«Тихая вода»

На следующий день он проснулся в десять утра. Впервые за неделю проспал больше четырёх часов. Плечо болело, но уже не так сильно. Он умылся, оделся. Взял телефон. И написал: «Проснулся. Спасибо». Ответ пришёл от Акари через минуту: «Молодец. Ешь. Вечером позвоню. И пожалуйста, не дерись больше». Он усмехнулся. Потом написал: «Постараюсь». И пошёл завтракать. На душе было почти спокойно. Он съел рис, выпил мисо-суп, даже взял второй стакан молока. Соске, вернувшийся с пробежки, посмотрел на него с удивлением. — Ты завтракаешь? Добровольно? — Аппетит проснулся, — буркнул Рин, но уголки губ дрогнули в подобии улыбки. Он не знал, что эта улыбка исчезнет очень скоро. --- В это же время Акари сидела на кровати в своей комнате общежития. Соседка уже ушла на пары. Тишину нарушал только стук колёс проезжавших за окном машин. Телефон лежал рядом, экран погас. Она смотрела на последнюю переписку — на свои слова: «Молодец. Ешь. Вечером позвоню. И пожалуйста, не дерись больше». И на его ответ: «Постараюсь». «Молодец», — подумала она горько. — «Я — молодец. Да, я молодец. Я приехала к нему ночью, нарушила запрет, и теперь меня отчислят». Она улыбнулась — криво, через силу. Встала, подошла к маленькому зеркалу на стене. Бледное лицо, опухшие от недосыпа глаза, светло-русые волосы, собранные в хвост, чёлка, падающая на лоб. Она выглядела так, будто не спала неделю. «Что ты наделала?» — спросила она себя. Ответ пришёл сам собой: поехала, потому что он разваливался. Потому что никто другой не мог до него достучаться. Потому что он был на грани, и если бы она не приехала, он бы сломал плечо — или себя. Но эти оправдания не отменяли факта: она нарушила прямой запрет профессора. И теперь заплатит. Акари надела чёрные брюки, белую рубашку, поверх накинула толстый свитер. Всё чистое, строгое. Как на собеседование. Или на похороны собственной карьеры. Она провела ладонью по левому плечу — оно ныло от напряжения и вчерашнего дождя. Глубоко вдохнула. Выдохнула. «Ты справишься, — сказала она себе. — Ты должна». Она вышла из комнаты, закрыла дверь. В коридоре вдруг почувствовала, что ноги не слушаются. Прислонилась к стене, закрыла глаза. Плечо заныло сильнее. Справится. Она должна. Она всегда справлялась. Акари выпрямилась и пошла к выходу из общежития. К профессору. К своей участи. --- Кабинет профессора Такахаши пах старыми книгами, кофе и чем-то ещё — формалином, может быть, или просто временем. Солнце светило в окно, но Акари казалось, что в комнате сумрачно. — Садитесь, Мори-сан, — профессор указал на стул. Она села. Спина прямая, взгляд спокойный, руки на коленях. Она репетировала это выражение лица всю дорогу. — Вы знаете, зачем я вас позвал. — Да. Он открыл её личное дело, пробежался глазами по страницам. Папка была тонкой — всего два года учёбы. Скоро она станет ещё тоньше: её вычеркнут из списков. — Вчера вечером мне позвонили из Академии Самедзука. Дежурный администратор сообщил, что в ночное время на территорию бассейна проникла посторонняя, представившаяся медицинским работником. Описание полностью совпадает с вами. Вы были там? — Да. — Вы нарушили прямой запрет, который я вынес на прошлой неделе? — Да. — Вы знаете, каковы последствия? — Отчисление без права восстановления. Профессор помолчал. Снял очки, положил их на стол. Кожа вокруг глаз была усталой, морщинистой. — Мори-сан, вы — лучшая студентка на курсе по