьгуан-цзюнь и те, кто должен остаться на виду до последнего. Между ними достаточно времени, чтобы если первую группу заметят, вторая могла отреагировать. Если не заметят — вторая уходит позже другим путём.       Вэнь Цин встала.       — Если вы закончили решать судьбы, мне нужно знать, кто именно едет первой группой. И прежде чем кто-нибудь скажет “я останусь, потому что должен”, напоминаю: я врач, у меня иглы, и я сегодня не в настроении уважать героизм.       Цзинъи поднял руку.       — Это считается угрозой или заботой?       — Да.       Он опустил руку.       — Понял.       Вэнь Цин начала перечислять:       — Первая группа: госпожа Цзян, ребёнок, Мо Лин, Чжэнь, Лань Хэ, Лань И.       — Я могу идти во второй, — сказал Лань Хэ.       Уинин, Вэнь Цин и Цзинъи одновременно сказали:       — Нет.       Пауза.       Цзинъи просиял.       — О, теперь я тоже в семье?       Лань Хэ посмотрел на него.       — Ты всегда был.       Цзинъи замер.       И все его шутки куда-то делись.       Он резко отвернулся.       — Ну… тогда тем более не спорь с врачом.       Цзинь Лин пробормотал:       — Гениальная смена темы.       — Молчи, ты тоже едешь первой группой.       — Я знаю!       — Тогда лежи с достоинством.       — Сам сиди с лицом.       — У меня ранено лицо, я имею право.       Вэнь Цин медленно подняла иглу.       Оба замолчали.       — Вторая группа, — продолжила она. — Вэй Усянь, Лань Ванцзи, Уинин, Цзян Чэн, часть людей Цзян и Лань. Возможно, Хуайсан.       Хуайсан моргнул.       — Я?       Уинин посмотрела на него.       — Вы слишком много знаете и слишком плохо притворяетесь бесполезным после этой ночи. Здесь вас тоже могут попытаться убрать.       Хуайсан открыл рот.       Закрыл.       Потом тихо сказал:       — Мне казалось, я прекрасно притворяюсь.       Не Минцзюэ мрачно ответил:       — Уже нет.       Хуайсан выглядел так, будто это была худшая оценка в его жизни.       Из-за ширмы Вэй Усянь тихо сказал:       — Не-сюн, поздравляю с взрослением. Ужасное занятие.       Хуайсан почти улыбнулся.       — Вэй-сюн, вы говорите как человек с большим опытом.       — Нет, я старательно избегал, но меня нашли.       Лань Ванцзи:       — Отдыхай.       — Да-да.       Цзян Чэн резко сказал:       — Собираемся.       Цзинъи вяло поднял руку.       — Можно я героически понесу что-нибудь лёгкое?       Вэнь Цин ответила:       — Себя.       — Это тяжело.       — Мы знаем, — сказал Цзинь Лин.       Чжэнь тихо засмеялся.       Лань Хэ осторожно встал.       Уинин тут же оказалась рядом.       — Медленно.       Он посмотрел на неё.       — Я знаю.       — Нет. Ты помнишь. Но не делаешь.       Цзинъи снова поднял палец.       — Семей—       Лань Хэ и Уинин одновременно посмотрели на него.       Он опустил палец.       — Молчу.       Из-за ширмы донеслось тихое:       — Лань Чжань, кажется, дети справляются лучше нас.       — Мгм.       — Это “да” или “тебе нельзя говорить”?       — Оба.       Вэй Усянь тихо рассмеялся.       И впервые за всё утро этот смех не прозвучал как попытка закрыть дыру.       Скорее как верёвка, которую он кинул остальным.       Держитесь.       Выходим.       Башня Кои всё ещё была полна чужих глаз.       Рукопись всё ещё была украдена.       Враг всё ещё был на шаг впереди.       Но теперь они хотя бы перестали стоять там, куда их поставили.       И это уже было началом хода.

***

      Пленного привели через четверть часа.       Не через главный коридор.       Через боковой проход, под охраной людей Не и Цзян одновременно, потому что после ночи слово “охрана” в Башне Кои стало звучать как плохая шутка.       Он был жив.       И это уже раздражало слишком многих людей.       Не в том смысле, что кто-то хотел его смерти. Нет. Живой пленник был нужен. Но живой пленник, который молчал, истекал потом, смотрел в пол и не мог сказать ничего полезного, выглядел почти издевательством.       Вэнь Цин осмотрела его первой.       Без нежности.       Но и без лишней жестокости.       Она оттянула ему губу, проверила дёсны, горло, пульс, зрачки, потом выпрямилась и сказала:       — Зуб с ядом вынули вовремя. Язык цел. Горло не повреждено. Молчать ему нечем, кроме упрямства и страха.       