Расширение территории: русская рулетка

Яна доела последний кусочек тирамису с той же неторопливой, почти ритуальной грацией, с какой делала всё в этот вечер. Её движения были плавными, выверенными, лишёнными суеты — так двигаются люди, которым не нужно никому ничего доказывать. Она промокнула губы салфеткой, скомкала её аккуратно, положила на край тарелки и бросила короткий взгляд на свои наручные часы. Тонкие, золотые, на кожаном ремешке цвета коньяка. — Мне пора, — произнесла она, и её голос, низкий и тёплый, прозвучал почти с сожалением. Но это сожаление было адресовано не мне. Оно было адресовано Момо, которая тут же сделала расстроенное лицо, и Иджичи, который, кажется, мысленно перекрестился от того, что вечер подходит к концу. — Дедлайн горит, нужно сдать проект к утру. Клиент из Милана, с ними лучше не шутить. Она встала. Стул отодвинулся с тихим, деликатным шорохом. Я наблюдал за ней снизу вверх — и это был новый, непривычный ракурс. Обычно это я возвышаюсь над всеми, я смотрю на мир с высоты своего роста, своей силы, своей бесконечности. А сейчас она стояла надо мной, и её фигура в белом струящемся сарафане на фоне тусклого света кафе казалась почти монументальной. Высокие каблуки добавляли ей роста, делая её силуэт ещё более внушительным. Шоколадные волосы, выбившиеся из небрежного пучка, обрамляли её лицо мягкими волнами. Она потянулась за своей сумочкой — элегантной, явно дорогой, из мягкой матовой кожи, — и на мгновение её рука оказалась в опасной близости от моего плеча. Я вдохнул. Запах мускуса и бергамота ударил в ноздри. Мои Шесть Глаз зафиксировали всю композицию аромата: верхние ноты цитруса, уже начинающие тускнеть после долгого вечера; средние — что-то цветочное, тубероза или жасмин, распустившиеся от тепла её кожи; и база — тяжёлый, животный мускус, который сейчас, в жарком июльском воздухе, звучал особенно густо. Мои зрачки непроизвольно расширились. Этот запах оседал где-то в глубине лёгких, в подкорке мозга, в том древнем, рептильном участке, который не подчиняется ни магии, ни логике. Яна наклонилась к Момо и обняла её — легко, по-дружески, коснувшись щекой щеки. Момо расцвела, что-то защебетала о том, что нужно непременно повторить встречу, обязательно сходить вместе в онсэн, есть отличное место в Хаконе. Яна кивала, улыбалась, обещала написать. Затем повернулась к Иджичи и протянула ему руку для пожатия — вежливый, светский жест, который, тем не менее, заставил беднягу покраснеть до корней волос. Он схватил её ладонь обеими руками, как будто ему вручали грамоту от императора, и пробормотал что-то невразумительное о том, что был счастлив познакомиться. А потом она повернулась ко мне. Мир вокруг на мгновение замер. Или, может быть, это я замер — я, Сатору Годжо, который привык к тому, что время течёт сквозь пальцы, как песок, безразличное и бесконечное. Сейчас же каждая секунда растянулась в вечность. Я видел её лицо в мельчайших деталях: лёгкий блеск на носу от жары, влажный след помады на нижней губе после чая, крошечные лучики морщинок в уголках глаз — ей было двадцать семь, и эти морщинки говорили о том, что она много смеялась. Искренне, не позируя. Мои Шесть Глаз автоматически проанализировали состояние её кожи, мышечный тонус, уровень гормонов — чёрт, всё в порядке. Ни следа алкоголя, ни следа усталости, хотя она утверждала, что у неё горящий дедлайн. Она была спокойна, как водная гладь в безветренный день. И эта гладь не колыхалась от моего присутствия ни на йоту. — Годжо-сан, — произнесла она, и моё имя, с этим дурацким мягким акцентом, прозвучало как финальный аккорд в симфонии моего унижения. — Я непременно замолвлю о вас словечко Мимико-сан. Уверена, она будет в восторге. Вдова давно ищет