«Тихая вода»

Ночь тянулась бесконечно. Рин лежал на спине в своей комнате общежития, уставившись в потолок. Света от фонаря за окном хватало, чтобы разглядеть трещину в штукатурке — она тянулась от угла до середины, как молния. Он уже изучил её за бессонные ночи. Сегодня она раздражала особенно сильно. Плечо ныло — привычно, глухо, как старая рана, которая никогда не заживёт до конца. Но сейчас боль была не главной. Главным было то, что Го написала вчера вечером. «Рин, я узнала кое-что об Акари. Приду завтра после тренировки, поговорим. Днём не могу, занятия». Он ответил коротко: «Хорошо». И всё. А внутри — кипело. Что она узнала? Почему нельзя сказать сразу по телефону? Почему Акари молчит уже столько дней? Где она? Жива ли? Он перевернулся на здоровый бок, подтянул колени к груди. Подушка пахла хлоркой — въелась в кожу, в волосы, в одежду. Этот запах теперь ассоциировался с ней. С Акари. С её спокойным голосом: «Медленно. Не рвите связки». «Идиот, — подумал он. — Ты привязался к ней, как щенок. А она уехала. Даже не попрощалась». Злость поднималась из глубины, горячая, удушающая. Но следом приходила тоска, и злость гасла, оставляя пустоту. Он заснул только под утро — и спал тяжело, без снов, как в чёрной яме. --- Утро началось с того, что будильник зазвенел в семь. Рин не выспался, разбитый, плечо ныло сильнее обычного. Он сел на кровати, свесил ноги, некоторое время просто сидел, глядя в пол. Соске уже оделся, возился с сумкой. — Ты в порядке? — спросил он, бросив быстрый взгляд. — Нормально. — Выглядишь как зомби. — Спасибо, подбодрил. Соске хотел сказать что-то ещё, но не стал. Они оба знали: когда Рин в таком настроении, лучше не лезть. Рин встал, натянул тренировочные штаны, футболку. Растяжку сделал быстро, резко, не как учила Акари — ему не хотелось вспоминать её голос. Слишком больно. Плечо отозвалось, но он проигнорировал. На завтрак он не пошёл. Сидел в комнате, пил воду из бутылки, смотрел в телефон. Никаких сообщений. Тишина. — Рин, ты поешь, — сказал Соске, возвращаясь из столовой. — Не хочу. — Тебе надо. — Отстань. Соске вздохнул, положил на стол рис и яйцо, завернутые в салфетку. Рин не притронулся. --- В бассейн он пришёл за десять минут до тренировки. Зал был почти пуст — только пара первокурсников разминалась на дорожках. Сейдзюро сидел на скамейке, листал записи. Увидел Рина, нахмурился. — Мацуока, ты сегодня какой-то… — Нормальный. — Не похоже. Плечо как? — Нормально. Сейдзюро не стал настаивать, но взгляд его остался тревожным. Рин сел на скамейку, надел шапочку, очки. В голове билось: «Вечером Го скажет. Вечером узнаю». А пока нужно терпеть. Тренироваться. Делать вид, что всё в порядке. Тренер дал команду на разминку в воде. Рин нырнул первым, поплыл кролем. Агрессивно. Каждый гребок — как удар, как попытка выплеснуть то, что копилось внутри. Плечо отозвалось болью — острой, неприятной. Но он не сбавил темпа. Ему нужно было устать до предела, чтобы перестать думать. Сто метров. Двести. Триста. Остальные плыли размеренно, восстанавливались после вчерашней нагрузки. Рин же наращивал темп. Соске, плывший на соседней дорожке, сбавил, окликнул его: — Рин, ты чего? Сбавь! — Не лезь! — У тебя плечо! — Я сказал — не лезь! Тренер тоже заметил. — Мацуока, выходи! Это не соревнования, хватит! Рин не слышал. Или делал вид. Он плыл, и в голове пульсировало: «Почему ты ушла? Почему молчишь? Почему не отвечаешь?» Четыреста метров. Пятьсот. Руки начали дрожать, дыхание сбилось. Левое плечо горело огнём, но он не останавливался. Не мог. Если остановится — накроет тоска и боль, от которых не спрятаться в воде. — Мацуока, прекрати! — тренер уже стоял на краю его дорожки. Рин доплыл до бортика, ухватился руками за край. Хотел вылезти — подтянулся на руках. В этот момент левое плечо пронзило острой, режущей болью, будто кто-то вогнал нож и провернул. Он не успел даже вскрикнуть — пальцы разжались, и он ушёл под воду. — Рин! — крикнул Соске. Вода сомкнулась над головой. На секунду — тишина, пустота. Потом чья-то рука схватила его за предплечье, другая за пояс. Его вытащили на бортик, уложили на мокрый кафель. Боль была невыносимой. Плечо горело, не двигалось, каждое прикосновение отзывалось вспышкой агонии. Рин стиснул зубы, зажмурился. Дышал часто-часто, как загнанный зверь. — Не трогайте левую руку! — крикнул тренер. — Кто-нибудь, вызовите скорую! Соске держал его за здоровую руку, что-то говорил, но Рин не слышал. В ушах шумело, перед глазами плыли круги. «Вот и всё, — подумал он. — Она говорила. Не перегружай. А я… я не послушал». Он представил её лицо — спокойное, с чёлкой, падающей на глаза. Её голос: «Если продолжите в том же духе — через год не сможете плыть вообще». Она была права. Как всегда. Боль накрыла с головой, и он провалился в темноту. --- Скорая приехала через десять минут, но они показались вечностью. Рина уложили на носилки, зафиксировали руку шиной. Глаза он открыл только в машине — взгляд мутный, сфокусированный с трудом. — Где я? — спросил хрипло. — В скорой. Везут в больницу, — Соске сидел рядом, сжимая его здоровую руку. — Ты отключился на бортике. — Плечо… — Рин попытался пошевелить левой рукой и зашипел от боли. — Не двигай. Сказали, возможно, подвывих. Рин закрыл глаза. Внутри — пустота и страх. Не за себя. За то, что он подведёт команду. За то, что тренер скажет. За то, что она, если узнает, подумает: «Я же говорила». Но она не узнает. Она уехала. Её нет. В больнице — белые стены, запах антисептика, кабинеты. Рина отвезли на рентген, потом в палату. Сейдзюро и Соске остались в коридоре, переговаривались с врачом. Рин лежал на кровати, смотрел в потолок. Здесь тоже была трещина — почти как в общежитии. Врач — мужчина лет пятидесяти, с усталым лицом и толстыми стёклами очков — вошёл с папкой. — Мацуока Рин? — Он посмотрел на снимки, прикреплённые к световому планшету. — Сильное воспаление сустава, растяжение связок, нестабильность. Близко к подвывиху. Если не соблюдать режим — вылетит окончательно. — Операция? — спросил Рин. — Пока не нужно. Но нужен полный покой, обезболивающие, холод. Завтра консилиум. Посмотрим по динамике. Медсестра сделала укол. Морфин разлился по телу тёплой волной, боль отступила, мысли стали вязкими, медленными. Глаза закрывались. — Я здесь, — сказал Соске, садясь на стул. — Отдыхай. Рин хотел ответить, но язык не слушался. Он провалился в темноту, и последнее, что мелькнуло перед глазами — её лицо. Акари. Веснушки, чёлка, серьёзные глаза. «Я не уйду, пока ты меня не выгонишь». «А ты ушла», — подумал он и отключился. --- На побережье было серое утро. Акари сидела на крыльце тётиного дома, кутаясь в толстовку. В руках — кружка с остывшим чаем, который она не пила. Море было спокойным, почти серым, под цвет неба. Чайки кричали где-то вдалеке. Она смотрела на воду и не видела её. Перед глазами стояло его лицо — красные глаза, сжатые челюсти, усталая усмешка. Она старалась не вспоминать. Получалось плохо. Сегодня она решила наконец решить вопрос с документами. Зайти на сайт университета, узнать, как забрать личное дело. Для подтверждения личности нужна была старая сим-карта, которую она вытащила и спрятала в рюкзак. Она зашла в комнату, достала конверт, вставила симку. Телефон ожил. Посыпались сообщения — старые, от Го, от Соске, от Рина. Она проигнорировала, открыла браузер. И в этот момент экран загорелся входящим звонком. Го. Акари замерла. Сердце ухнуло вниз, потом забилось где-то в горле. Надо ответить? Не