Цзян Чэн неприятно улыбнулся.       — Со страхом можно поработать.       Яньли тихо сказала:       — А-Чэн.       Он даже не обернулся.       — Я ещё ничего не сделал.       — Именно.       Цзян Чэн закрыл рот.       На лице у него было написано, что он считает это глубоко несправедливым ограничением его полезности.       Пленного поставили на колени посреди комнаты. Точнее, попытались поставить. Ноги у него плохо держали, поэтому в итоге он почти рухнул, но один из людей Не подхватил его за плечо и заставил остаться в вертикальном положении.       Лицо пленника было серым. Не от ран. От понимания, что его оставили.       Бросили как плохой инструмент.       Уинин смотрела на него и не чувствовала жалости.       Почти.       Жалость была где-то далеко, за слоем усталости, злости и знания, что такие люди редко приходят сами. Их посылают. Им обещают. Их покупают, запугивают, используют — а потом оставляют умирать с ядом в зубе.       Это не делало его невиновным.       Просто делало картину полнее.       Лань Хэ стоял рядом с ней, хотя ему велели сидеть.       Разумеется.       Уинин уже устала повторять “сядь”, поэтому просто посмотрела на него.       Он выдержал этот взгляд.       Недолго.       Потом сел.       Цзинъи, который наблюдал за этим из угла, едва заметно открыл рот.       Уинин повернула голову к нему.       Он закрыл рот.       Очень разумный мальчик, когда хотел жить.       За ширмой Вэй Усянь был тихим слишком долго. Лань Ванцзи стоял снаружи, ближе к пленному, но так, чтобы между ним и ширмой всегда оставалась прямая линия. Если кто-то попытается снова ударить туда, где сидит Вэй Усянь, ему придётся пройти через Ханьгуан-цзюня.       Никто не сомневался, что это будет короткая и очень печальная попытка.       Не Минцзюэ заговорил первым:       — Имя.       Пленный молчал.       Не Минцзюэ не повысил голос.       — Имя.       Молчание.       Цзян Чэн сделал шаг вперёд.       Пленный вздрогнул.       Уже хорошо.       — Слышишь? — спросил Цзян Чэн почти ласково. — Тебя спрашивают. Это несложно. Люди обычно справляются с именами даже в очень плохом состоянии.       Пленный сжал губы.       Вэнь Цин сухо заметила:       — Если он снова попытается проглотить что-то, я это замечу.       Пленный посмотрел на неё.       И быстро отвёл взгляд.       Цзинъи тихо прошептал Цзинь Лину:       — Он тоже её боится.       Цзинь Лин, очень бледный, но всё ещё способный быть собой, ответил:       — Значит, не совсем идиот.       Вэнь Цин даже не повернулась.       — Мо Лин. Лань И.       Оба замерли.       — Молчим, — сказал Цзинъи.       — Умнеем, — добавил Цзинь Лин.       — Не преувеличивайте, — сказала Вэнь Цин.       Из-за ширмы донеслось тихое смешливое дыхание Вэй Усяня.       Лань Ванцзи сразу повернул голову:       — Не смейся.       — Я не смеюсь.       — Дыши ровно.       — Лань Чжань, это уже новый уровень заботы.       — Мгм.       Пленный поднял глаза на ширму.       На долю вдоха.       Уинин увидела.       Лань Ванцзи тоже.       Бичэнь даже не вышел из ножен, но воздух у пленного перед лицом стал холоднее.       — Не туда, — сказал Лань Ванцзи.       Пленный опустил глаза.       Быстро.       Очень быстро.       Не Минцзюэ заметил это.       — Ты знаешь, кто за ширмой.       Пленный молчал.       Цзян Чэн прищурился.       — Значит, приходили не просто за рукописью.       Пленный слишком резко вдохнул.       Ошибка.       Маленькая, но в комнате сейчас было слишком много людей, умеющих замечать чужие ошибки.       Хуайсан сидел чуть в стороне, бледный, с закрытым веером в руках. Он не вмешивался. Только смотрел.       Так смотрят люди, которые уже начали раскладывать мир на нитки.       Уинин это не нравилось.       Но сейчас это было нужно.       — Приказ был двойной, — сказала она.       Пленный вздрогнул снова.       Она шагнула ближе, но не слишком. Не так, чтобы выглядеть угрозой. Угроз в комнате и без неё хватало.       — Первое — забрать рукопись. Второе — если получится, вывести из строя Вэй Усяня. Не убить обязательно. Удар был по голове. Быстрый. Для задержки. Для страха. Чтобы он не мог вмешаться.       