спортивной медицине. Я не хочу вас терять. — Он вздохнул, потёр переносицу. — Если вы объясните дисциплинарной комиссии, что это была за ситуация, возможно, они примут во внимание… — Нет, — перебила Акари. — Я не буду ничего объяснять. Я нарушила правила, зная их. Это был осознанный выбор. Он смотрел на неё долго, изучающе. — Вы хоть понимаете, что вы делаете? — Понимаю. — И всё равно? — И всё равно. Такахаши покачал головой, взял чистый бланк. — Документы об отчислении будут готовы завтра. Вы имеете право забрать личное дело до конца недели. Я напишу рекомендательное письмо — для перевода в другой университет. Вы способная, не пропадёте. — Спасибо, — Акари поднялась. — Мори-сан. Она обернулась. — Тот парень… он хотя бы знает, что вы для него сделали? Она замерла на секунду. В горле пересохло. — Нет. И не узнает. Она вышла. В коридоре она прошла несколько шагов, свернула в пустой тупик у пожарного выхода, прислонилась к стене. Плечо заныло — она ударилась локтем, когда садилась в такси, не заметив тогда. Но сейчас боль пришла. Вся. Сразу. Она сползла по стене вниз, села на корточки, закрыла лицо руками. Слёзы не шли. Они застряли где-то в горле, в груди, в висках. Но внутри всё дрожало, разваливалось на куски. Два года учёбы. Стипендия. Мечты о работе в спортивной медицине. Всё — в одну секунду. «Что ты наделала?» — снова спросила она себя. — «Ты сломала свою жизнь. Ради кого? Ради парня, который… который даже не знает правды». Она сидела так минут пять. Мимо прошёл какой-то преподаватель, покосился, но не спросил, в чём дело. Она была рада. Потом она заставила себя встать. Вытерла глаза — сухие, красные от напряжения. Поправила чёлку, одёрнула свитер. «Идём, — сказала она себе. — Надо собирать вещи». Она пошла к выходу из университета, и каждый шаг давался с трудом, будто ноги увязали в болоте. --- В общежитии она застала соседку на паре, поэтому упаковывала вещи в тишине. Складывала в чемодан учебники, тетради, свитера — всё подряд, без разбора. Лишь бы скорее закончить. Блокнот с записями о Рине лежал на столе. Она открыла его на последней странице: «Плечо: положительная динамика. Продолжать растяжку. Контроль через три недели». Трёх недель не будет. Контроля не будет. Её не будет. Она закрыла блокнот, сунула в чемодан. Потом достала, подержала в руках. Единственное, что останется от неё в этой комнате? Нет, она заберёт. Как память. Хотя зачем ей память о том, что разрушило её жизнь? Зазвонил телефон. Го. Акари посмотрела на экран, задержала дыхание. Нажала «ответить». — Акари! — голос Го был встревоженным, почти истеричным. — Ты в порядке? Я тебе писала, ты не отвечала! Я звонила, никто не брал! — Всё нормально, — Акари говорила ровно, заученно. — Прости, была занята. — Что случилось? Где ты? — Го, слушай, — Акари перебила, потому что иначе не смогла бы. — Я беру академ. По семейным обстоятельствам. — Что? — Го опешила. — Какой академ? А университет? А практика? А Рин? — Я уезжаю на неопределённое время. Семья… нужна моя помощь. — Акари врала, и каждое слово давило на горло. — В университете всё уладили. Я просто… не смогу быть в Самедзуке ближайшее время. Го молчала. Слишком долго. — Ты ничего не говорила про семью, — наконец сказала она. — Это случилось внезапно. — Акари… ты не врёшь? Акари закрыла глаза. Вдохнула. Выдохнула. — Нет. — Соврала. Ещё одна пауза. Го, кажется, колебалась, потом вздохнула. — Ладно. Если