«Тихая вода»

Кабинет профессора Такахаши всегда казался Акари местом, где время течёт иначе. Здесь пахло старыми книгами, йодом и кофе, который заваривали так крепко, что ложка могла бы стоять вертикально. Но сегодня этот запах душил. Она сидела на стуле уже пятнадцать минут, но профессор не произнёс ни слова. Он листал её личное дело — медленно, со вкусом, будто перечитывал любимый роман. Акари знала эту тактику: заставить ждать, чтобы нервы натянулись, как струны. Но она не нервничала. Она была пуста. Профессор Такахаши — мужчина за шестьдесят, с седыми висками и острым взглядом за толстыми стёклами очков — пользовался репутацией справедливого, но жёсткого наставника. Он не кричал. Он не бросался бумагами. Он просто смотрел. И этого было достаточно, чтобы большинство студентов начинали заикаться. Акари не заикалась. Она сложила руки на коленях и ждала. — Мори-сан, — наконец произнёс он, снимая очки и кладя их на стол. — Вы знаете, зачем я вас позвал? — Предполагаю, — ответила она ровно. — Не предполагайте. Скажите прямо. — Из-за Академии Самедзука. Из-за Мацуоки Рина. Профессор кивнул, откинулся на спинку стула. Стул жалобно скрипнул. — В университет поступил официальный запрос. Не жалоба. Запрос. Администрация академии хочет разобраться, каким образом студентка-практикантка из другого учебного заведения оказывала медицинскую помощь их спортсмену без соответствующего допуска, без страховки, без письменного договора. — Он сделал паузу. — Вы понимаете, чем это пахнет? — Понимаю. — Судебным иском. Отчислением. Потерей лицензии в будущем, если вы собираетесь работать по специальности. Акари сжала папку, которую принесла с собой. Внутри были отчёты, копии её заметок, растяжек и рекомендаций. Она хотела показать, что делала всё профессионально. Но сейчас это казалось бесполезным. — Профессор, — сказала она, — я не отрицаю, что нарушила правила. Но я действовала в интересах пациента. Его плечо было на грани серьёзной травмы. Никто из официальных врачей академии не специализируется на спортивной медицине. Я просто… — Вы просто решили, что вы умнее всех? — перебил он. — Что правила писаны не для вас? Что вы — спаситель, которому всё позволено? — Нет. — Акари подняла голову, встретила его взгляд. — Я решила, что не могу смотреть, как шестнадцатилетний парень ломает себя из-за того, что никто вовремя не сказал ему «стоп». Потому что я сама была на его месте. И никто мне не сказал. И я сломалась. Профессор молчал. Долго. Так долго, что Акари услышала, как тикают часы на стене. — Я знаю вашу историю, Мори-сан, — наконец сказал он тише. — Поэтому я не отчисляю вас сразу. Формально вы заслуживаете этого. Она выдохнула. Не заметила, что задерживала дыхание. — Но наказание будет. Вы отстраняетесь от занятий на две недели. Условно. Вы продолжаете практику в Иватоби — она официальна, там всё чисто. Но любые контакты с Академией Самедзука и с Мацуокой Рином запрещены под угрозой немедленного отчисления. Без права восстановления. Вы меня поняли? — Да, — кивнула Акари. — Повторите, чтобы я слышал. — Я не буду контактировать с Мацуокой Рином и не появлюсь на территории Самедзуки. Если нарушу — отчисление. Профессор снова надел очки, взял со стола какой-то документ, поставил подпись. — Идите, Мори-сан. И запомните: медицинская этика существует не для того, чтобы мучить таких, как вы. Она существует, чтобы защищать таких, как вы. От вас самих. Акари встала. Поклонилась. Направилась к двери. — Мори-сан. Она обернулась. — Вы не можете спасти всех. Иногда самое трудное — принять это. Она кивнула и вышла. --- В коридоре она прислонилась к стене, закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле, хотя лицо оставалось спокойным. Плечо ныло — на улице собирался дождь, сустав реагировал быстрее барометра. Она достала телефон. Посмотрела