кого-то молодого и энергичного. Главное — сделайте медицинскую справку, что ничем не болеете. Она в свои годы очень щепетильна в вопросах гигиены. Не хочется, чтобы вы её разочаровали на первом же свидании. Пауза. Удар. Тишина. Я почувствовал, как моя челюсть сжалась с такой силой, что зубы скрипнули. Этот скрип эхом отозвался где-то внутри черепа. На языке вертелось слово, которое я никогда не произносил вслух — грубое, грязное, недостойное. Но оно было единственным, что могло описать мои чувства в этот момент. «Сучка». Ты просто сучка, Яна Волкова. Изысканная, умная, одетая в белый шёлк — но всё равно сучка, которая вонзила свои коготки в самые незащищённые места и теперь проворачивает их с наслаждением. Но я не сказал этого. Потому что сказать это означало бы признать, что она попала в цель. Я просто улыбнулся — той самой улыбкой, за которой прятался годами, — и склонил голову в ироничном полупоклоне. — Непременно, Волкова. Передавайте привет своему спонсору. Она не ответила. Просто посмотрела на меня — коротким, пронзительным взглядом, в котором я успел заметить что-то новое. Что-то, что не вписывалось в картину её триумфа. Тень. Мимолётное облачко, пробежавшее по золотистой радужке. Оно исчезло быстрее, чем я успел его идентифицировать. А затем она развернулась и пошла к выходу — спина прямая, походка ровная, стук каблуков такой же уверенный, как и при входе. Колокольчик на двери звякнул, впуская в кафе поток горячего июльского воздуха и запах ночного асфальта. И она исчезла. Иджичи стоял, переминаясь с ноги на ногу, и его аура напоминала перепуганного кролика, который заметил лису. Он смотрел на меня с таким выражением, словно ожидал, что я сейчас разнесу кафе в щепки. Момо прижималась к его боку, тоже встревоженная, но всё ещё не понимающая до конца, что произошло. — Мы, наверное, тоже пойдём, Годжо-сан, — пробормотал Иджичи, пятясь к выходу и увлекая Момо за собой. — Спасибо, что составили компанию. Это было... познавательно. Очень познавательно. Я махнул рукой, даже не глядя на него. Они с Момо растворились за дверью через секунду, и я остался один. Один. Тишина, навалившаяся на меня после их ухода, была оглушительной. Кафе почти опустело — было почти одиннадцать вечера, и за соседними столиками сидели только пара студентов с ноутбуками да одинокий старик, читающий газету. Официантка, молодая девушка с усталым лицом, убирала посуду и явно мечтала о закрытии смены. Жара снаружи чуть спала, но внутри, под кондиционером, было душно и влажно. Я сидел за столом, уставленным остатками десертов, полупустыми чашками, салфетками со следами помады — её помады, — и чувствовал, как меня накрывает волна. Не гнев. Не обида. Что-то другое, что я не мог — или не хотел — идентифицировать. Оно поднималось из глубины живота, растекалось по груди, сдавливало горло. Оно было похоже на... пустоту. Но пустоту не скучную, не привычную, а острую, горячую, болезненную. Словно внутри меня образовалась дыра, и в эту дыру с воем засасывало всё моё привычное самодовольство. Я подозвал официантку и заказал самый большой, самый сладкий латте с четырьмя порциями карамельного сиропа, взбитыми сливками и шоколадной крошкой. Сахар — мой главный союзник в борьбе со скукой. Сахар стимулирует мозг, даёт быстрый дофамин, притупляет ощущение бессмысленности. Я знал это лучше любого нейробиолога. Мои Шесть Глаз видят биохимические процессы на молекулярном уровне — я буквально наблюдаю, как глюкоза поступает в кровь и разносится по нейронам, заставляя их вспыхивать короткими, яркими импульсами. Поэтому я пил эту калорийную бомбу, ожидая знакомого чувства облегчения. Не сработало. Латте был приторным до тошноты. Сливки таяли на языке, оставляя жирную плёнку. Карамель