тебе нужна помощь — скажи. А Рин? Ты ему скажешь? — Не могу, — слова вырвались прежде, чем Акари успела их сдержать. — Я не могу ему это сказать, Го. Я уже… я снова его покидаю. Он не поймёт. Он подумает, что я его бросила. — Но ты не бросаешь. У тебя семья… — Это не важно. — Акари чувствовала, как голос начинает предательски дрожать. — Он будет винить себя. Или меня. Я не хочу, чтобы он страдал из-за меня. — А он уже страдает, — тихо сказала Го. — Он ждёт тебя. Проверяет телефон каждый час. Акари зажмурилась. Перед глазами всплыло лицо Рина — уставшее, но живое. Красные глаза, в которых загорается свет, когда он видит её. — Передай ему, что я вернусь, когда смогу, — прошептала она. — И береги его, Го. Пожалуйста. — Хорошо. — Я… мне пора. — Акари! — Да? — Ты хоть жива будешь? Акари сглотнула комок в горле. — Жива. Обещаю. Она сбросила звонок. Уронила телефон на кровать, спрятала лицо в ладони. «Ты трусиха, — сказала она себе. — Ты даже не можешь сказать ему правду. Ты прячешься за ложью, как за стеной». Но что она могла сказать? «Меня отчислили из-за тебя»? Он не простил бы себе. Он бы разбился. А она не хотела его ломать. Лучше пусть думает, что она просто уехала. Что она вернётся когда-нибудь. Она не знала, вернётся ли. Телефон она выключила и убрала в рюкзак. --- Рин вернулся с тренировки около пяти вечера. Плечо почти не болело, плавание давалось легко — он делал упражнения на растяжку, плавал брассом, не перегружал сустав. Соске даже похвалил: «ты сегодня спокойный». Вечером он сел на кровать, взял телефон. Набрал номер Акари. «Абонент недоступен». Он поморщился, решил, что у неё села батарея. Написал в мессенджере: «Привет. Тренировка прошла нормально. Как ты?» Серый флажок. Не доставлено. Через час — то же самое. Через два — ничего. Рин начал беспокоиться. Позвонил Го. — Го, ты знаешь, где Акари? Я не могу дозвониться. — Рин… — Го запнулась. — Она взяла академ. По семейным обстоятельствам. — Что? Какой академ? — Рин сжал телефон. — Уезжает на неопределённое время. Сказала, что не может сейчас быть в Самедзуке. — Когда она вернётся? — Не знает. — А почему она сама мне не сказала? — его голос стал резче. — Не знаю, Рин. — Го вздохнула. — Может, боялась. — Боялась чего? — Твоей реакции. Он выключил звонок. Отшвырнул телефон на кровать. «Академ. Семейные обстоятельства. Не может быть». Он не верил. Чувствовал, что за этим стоит что-то ещё, но не мог понять что. Не мог спросить у неё — она не отвечала. Он лёг на кровать, уставился в потолок. «Почему ты молчишь? — мысленно спросил он. — Почему не объяснишь?» Ответа не было. --- Утром Акари стояла на перроне вокзала. Чемодан рядом, рюкзак за спиной. Поезд на побережье должен был прибыть через десять минут. Она включила телефон — в последний раз, перед тем как уехать. Сообщения посыпались. От Го: «Акари, я волнуюсь», «Ответь, пожалуйста», «Рин звонил, я сказала про академ». От Соске: «Мори-сан, вы в порядке?». И от Рина — несколько штук. «Привет. Тренировка прошла нормально. Как ты?» «Акари, почему ты не отвечаешь?» «Я звоню — недоступен. Что случилось?» «Акари, пожалуйста». И последнее, отправленное ночью: «Я скучаю, идиотка. Ответь». Она прочитала их все, не пропустив ни одного слова. Пальцы дрожали. Она открыла чат, хотела ответить. Набрала: «Рин, извини, что не отвечала…» — и стёрла. Потому что ответить было нечего. Она не могла сказать правду. Не могла