Пленный сжал пальцы на собственном рукаве.       Цзян Чэн тихо выругался.       Лань Ванцзи не сказал ничего.       От этого стало хуже.       Уинин продолжила:       — Но убивать Вэй Усяня вам не велели. Иначе ударили бы иначе. Значит, он нужен живым. Или его смерть сейчас слишком неудобна.       Пленный наконец поднял глаза.       В них был страх.       Настоящий.       Не перед ними.       Перед тем, кто услышит, что он выдал слишком много, ничего не сказав.       Мэн Яо, к счастью, уже не было в комнате.       И всё равно казалось, что его тень где-то рядом.       Не Минцзюэ сказал:       — Кто приказал?       Пленный зажмурился.       Цзян Чэн поднял руку. Цзыдянь треснул фиолетовой искрой.       — Я бы ответил.       — Нет, — сказала Уинин.       Цзян Чэн медленно повернулся к ней.       — Что “нет”?       — Он не знает имени.       Цзян Чэн выглядел так, будто готов спорить просто из принципа.       — С чего ты взяла?       — Его не оставили бы с именем.       Пленный открыл глаза.       И вот по этому взгляду стало ясно: попала.       Хуайсан тихо сказал:       — Ему дали знак. Место. Деньги. Возможно, обещание вывести кого-то из долгов или снять обвинение.       Пленный резко посмотрел на него.       Хуайсан вздрогнул почти искренне.       — Ой. Значит, долги?       Не Минцзюэ перевёл взгляд на брата.       — Хуайсан.       — Что? — тот почти обиженно прикрылся веером. — Я просто предположил.       — Предполагай дальше.       Хуайсан застыл.       У него было такое лицо, будто дагэ только что разрешил ему держать в руках острый нож.       И он не знал, радоваться или бояться.       Уинин знала.       Оба.       Хуайсан медленно опустил веер.       — Ты не из основных адептов Цзинь, — сказал он пленному. — Иначе тебя бы узнали. Но ты не внешний наёмник. Ты знал проходы, но двигался в них не свободно, а по выученному маршруту. Значит, тебя водили. Или ты работал рядом с Башней Кои — доставка, склад, пристань, хранилище.       Пленный молчал.       Но молчал уже иначе.       Не упрямо.       Затравленно.       Хуайсан продолжил:       — Тебе не сказали, что в комнате будут главы орденов. Не сказали, что Ханьгуан-цзюнь не спит, даже когда будто спит. Не сказали, что Вэнь Цин вынет яд раньше, чем ты успеешь умереть. Тебе сказали: тихо войти, забрать тетрадь, уйти по подготовленному пути. Если проснутся — шум, пожар, бегство. Задерживающие остаются.       Пленный задрожал.       Вот теперь в комнате стало совсем тихо.       Даже Вэй Усянь за ширмой не шутил.       Хуайсан сказал последнее почти мягко:       — Тебе сказали, что если тебя поймают, за тобой придут?       Пленный резко поднял голову.       И вот это уже был ответ.       Такой полный, что не нужны были слова.       Цзян Чэн скривился.       — Идиот.       Пленный вдруг хрипло сказал:       — Они обещали.       Голос был сорванный.       Почти не голос.       — Кому? — резко спросил Не Минцзюэ.       Пленный замолчал.       Но уже поздно.       Теперь они знали, что есть “они”.       Не один человек.       Не случайный исполнитель.       Группа.       Цзинь Цзысюань сделал шаг вперёд.       — Что обещали?       Пленный сжал зубы.       Вэнь Цин сухо сказала:       — Зубов с ядом больше нет. Можешь сжимать для красоты.       Цзинъи шепнул:       — Всё-таки люблю.       Лань Хэ тихо:       — Лань И.       — Всё, всё.       Пленный хрипло выдохнул:       — Сестру.       Цзян Чэн перестал улыбаться.       Уинин тоже.       — Где она? — спросила она.       Пленный посмотрел на неё.       Почему-то именно на неё.       Возможно, потому что у Не Минцзюэ был слишком прямой взгляд, у Цзян Чэна слишком опасный, у Лань Ванцзи слишком холодный. А Уинин смотрела так, будто уже знала, как выглядят люди, которых используют через чужие жизни.       — В городе, — прошептал он. — Долговой дом у западной пристани. Сказали… если я сделаю, её выпустят.       Цзинь Цзысюань побледнел.       — В городе Ланьлин?       Пленный кивнул.       Цзян Чэн произнёс очень тихо:       — Западная пристань.       Хуайсан тоже услышал.       Их будущий путь внезапно стал ещё опаснее.       Водный путь был не просто удобен.       