на список контактов, нашла «Рин Мацуока». «Что я ему скажу? — подумала она. — Что меня отстранили? Что я больше не могу его видеть? Что это всё было зря?» Она набрала сообщение. Стерла. Набрала снова. Стерла. В конце концов, после десяти минут мучений, она написала коротко: «Меня отстранили от работы с тобой. Прости. Я не могу приезжать. Береги плечо. Делай растяжку. Пожалуйста». Отправила. И стала ждать. --- Рин был на тренировке, когда пришло сообщение. Он только что вылез из воды, тяжело дыша после серии спринтов. Левое плечо саднило, но он делал вид, что всё нормально. Соске протянул ему полотенце, и Рин машинально взял телефон с тумбочки. Уведомление. Её имя. Он замер. Пальцы, всё ещё мокрые, скользнули по экрану. «Меня отстранили от работы с тобой. Прости. Я не могу приезжать. Береги плечо. Делай растяжку. Пожалуйста». Рин читал это сообщение раз за разом. Слово за словом. Буква за буквой. «Отстранили». «Не могу приезжать». «Прости». Он не ответил. Убрал телефон в сумку, застегнул молнию. Повернулся к Соске, который смотрел на него с беспокойством. — Всё в порядке? — спросил Соске. — В полном, — ответил Рин и нырнул обратно в воду. Он плыл так, будто спасался от чего-то. От злости. От обиды. От пустоты, которая разверзалась в груди. Вода кипела вокруг него, лёгкие горели, плечо ныло — но он не останавливался. «Она ушла. Просто ушла. Написала «прости» и исчезла, как будто ничего не было». Он не знал, сколько проплыл. Десять кругов. Двадцать. Тридцать. Когда он наконец вылез на бортик, руки дрожали. Соске ждал его на скамейке, молчаливый, с бутылкой воды. — Ты чего? — спросил Рин, тяжело дыша. — Ты сам знаешь, — ответил Соске. Рин сел рядом, взял бутылку, сделал глоток. Вода была тёплой, противной. — Она не приедет больше, — сказал он в пустоту. — Ей запретили. — Я знаю. Мне Сейдзюро сказал. — И ты молчал? — Ждал, когда ты сам скажешь. Рин усмехнулся, криво, горько. — И что ты теперь мне посоветуешь? Забить? Забыть? Сделать вид, что меня не трогает? — Я тебе ничего не посоветую, — Соске посмотрел на него серьёзно. — Ты сам должен решить. Но я вижу, что ты злишься не на неё. Ты злишься на то, что зависишь от кого-то. — Я не завишу. — А кто не спал три ночи? Кто переписывает её упражнения на листочек, чтобы не забыть? Кто смотрит на дверь бассейна каждую чёртову минуту? Рин промолчал. Потому что Соске был прав. И это бесило сильнее, чем сама новость. — Она написала мне, — тихо сказал Рин. — Сказала «прости» и «береги плечо». И всё. — И ты ответил? — Нет ещё. — А собираешься? Рин посмотрел на свою сумку, где лежал телефон. Экран не горел — сообщений больше не было. — Не знаю, — признался он. — Может быть, потом. --- Вечером он наконец достал телефон. Сообщение Акари всё ещё висело в чате, непрочитанное — он не открывал его до конца, видел только первые строки в уведомлении. Теперь он открыл, прочитал внимательно. Перечитал. «Меня отстранили. Прости. Я не могу приезжать. Пожалуйста». «Пожалуйста», — повторил он про себя. — «Она говорит «пожалуйста». Как будто это что-то меняет». Он хотел написать: «Почему ты не сказала раньше? Почему не предупредила? Почему ты вообще влезла в мою жизнь, если собиралась уйти?» Но пальцы застыли над клавиатурой. Он представил её лицо — спокойное, чуть уставшее, с вечной чёлкой, падающей на глаза. Её голос: «Мацуока-кун, вы не один». Её руки на его плече, осторожные, уверенные. И понял, что злится. Злится, потому что больно. Потому что успел привыкнуть. Потому что с ней было легче дышать. И теперь её нет. Он набрал одно слово: «Понятно». Отправил и выключил телефон. Пусть не думает, что он плачет. Пусть не думает, что ему не всё равно. «Понятно» — это всё, что она заслужила. Он бросил телефон на кровать, лёг на спину, уставился в потолок. В общежитии было тихо — Соске ушёл