надо? Она боялась услышать новости. Боялась, что что-то случилось. Она нажала «принять». — Акари! — голос Го был мокрым от слёз, дрожащим, почти истеричным. — Акари, ты слышишь меня? Ты взяла трубку! Я не могу поверить, я звонила сто раз, телефон был выключен, я… — Го, что случилось? — Акари сжала телефон так, что побелели костяшки. — Рин! — Го всхлипнула. — Рина забрали на скорой! Он упал в бассейне, не вылез, его вытаскивали, плечо… врачи говорят, может быть, операция. Я не знаю, я ничего не знаю! Соске с ним, но он не отвечает, а я… — Где он? В какой больнице? — Акари уже вставала, хватала рюкзак. — Городская больница, травматология. Акари, приезжай, пожалуйста. Я знаю, что тебе нельзя, что ты в академическом, но он всё время бормотал твоё имя. Всю дорогу, пока в машину грузили, повторял: «Акари, Акари». Ему нужна ты. — Я еду, — Акари не узнала свой голос — хриплый, чужой. — Сейчас же. Она сбросила звонок, открыла приложение поездов. Ближайший — через час. Она схватила куртку, сунула ноги в кроссовки, крикнула тёте: — Уезжаю! Срочно! Тётя выглянула из кухни, спросила что-то, но Акари уже выбегала за дверь. В такси до вокзала она сидела, сжавшись в комок, и смотрела в окно. Мысли путались, сердце колотилось. «Ты виновата, — сказала она себе. — Ты уехала. Ты оставила его одного. Он сорвался, перегружал плечо, и вот результат. Если бы ты осталась, если бы сказала правду…» Она зажмурилась. Плечо ныло — от погоды, от напряжения — но она не обращала внимания. Внутри кипела вина, смешанная со страхом. «Пусть будет жив. Пусть будет жив. Остальное — потом». В поезде она села у окна, положила голову на холодное стекло. Город поплыл за окном — вокзал, мосты, спальные районы. Она смотрела, не видя. В голове крутилось одно: дорога, больница, его лицо. «Что я скажу ему? — думала она. — Что меня отчислили? Что я врала про академ? Что я — трусиха, которая сбежала, вместо того чтобы сказать правду?» Страх клокотал в горле. Страх перед встречей. Перед его глазами — красными, пронзительными. Перед тем, что он скажет. «Ты бросила меня. Ты ушла. Ты не отвечала». Но она знала: он не скажет так. Он скажет: «Ты пришла». И это будет хуже всего. Поезд тащился медленно, будто издеваясь. Акари смотрела на пролетающие поля, на серое небо, и считала минуты. --- В больнице её не хотели пускать. — Вы кто? Родственница? — спросила дежурная медсестра, женщина с усталым лицом и белым халатом. — Я… веду его после травмы, я студентка спортивной медицины. — Нужны документы. Акари показала старый студенческий. Медсестра крутила его в руках, сомневаясь. К счастью, в коридоре показался Соске. — Мори-сан! — он подошёл, кивнул медсестре. — Всё в порядке, это его лечащий врач. — Он соврал легко, без запинки. Медсестра пропустила. Соске проводил Акари к палате. — Он спит, — сказал Соске. — Дали обезболивающее. Плечо… врачи говорят, сильное воспаление, почти подвывих. Завтра консилиум. — Операция? — Пока не знаем. Акари кивнула. Они остановились у двери. За стеклом — кровать, капельница, фигура под одеялом. — Я побуду с ним, — сказала Акари. — Вы отдыхайте. Соске хотел возразить, но посмотрел на неё и не стал. Кивнул, отошёл к дивану в коридоре. Акари толкнула дверь. В палате было светло и пахло лекарствами. Рин лежал на спине, левая рука в фиксирующем бандаже, подвешена на бинтах. Лицо бледное, под глазами тени. Он выглядел старше своих лет — осунувшийся, уставший, потерянный. Даже во сне хмурился, будто продолжал с кем-то спорить. Акари села на стул возле кровати, тихо, чтобы не скрипнуть. Смотрела на его лицо. На чёрные ресницы на бледной коже. На острые зубы, чуть видневшиеся из-под верхней губы. На бинты, обматывающие плечо. «Это я виновата, — подумала она снова. — Я знала, что