Он уже был в чужой игре.       — Кто “они”? — спросил Не Минцзюэ.       Пленный мотнул головой.       — Не видел лиц. Один говорил через ширму. Второй приносил деньги. Третий показал проход.       — Голос? — спросил Лань Сичэнь.       Пленный сглотнул.       — Молодой. Спокойный. Вежливый.       Комната будто не изменилась.       Но все подумали об одном и том же.       Мэн Яо.       И именно поэтому никто не сказал его имя вслух.       Лань Сичэнь на мгновение опустил глаза.       Боль прошла по его лицу так быстро, что почти никто бы не заметил.       Почти.       Лань Ванцзи заметил.       Вэй Усянь, вероятно, услышал тишину.       Не Минцзюэ сказал:       — Этого недостаточно.       Уинин кивнула.       — Но достаточно, чтобы не отпускать его с глаз.       Цзинь Цзысюань резко повернулся к одному из своих людей:       — Западную пристань проверить. Тихо. Людей — не из ночной охраны. И не из внутреннего двора.       Тот поклонился.       Но не вышел.       Уже научился.       Цзинь Цзысюань понял и добавил:       — Возьмёте людей Цзян. И Не.       Цзян Чэн кивнул своему адепту.       Не Минцзюэ — своему.       Только после этого группа вышла.       Пленный сгорбился, будто из него вынули последние кости.       — Если она там, — сказал Цзян Чэн, — и если ты не соврал, она выйдет.       Пленный поднял голову.       Не веря.       Цзян Чэн скривился:       — Не смотри так. Я не ради тебя.       Яньли тихо улыбнулась.       — А-Чэн.       — Что? Это правда.       Уинин вдруг поймала себя на том, что смотрит на него слишком долго.       Он заметил.       — Что?       — Ничего.       — Когда ты говоришь “ничего”, это всегда что-то.       — Вы учитесь у детей?       — Я наблюдаю за катастрофами и делаю выводы.       — Как разумно.       — Не начинай.       Цзинъи из угла прошептал:       — Искры.       Цзинь Лин хрипло ответил:       — Умри молча.       — Я ранен.       — Все ранены.       — У тебя нет сердца.       — Есть. Просто оно сейчас занято ненавистью.       Чжэнь тихо сказал:       — Не только.       Цзинь Лин сразу повернулся к нему:       — Не помогай им против меня.       — Я с тобой.       — Тогда говори злее.       Чжэнь подумал.       — Они… неправы?       Цзинъи прижал ладонь к груди.       — Какой жестокий удар.       Вэнь Цин подняла иглу, даже не глядя.       Все трое замолчали.       Допрос дал мало.       И слишком много.       Имя пленный так и не назвал. Лиц не видел. Рукопись передал сразу после выхода из коридора — человеку в одежде слуги, у которого было красное пятно на внутренней стороне манжеты. Не кровь. Краска. Или знак. Потом тот человек ушёл к западной галерее.       Вор, настоящий вор, мог быть уже где угодно.       Рукопись тоже.       Но теперь они знали, что западная пристань связана с делом. Знали, что у исполнителей есть заложники. Знали, что команда пришла не от одиночки. И знали, что человек с “молодым, спокойным, вежливым” голосом стоял ближе, чем хотелось бы.       Когда пленного увели — уже не в помещение стражи Цзинь, а под совместную охрану Не и Цзян, — в комнате на несколько мгновений стало слишком тихо.       Первой нарушила молчание Вэнь Цин:       — Теперь уезжающие собираются. Сейчас. Не через час. Не после ещё одного обсуждения. Сейчас.       Цзинь Лин открыл рот.       Вэнь Цин посмотрела на него.       Он закрыл рот.       — Я просто дышал, — буркнул он.       — Дыши тише.       Цзинъи осторожно поднял руку.       — А мне можно дышать?       — Через раз.       — Сурово.       Лань Хэ попытался встать.       Вэнь Цин, Уинин и Лань Ванцзи одновременно посмотрели на него.       Он сел обратно.       — Я понял.       Цзинъи восхищённо прошептал:       — Ого. Тройная власть.       — Лань И, — сказал Лань Хэ.       — Всё. Всё. Я уже почти вещь, которую можно перевозить.       — Очень громкая вещь, — сказал Цзинь Лин.       Чжэнь добавил:       — Но нужная.       Цзинъи мгновенно растерял весь свой вид.       — Чжэнь, нельзя так внезапно.       — Как?       — Нежно.       Цзинь Лин закатил глаза.       Но не возразил.       