липла к зубам. Но вместо привычного тёплого облака, которое обычно окутывало мозг, внутри меня разрасталась всё та же дыра. Она поглощала сахар, сливки, карамель — и требовала большего. Она требовала другого топлива. Нервы шалили. Давно такого не было — и было ли вообще? Я пытался вспомнить момент, когда кто-то выбивал меня из колеи настолько, что я терял контроль над собственным телом. Тоджи Фушигуро? Да. Но Тоджи вонзил мне нож в горло. Тоджи был врагом. Тоджи заставил меня бояться за свою жизнь. А Яна? Она просто... говорила. Просто смотрела. Просто улыбалась своими полными губами. И этого оказалось достаточно, чтобы моя Бесконечность — абсолютная, непрошибаемая — покрылась трещинами. Исключительно психологическими, но от этого не менее реальными. Чёрт. Русская сучка. Гайдзинка, мать её. Иностранка, которая понятия не имеет, кто я такой, и которой на это плевать. Я снова и снова прокручивал в голове последние часы, и мои щёки горели — не от смущения, нет, от ярости. Вернее, от смеси ярости и унижения. Я, Сатору Годжо, сильнейший маг мира, позволил какой-то девчонке без капли проклятой энергии загнать меня в угол. Я пытался атаковать, а она парировала. Я пытался подавить, а она даже не заметила. Я сказал ей, что она пустышка, а она спросила: «Это всё?». Я сказал ей, что найду настоящую женщину, а она ответила: «Главное, не представляй меня вместо неё». И я знал — знал уже тогда, в тот самый момент, — что именно так и будет. Что я буду представлять её. Её голос. Её запах. Её янтарные глаза за золотыми очками. Я отставил чашку с недопитым латте и откинулся на спинку стула. Взгляд мой скользнул по кафе — пустому, тускло освещённому, пропитанному запахом кофе и вечерней усталости. И тут я заметил их. Две девушки за столиком у окна. Молодые японки, лет двадцати с небольшим. Обе симпатичные, обе одетые аккуратно, но с тем едва уловимым налётом старания, которое выдаёт девушек, пришедших в кафе с конкретной целью быть замеченными. Одна из них — та, что сидела лицом ко мне, — была особенно хороша. Длинные волосы, выпрямленные утюжком до состояния шёлкового водопада. Большие глаза с нарощенными ресницами и, вероятно, линзами, потому что их цвет был слишком насыщенным для натурального карего. Тонкие запястья, хрупкая шея, робкая улыбка, которую она прятала за ладошкой, когда смеялась над шутками подруги. Я поймал её взгляд. Она тут же покраснела и уткнулась в свой напиток. Её аура — бледно-розовая, как сакура, — завибрировала частотой, которую я слишком хорошо знал. Интерес. Волнение. Надежда. Желание. Классический коктейль. Она была хорошенькая. По-настоящему милая, по-своему красивая. И она смотрела на меня так, как смотрели все — с восхищением, смешанным с робостью. Как на божество, которое случайно затесалось среди смертных. Мои Шесть Глаз проанализировали её фигуру: хрупкая, изящная, с тонкой талией и небольшой грудью. Типичная. Абсолютно типичная японская красота — деликатная, аккуратная, лишённая того пугающего величия, которое источала Яна. Эта девушка не будет меня оскорблять. Не будет смотреть на меня как на скучного мальчика. Она будет смотреть на меня снизу вверх — в прямом и переносном смысле. Почему бы и нет? Почему бы не воспользоваться ситуацией и не снять это чёртово напряжение, которое скручивало внутренности в тугой узел? Потому что Яна ушла, Яна выиграла, но у неё нет монополии на мои чувства. Я могу пойти с этой японкой, этой типичной, предсказуемой, безопасной японкой, и выбить из головы образ русской сучки простым, проверенным способом. Все они одинаковые. Все. И эта — не исключение. Покажет свою доступность, будет восхищаться, а утром я даже не вспомню, как её зовут. Я встал и направился к их