продолжать врать. Вместо этого она открыла крышку телефона, вытащила сим-карту. Подержала её на ладони — маленький кусочек пластика, который связывал её с прошлой жизнью. С университетом. С Рином. С Го. Она не выбросила. Не смогла. Положила в отдельный карман рюкзака. «Куплю новую, когда приеду, — подумала она. — Номер поменяю. Никто не найдёт. Так будет лучше». Поезд подали. Она поднялась в вагон, села у окна. Город поплыл за стеклом — вокзал, мосты, спальные районы. Она смотрела, не мигая, пока дома не превратились в поля, а поля — в серое небо. «Что ты наделала?» — в который раз спросила она себя. Она знала, что поступила правильно. Потому что не хотела, чтобы шестнадцатилетний парень портил себе жизнь из-за неё. Он молодой. Он забудет. Найдёт другого врача. Другую девушку. А она останется воспоминанием — может быть, тёплым, может быть, горьким. Но как же больно. Как же невыносимо больно. Она прислонилась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза. --- Прошло несколько дней. Рин каждое утро делал растяжку. Медленно, как учила Акари. Это стало ритуалом, почти медитацией. Он писал ей каждый день: «Привет», «Как ты?», «Я скучаю», «Пожалуйста, ответь». Сообщения не доставлялись. Чат молчал. На тренировках он плыл без огня, без злости. Просто делал то, что нужно. Соске не лез, но иногда бросал тревожные взгляды. Сейдзюро один раз сказал: «Отдых тоже нужен». Рин кивнул, но ничего не ответил. Он часто ловил себя на мысли, что смотрит на дверь бассейна. Ждёт, что она войдёт. Что услышит её голос: «Мацуока-кун, вы не один». Но дверь не открывалась. В пятницу вечером пришло сообщение от Го: «Рин, я узнала кое-что об Акари. Приду завтра утром. Поговорим». Он смотрел на экран, не мигая. «Узнала что-то». Это могло быть что угодно. Хорошее. Плохое. Он не знал. В ту ночь он плохо спал. Ворочался, думал о ней. О том, как она поправляла чёлку. О её веснушках. О её спокойном голосе: «Я не уйду, пока ты меня не выгонишь». «А я не выгнал, — подумал он. — Почему ты ушла сама?» Утром пошёл дождь. Рин сидел у окна в общежитии, смотрел на струи воды, стекающие по стеклу. Плечо ныло — перед дождём, как у неё. Он машинально потёр левую ключицу и замер. «Она делала так же». Завтра придёт Го, и он узнает правду. Какую бы она ни была. «Я скучаю, идиотка, — прошептал он в темноту комнаты. — Я очень скучаю». --- В это же время Акари сидела на крыльце тётиного дома, глядя на море. Дождь здесь тоже шёл. Волны бились о берег, пена разлеталась по камням. Она натянула толстовку на плечи, спрятала руки в рукава. Новая сим-карта лежала в кармане. Она ещё не вставила. Не могла. «Всё кончено, — думала она. — Студенческая жизнь кончена. Практика кончена. Он… он тоже кончен для меня». Она знала, что это неправда. Он не кончен. Просто их дороги разошлись. Такие, как он, не ждут годами. Такие, как он, находят других — тренеров, врачей, девушек. Она станет воспоминанием. Может быть, тёплым. Может быть, горьким. Она зажмурилась. Слёзы всё равно навернулись. Одна стекла по щеке, потом вторая. Она не вытирала. Пусть. Никто не видит. Волны шумели. Дождь моросил. Акари сидела неподвижно, и слёзы смешивались с каплями на её лице. «Ты сильная, — сказала она себе. — Ты справишься. Ты всегда справлялась». Но внутри, в том месте, где жила вера, теперь было пусто. Только шум моря и стук дождя. Она осталась сидеть на крыльце до темноты. Конец одиннадцатой главы.