на вечернюю пробежку, Нитори сидел в наушниках, уткнувшись в учебник. Рин слышал только гул вентиляции и своё собственное дыхание. «Идиот, — сказал он себе. — Ты идиот. Она не виновата, что её отстранили. Она пыталась помочь. А ты… ты ведёшь себя как ребёнок». Но внутри, где-то глубоко, обида пульсировала в такт с больным плечом. Он закрыл глаза и увидел её улыбку. Ту самую — едва заметную, краешком губ, когда она сказала: «Я здесь, я никуда не уйду». «Никуда не уйду, — повторил он мысленно. — Врать не умеешь, Мори-сан. Или умеешь — просто не хочешь признавать». Он перевернулся на бок, натянул одеяло до подбородка. Заснул он только под утро, и снилась ему вода — холодная, тёмная, без дна. А на дне — её серо-голубые глаза. --- Через два дня Акари встретилась с Го в Иватоби после тренировки. Они сидели на скамейке у выхода, пока команда переодевалась. Макото помахал им на прощание, Нагиса крикнул «Акарин! Пока!». Харука молча кивнул и скользнул за дверь. — Ну, — Го повернулась к Акари. — Рассказывай. — Что рассказывать? — Как ты. Как он. Как вы оба. Акари вздохнула. Она устала. Не спала ночами, перечитывала его ответ — одно слово, которое резануло сильнее, чем если бы он наговорил ей грубостей. — Я написала ему. Он ответил «понятно» и замолчал. Больше ни слова. — А ты ему ещё раз написала? — Нет. — Почему? Акари посмотрела на свои руки, сложенные на коленях. — Потому что он злится. Я его понимаю. Я пришла, влезла в его жизнь, заставила поверить, что могу помочь. А потом исчезла. Как будто меня не было. — Но это не твоя вина, — Го коснулась её плеча. — Ты не могла остаться. — Для него не важно, чья это вина. Важно, что он опять один. Го молчала. На её лице — смесь гнева и печали. Гнева на университет, на правила, на всех, кто не понимает. Печали — за брата. — Он не разговаривает со мной, — тихо сказала Го. — Я пыталась спросить про тебя, про плечо, про соревнования. Он говорит «нормально» и уходит. Или не отвечает вовсе. — Как и раньше, — заметила Акари. — Нет. — Го покачала головой. — Раньше он хотя бы злился открыто. Кричал, спорил, доказывал. А сейчас… сейчас он тихий. Он просто делает своё дело и молчит. Молчит по-настоящему. Как будто внутри всё выключили. Акари почувствовала, как что-то кольнуло под рёбрами. — Он делает растяжку? — спросила она. — Делает. Я видела список упражнений на его столе. Твоим почерком. Акари опустила взгляд. — Значит, хотя бы это. — Акари, — Го повернулась к ней всем телом. — Ты не думала… написать ему ещё раз? Не про плечо. Просто так. Спросить, как он. — Боюсь, — призналась Акари. — Боюсь, что он не ответит. Или ответит так, что станет ещё больнее. Я не знаю, как с ним говорить теперь, когда я не врач. Мы были… врач и пациент. И это было безопасно. А теперь я никто. — Ты не никто, — твёрдо сказала Го. — Ты та, кто увидела его настоящим. И он тебя — тоже. Акари посмотрела в окно, на мокрый асфальт, на капли дождя. — Может быть, — сказала она. — Но «может быть» — это не ответ. — А ты попробуй. Напиши. Одно сообщение. Если не ответит — я не буду больше просить. Но ты попробуй. Акари молчала долго. Смотрела на телефон в кармане. На экран, который не горел. — Я подумаю, — сказала наконец. — Ты всегда думаешь, — вздохнула Го. — А надо иногда просто делать. Она встала, отряхнула джинсы. — Я пошла. Завтра контрольная по математике, надо подготовиться. — Повернулась на пороге. — Акари. Я верю, что у вас всё получится. Не у всех получается достучаться до Рина. Но у тебя… у тебя получилось. Она вышла. Акари осталась сидеть на скамейке, слушая, как дождь стучит по крыше. В бассейне погас свет. «Я подумаю», — сказала она Го. Но в глубине души уже знала: она напишет. Сегодня. Или завтра. Или послезавтра. Но напишет. Потому что не может просто сдаться. Не умеет. Как и он. Конец девятой главы.