Уинин стояла у стола, пока остальные начали двигаться: кто-то собирал лекарства, кто-то проверял перевязки, кто-то приносил тёмные плащи без клановых знаков, слишком простые для гостей Башни Кои и потому внезапно бесценные.       Она думала, что поедет во второй группе.       По логике — должна была.       Оставаться рядом с Вэй Усянем, Лань Ванцзи, Цзян Чэном. Смотреть на искажения. Держать Хуайсана от превращения в слишком раннюю тень. Не дать никому снова решить “я справлюсь сам”.       Поэтому, когда Вэнь Цин сказала:       — Госпожа Чжоу едет первой группой.       Уинин решила, что ослышалась.       — Нет.       Сказала сразу.       Слишком быстро.       Лань Хэ поднял голову.       Вэнь Цин даже не моргнула.       — Да.       — Я нужна здесь.       — Ты нужна живой.       — Это спорный аргумент.       — Нет, — сказал Лань Хэ.       Тихо.       Но так, что она повернулась к нему.       Он смотрел спокойно.       Слишком спокойно.       Опасно спокойно.       — Это не спорный аргумент.       Уинин сжала пальцы.       — Лань Хэ.       — Ты едешь с нами.       Цзинъи очень тихо сказал:       — Ой.       Цзинь Лин шикнул на него:       — Заткнись, сейчас будет страшно.       Уинин не отвела взгляда от Лань Хэ.       — Здесь остаётся слишком много неизвестного.       — Поэтому ты хочешь остаться.       — Да.       — Потому что думаешь, что если не увидишь следующую ошибку первой, она станет твоей виной.       Комната резко стала тише.       Не вся.       Только их угол.       Но этого хватило.       Уинин почувствовала, как внутри что-то сжалось.       Не больно.       Хуже.       Точно.       — Это не…       Она не договорила.       Потому что это было именно так.       Лань Хэ не победно смотрел на неё.       Не давил.       Просто держал взглядом, как держат человека за руку на краю обрыва.       — Ты сказала нам не повторять старые ошибки, — тихо напомнил он. — Тогда не делай это сама.       Уинин усмехнулась.       Плохо.       — Я не собираюсь жертвовать собой.       — Ты собираешься остаться там, где тебя уже заметил Мэн Яо.       Вот это ударило.       Потому что он сказал не “враг”.       Не “опасность”.       Имя.       И вслух оно стало тяжелее.       Хуайсан поднял глаза.       Лань Сичэнь тоже.       В комнате будто снова прошла трещина.       Уинин тихо сказала:       — Именно поэтому я и должна остаться.       — Нет, — сказал Цзян Чэн.       Она повернулась к нему.       Он стоял у двери, скрестив руки, и смотрел так, будто уже был зол на неё за то, что она ещё не успела сделать.       — Не смотри так. Ты сама только что сказала: нас перебьют по одиночке. А теперь хочешь остаться почти одна в Башне Кои, потому что “так надо”. Очень умно. Почти как Вэй Усянь.       Из-за ширмы донеслось возмущённое:       — Эй!       Лань Ванцзи:       — Справедливо.       — Лань Чжань!       — Отдыхай.       Цзян Чэн даже не моргнул.       — Видишь? Даже он согласен.       Уинин посмотрела на него с раздражением.       — Вы очень неприятный человек.       — Да. И сейчас прав.       Цзинъи снова прошептал:       — Искры.       Цзинь Лин прошипел:       — Я сейчас брошу в тебя подушкой.       — Ты ранен.       — Тем более бросок будет трагичным.       Не Хуайсан вдруг сказал:       — Я останусь.       Все повернулись к нему.       Даже Уинин.       Хуайсан выглядел неуверенным.       Но только внешне.       За этой неуверенностью уже лежало решение.       — Я останусь в Башне Кои, — повторил он. — С дагэ и частью людей Не. Кто-то должен смотреть за расследованием, пленными и тем, что будет делать Мэн Яо. Если все уйдут, здесь быстро перепишут ночь.       Не Минцзюэ нахмурился.       — Ты не будешь ходить один.       — Не буду.       — Не будешь играть в тайные проверки.       Хуайсан открыл рот.       Не Минцзюэ посмотрел.       Хуайсан закрыл рот.       — Постараюсь.       — Хуайсан.       — Не буду.       — Лучше, — сказал Не Минцзюэ.       Вэй Усянь из-за ширмы тихо заметил:       — Вот это взросление я бы тоже не рекомендовал.       Хуайсан почти улыбнулся.       Но улыбка быстро исчезла.       Он посмотрел на Уинин.       — Если вы уезжаете, а я остаюсь здесь, мне нужно знать хотя бы часть правды.       Уинин медленно повернулась к нему полностью.       — Какой части?       Хуайсан посмотрел на всех.       На Лань Хэ. Цзинъи. Цзинь Лина. Чжэня.       Потом на ширму, за которой сидел Вэй Усянь.       Потом почему-то на Лань Сичэня.       И наконец на брата.       — Кто вы такие.       Тишина.       Не удивлённая.       Уставшая.       Слишком давно этот вопрос стоял в комнате, просто все делали вид, что времени на него нет.       Цзян Чэн резко сказал:       — Не сейчас.       Хуайсан не отступил.       Что само по себе было странно.       — Сейчас. Потому что если они уйдут, а я останусь здесь и сделаю неверный вывод, вы потом будете ругаться с моим трупом или с последствиями моей ошибки. И, честно говоря, я не хочу ни того ни другого.       Не Минцзюэ посмотрел на брата.       Долго.       Сурово.       Но не перебил.       Лань Сичэнь тихо сказал:       — Возможно, он прав. Если Не-гунцзы остаётся здесь как наш человек, он должен знать хотя бы то, какие вопросы не задавать вслух.       Хуайсан бросил на него быстрый благодарный взгляд.       Лань Сичэнь ответил мягким кивком.       Он ещё не знал.       Никто из них троих ещё не знал.       И именно поэтому Уинин почувствовала, как внутри всё стало холодным.       Потому что сейчас правда не просто откроется.       Она упадёт.       На Хуайсана.       На Минцзюэ.       На Сичэня.       Сразу.       Лань Хэ опустил взгляд.       Цзинъи перестал выглядеть смешливым.       Цзинь Лин сжал край одеяла так, что пальцы побелели.       Чжэнь сел ближе к нему, не говоря ни слова.       Уинин почувствовала, как решение снова хотят положить на Лань Хэ.       Потому что он — центр их четверых. Потому что это его прошлое. Его маленький двойник. Его семья, которую он пытается не разрушить слишком сильной любовью.       И именно поэтому она заговорила первой.       — Мы из будущего.       Тишина изменилась.       Если до этого она была напряжённой, то теперь стала пустой.       Как будто у комнаты на мгновение выбили дно.       Хуайсан моргнул.       Один раз.       Потом очень медленно повернул голову к Вэй Усяню за ширмой, будто хотел убедиться, что это не очередная безумная шутка Старейшины Илин.       Из-за ширмы донеслось:       — Я тоже так отреагировал.       Лань Ванцзи тихо:       — Вэй Ин.       — Молчу.       Хуайсан не сел.       Хотя выглядел так, будто ему стоило.       Он стоял на месте с веером в руке, совершенно забыв прикрыться им, и смотрел на Уинин так, будто язык внезапно стал чем-то бесполезным.       Лань Сичэнь первым нашёл голос.       — Из… будущего?       Он произнёс это мягко.       Слишком мягко.       Так говорят люди, которые ещё не позволяют себе понять, потому что понимание может оказаться непоправимым.       Не Минцзюэ не говорил вообще.       Он смотрел не на Уинин.       На Хуайсана.       И, кажется, впервые за всё утро по-настоящему испугался.       Не за себя.       За брата.       Лань Хэ тихо сказал:       — Примерно на двадцать лет вперёд.       Хуайсан побледнел так резко, что Цзинъи невольно дёрнулся к нему, хотя сам был ранен и вообще должен был сидеть.       — Двадцать, — повторил Хуайсан.       И теперь он посмотрел на Не Минцзюэ.       Слишком быстро.       Слишком открыто.       С таким ужасом, что не нужно было произносить ни одного имени.       Если из будущего пришли сюда.       Если рукопись связана с Не.       Если Мэн Яо опасен.       Если всё это касается смертей.       Значит, в будущем с Не Минцзюэ…       — Хуайсан, — сказал Не Минцзюэ.       Не мягко.       Но живо.       Рядом.       Хуайсан вздрогнул.       И, кажется, только тогда вспомнил, что брат ещё стоит здесь.       Живой.       Злой.       Огромный.       Настоящий.       Лань Сичэнь смотрел на них обоих.       И его лицо менялось.       Не сильно.       У него вообще многое происходило не сильно: небольшое движение пальцев, чуть опущенный взгляд, тень, проходящая по лицу.       Но сейчас это было видно.       Он уже понял, что это касается Не Минцзюэ.       И уже понял, что это касается Мэн Яо.       А значит, касается и его.       — Кто вас отправил? — спросил Хуайсан.       Голос у него был почти нормальным.       Почти.       