он может сорваться. Я знала, что ему нужен кто-то рядом. И я уехала». Она взяла его за правую руку, здоровую. Ладонь была тёплой, пальцы длинные. Она сжала его руку осторожно, боясь разбудить. — Прости, — прошептала она. — Прости меня. --- Рин открыл глаза не сразу. Сначала он услышал голоса — где-то далеко, за стеной. Потом почувствовал, что кто-то держит его за руку. Тепло. Мягко. Очень знакомо. Он повернул голову — больно, плечо отозвалось, — и увидел её. Акари сидела на стуле, смотрела на их сплетённые пальцы. Волосы распущены, растрёпаны, чёлка падает на глаза. Под глазами — круги, лицо бледное. Она выглядела так, будто не спала несколько дней. Он смотрел на неё и не верил своим глазам. — Ты пришла, — сказал он. Голос сел, прозвучал хрипло, почти шёпотом. Акари подняла голову. Их взгляды встретились. В её глазах — усталость, страх, вина. И что-то ещё, чего он не мог разобрать. — Пришла, — ответила она тихо. — Как ты… — он не закончил. Горло сжалось. — Го позвонила. Сказала, что тебя увезли. Я приехала. — Ты далеко была. — Далеко. Он хотел спросить: «Где? Почему молчала? Почему не отвечала на звонки?». Но слова застряли в горле. Потому что она была здесь. Живая. Настоящая. Рядом. Акари пододвинула стул ближе, села. Рин смотрел на неё не мигая. Она не выдержала первой — опустила взгляд, снова сжала его руку. Он ответил тем же. — Ты скучала? — спросил он. Она не ответила. Только кивнула. — Я тоже, — он сжал её пальцы крепче. — Я очень скучал. Идиотка. Уголок её губ дрогнул — что-то между улыбкой и гримасой боли. — Я знаю, — прошептала она. --- Через час пришёл лечащий врач. Акари встретилась с ним в коридоре. Врач снял очки, протёр их краем халата. — Диагноз: подвывих плечевого сустава, осложнённый острым воспалением. Связки растянуты, но не порваны. Операция пока не требуется, но нужен полный покой. Если будет нарушать режим — вылетит окончательно, тогда без хирургии не обойтись. — Прогноз? — спросила Акари. Голос её был ровным, профессиональным, хотя внутри всё дрожало. — Три недели полного покоя. Потом щадящая реабилитация. Если будет слушаться — через два месяца сможет вернуться к тренировкам. Если нет… — врач развёл руками. — Вы его знаете. Он же спортсмен. Их трудно убедить отдыхать. — Я убедила, — Акари встретила его взгляд. — Теперь уж точно. Врач кивнул, что-то записал в карту, ушёл. Акари постояла минуту у окна, смотря на серое небо. Дождь капал по стеклу. Она собралась с силами и вернулась в палату. Рин не спал. Лежал с открытыми глазами, смотрел в потолок. — Что сказал врач? — спросил он. — Будет жить, — Акари села на стул. — Если будешь слушаться. Он усмехнулся — слабо, впервые за долгое время. — Я всегда слушаюсь. — Не всегда. Он посерьёзнел. — Тебя не было. Я запутался. Она промолчала. Не могла ответить. Вошли Го и Соске. Го с порога бросилась к Акари, обняла, заплакала. Акари гладила её по спине, шептала какие-то бессмысленные утешения. Соске постоял, посмотрел на Рина, потом на Акари и кивнул своим мыслям. — Мы выйдем, — сказал он. — Побудьте вдвоём. Он увёл Го. Дверь закрылась. За окном темнело. Дождь усилился, стучал по подоконнику. Рин смотрел на Акари. Она сидела, опустив взгляд, теребя край своей толстовки. — Не уходи снова, — сказал он тихо. Она не ответила. Только взяла его за руку — здоровую — и сжала крепче, чем обычно. Пальцы у неё дрожали. — Не уходи, — повторил он. Акари подняла голову. В её глазах блестели слёзы, но они не падали. Она сдерживалась. — Я не уйду, — прошептала она. — Обещаю. Он не поверил. Но решил надеяться. За окном шумел дождь. В палате было тихо. Только их дыхание и редкие капли. Они сидели так долго — держась за руки, молча, — пока за окном не стемнело совсем. Конец двенадцатой главы.