Только пальцы на веере сжались слишком сильно.       Уинин молчала.       Цзинъи зажмурился.       Цзинь Лин отвернулся.       Лань Хэ посмотрел на Хуайсана очень тихо.       И сказал:       — Вы.       Тройной шок не был громким.       Не было крика.       Не было вопросов, посыпавшихся один за другим.       Было хуже.       Не Хуайсан перестал дышать.       Не Минцзюэ сделал полшага к нему — не вперёд, не в бой, а к брату, будто тот мог сейчас упасть, и впервые это движение выглядело не приказом, а страхом.       Лань Сичэнь медленно опустил глаза.       И на его лице было такое тихое потрясение, будто кто-то поставил перед ним чашу воды, а в отражении вместо настоящего показал будущее, где все его добрые решения стали чьей-то могилой.       — Я, — сказал Хуайсан.       Это было не вопросом.       Но и не утверждением.       Скорее человек потрогал кончиком пальца будущую рану и не понял, как она может быть его собственной.       Уинин мягче сказала:       — Не этот вы. Не сейчас. Тот, кем вы станете, если всё пойдёт плохо.       Хуайсан смотрел на неё.       — Насколько плохо?       В комнате никто не ответил сразу.       И это было ответом.       Не Минцзюэ резко сказал:       — Нет.       Все посмотрели на него.       Он смотрел на Хуайсана так, будто собирался голыми руками удержать от него само время.       — Не начинай хоронить меня, пока я стою перед тобой.       Вот это ударило сильнее любого допроса.       Хуайсан резко опустил голову.       И впервые за всё утро выглядел просто младшим братом.       Испуганным.       Злым на себя за испуг.       И таким молодым, что Уинин почти стало больно.       В будущем он будет страшным.       Здесь он ещё мог быть спасён от необходимости стать таким.       Лань Сичэнь тихо спросил:       — Мэн Яо…       Он не договорил.       И, возможно, это было самым честным, что он мог сейчас сделать.       Не спросить прямо.       Потому что прямой ответ пока невозможно выдержать.       Но и не отвести взгляд.       Лань Хэ посмотрел на него с мягкой, почти взрослой печалью, слишком тяжёлой для его девятнадцати лет.       — Он опасен, Цзэу-цзюнь.       Лань Сичэнь закрыл глаза.       На один вдох.       Потом открыл.       — Насколько?       Цзинь Лин вдруг тихо сказал:       — Достаточно.       Лань Сичэнь повернулся к нему.       Цзинь Лин лежал бледный, с упрямо сжатыми губами и слишком взрослыми глазами.       — Простите, — сказал он, хотя по тону это совсем не звучало как извинение. — Но если мы сейчас начнём смягчать, кто-то опять решит, что можно дать ему ещё один шанс, потому что он вежливый, полезный и смотрит так, будто его первым обидел весь мир.       Лань Сичэнь побледнел.       Не обиделся.       Нет.       Вот это было хуже.       Он услышал.       И понял, что это тоже о нём.       Вэй Усянь за ширмой тихо сказал:       — А-Лин.       Не упрёк.       Скорее просьба быть осторожнее с чужой болью.       Цзинь Лин резко отвернулся.       — Я знаю.       Но голос у него дрогнул.       Уинин сказала:       — Мы не можем рассказать всё. Не сейчас. Чем больше подробностей, тем больше шансов, что вы начнёте действовать не из этой точки, а из страха перед будущим. Это тоже ошибка.       Не Минцзюэ глухо спросил:       — То есть вы хотите, чтобы мы поверили вам, но не знали почему?       — Нет, — ответила Уинин. — Я хочу, чтобы вы знали ровно столько, сколько нужно, чтобы не умереть от собственного доверия.       Фраза упала тяжело.       Особенно на Лань Сичэня.       Он не отвёл взгляда.       И именно поэтому Уинин впервые по-настоящему пожалела его.       Не сверху.       Не мягко.       А как человека, которому сейчас аккуратно вкладывают в руки нож и говорят: “Резать придётся там, где ты хотел лечить”.       Лань Хэ тихо продолжил:       — Факт первый: мы из будущего. Факт второй: будущий Не Хуайсан отправил нас сюда через зеркало. Факт третий: эта точка связана с гибелью многих людей и с тем, кем станет Мэн Яо. Факт четвёртый: если вы трое будете действовать поодиночке, всё станет хуже.       Цзинъи пробормотал:       — Очень мягко сказал “катастрофически хуже”.       Лань Хэ посмотрел на него.       — Я старался.       Цзинъи кивнул.       — Видно.       Хуайсан наконец сел.       На этот раз по-настоящему.       Словно ноги всё-таки перестали держать.       — Будущий я… — он сжал веер. — Он отправил вас сюда, потому что не справился сам?       Уинин помолчала.       — Потому что справился слишком поздно.       Хуайсан поднял на неё взгляд.       Это было хуже прямого удара.       Не Минцзюэ сделал ещё один шаг и положил руку ему на плечо.       Тяжело.       Живо.       — Смотри на меня, — сказал он.       Хуайсан с трудом повернул голову.       — Я здесь, — сказал Не Минцзюэ. — Сичэнь здесь. Ты здесь. Они здесь. Значит, это ещё не случилось.       Лань Сичэнь тихо повторил:       — Ещё не случилось.       Будто пробовал эти слова на вкус.       Будто они были горькими, но всё-таки лекарством.       Хуайсан закрыл глаза.       Потом открыл.       — Хорошо, — сказал он.       Голос всё ещё дрожал.       Но уже не разваливался.       — Что мне нельзя делать?       Уинин посмотрела на него пристально.       Вот правильный вопрос.       Не “кем я стану”.       Не “как я это сделал”.       Что нельзя делать.       — Нельзя оставаться одному, — сказала она. — Нельзя проверять догадки без свидетеля. Нельзя думать, что если вы видите больше других, значит, имеете право решать за всех.       Хуайсан моргнул.       Как будто третье попало слишком точно.       Не Минцзюэ тоже услышал.       — Хорошее правило, — сказал он.       Хуайсан почти обиженно посмотрел на него.       — Дагэ.       — Очень хорошее.       Лань Сичэнь тихо сказал:       — А мне?       Все на мгновение замолчали.       Вот этого вопроса не ожидали.       Не потому что он был неправильным.       Потому что он был слишком правильным.       Лань Сичэнь смотрел на Лань Хэ.       Мягко.       Бледно.       С готовностью услышать то, что ранит.       — Что нельзя делать мне?       Лань Хэ медленно вдохнул.       — Нельзя думать, что понимание человека обязано превращаться в доверие.       Лань Сичэнь закрыл глаза.       Только на миг.       Но этого хватило.       — Понимаю, — сказал он.       В этот раз это прозвучало не как “я согласен”.       А как “я попробую выжить с этой мыслью”.       Уинин добавила тише:       — И нельзя брать на себя чужой выбор. Даже если очень хочется спасти человека от него самого.       Лань Сичэнь посмотрел на неё.       Внимательно.       И вдруг она поняла, что он тоже видит в ней что-то.       Не всю историю.       Нет.       Но очертание человека, который слишком хорошо знает, каково это — быть лицом чужой воли.       Он не спросил.       За это она была ему благодарна.       Не Минцзюэ коротко сказал:       — А мне?       Цзинъи очень тихо прошептал:       — О нет.       Цзинь Лин ответил так же тихо:       — О да.       Не Минцзюэ посмотрел на них.       Они оба мгновенно стали образцом воспитания.       Лань Хэ сказал:       — Вам нельзя отталкивать брата, когда он говорит странные вещи.       Хуайсан резко поднял голову.       — Что?       Не Минцзюэ нахмурился.       — Я не—       — Дагэ, — тихо сказал Хуайсан.       И Не Минцзюэ замолчал.       Лань Хэ продолжил:       — Он видит больше, чем показывает. Но если его всё время стыдить за страх, он научится прятать не страх. Мысли.       Не Минцзюэ долго молчал.       На его лице не было обиды.       Только тяжёлая, неприятная работа над собой, к которой он явно не привык в присутствии чужих детей.       Потом он сказал:       — Принято.       Хуайсан смотрел на него так, будто это слово стоило больше любой клятвы.       За ширмой Вэй Усянь очень тихо сказал:       — Вот теперь я верю, что будущее можно испортить в хорошую сторону.       Лань Ванцзи ответил:       — Мгм.       И почему-то всем стало чуть легче.       Не намного.       Правда не стала меньше.       Страх не ушёл.       Мэн Яо всё ещё был где-то в Башне Кои.       Рукопись всё ещё была украдена.       Первая группа всё ещё должна была уходить сейчас, а не когда всем станет спокойно.       Но теперь трое оставшихся в Башне Кои знали достаточно.       Не всё.       Но достаточно, чтобы не принять старые ошибки за собственные добрые намерения.