столику. Уверенной, расслабленной походкой, с лёгкой полуулыбкой на губах. Та, что сидела лицом ко мне, заметила моё приближение за секунду до того, как я оказался рядом, и её аура вспыхнула ярко-алым. Её подруга, сидевшая спиной, обернулась и издала тихий вздох. Обе уставились на меня, как на призрака. — Добрый вечер, — я склонил голову, изображая джентльмена. Очки сползли на переносицу, и я позволил им увидеть мои глаза — голубые, сияющие, бесконечные. — Прошу прощения за бесцеремонность, но я не мог не заметить вас. Вы сделали этот скучный вечер немного ярче. Можно угостить вас десертом? Обе закивали синхронно, как заведённые игрушки. Их ауры полыхали смесью восторга и недоверия. Я сел за их столик, заказал ещё кофе и пару пирожных, и начал разговор — лёгкий, непринуждённый, полный флирта и намёков. Я узнал, что ту, что смотрела на меня, зовут... Юки? Юми? Мики? Что-то такое. Я не запомнил. Я даже не старался запомнить. Она щебетала о своей работе в косметическом салоне, о том, как обожает сладкое, о том, что мечтает съездить в Париж. Её подруга вскоре тактично удалилась, бросив многозначительный взгляд, и мы остались вдвоём. Юки-Юми-Мики таяла под моим вниманием, как мороженое на июльском солнце. Она смотрела на меня с таким обожанием, что мне почти стало скучно. Почти. Но когда наваждение спадало, я снова слышал в голове голос Яны. «Скучно до скрежета зубов». И скука возвращалась — но теперь это была не та привычная, фоновая скука, а острая, злая, требующая заглушения. — Поехали отсюда, — прошептал я ей на ухо, когда кофе был допит. — Здесь слишком людно. Я знаю место потише. Она согласилась — разумеется, согласилась. Они всегда соглашаются. Мотель находился в пятнадцати минутах езды. Номер был стандартным — кровать, зеркальный потолок, джакузи в углу. Дёшево и безлико. Я не стал включать яркий свет, ограничившись тусклой подсветкой. Юки-Юми-Мики вошла, огляделась с лёгким смущением, но быстро освоилась. Её аура теперь пульсировала тёмно-розовым — возбуждение, смешанное с нервозностью. Она ожидала. Она хотела. Она была готова. Она подошла ко мне, положила руки на грудь, подняла голову и поцеловала — страстно, влажно, с той старательностью, которая выдаёт нехватку опыта, но большое желание произвести впечатление. Её губы были мягкими, податливыми. От неё пахло чем-то сладким, фруктовым — молодёжные духи из тех, что продаются в Сибуе. Никакого мускуса, никакого бергамота, никакой глубины. Просто плоская, однослойная сладость. Я отвечал на поцелуй механически, запустив руку в её волосы — гладкие, прямые, пахнущие кондиционером. Вторая рука легла на талию — тонкую, хрупкую, без единой лишней складки. Фигура стандартная, как у сотен других японок, с которыми я был до неё. Она отстранилась и начала расстёгивать блузку, глядя на меня с застенчивой улыбкой. Ткань соскользнула на пол, за ней последовала юбка. Бельё — простое, хлопковое, с кружевными вставками. Мило, но не возбуждающе. Я стоял и смотрел на неё, ожидая привычной реакции тела. Ожидая, что напряжение наконец найдёт выход. Что жар, который скопился внизу живота, вырвется наружу. Ничего. Абсолютно ничего. Она легла на кровать, раздвинула ноги с готовностью, которая должна была бы меня завести. Её тело было красивым — объективно красивым. Гладкая кожа, аккуратная грудь, плоский живот. Всё на своих местах. Идеальная картинка. Но мой член не реагировал. Вообще. Как будто его не существовало. Как будто кто-то отрезал эту часть меня и выбросил в окно. — Годжо-сан?.. — она посмотрела на меня снизу вверх, и в её глазах появилось беспокойство. — Вам помочь? Помочь. Она хочет помочь. Я чуть не рассмеялся. Помочь мне? Мне, Сатору Годжо, который мог получить любую женщину одним щелчком пальцев? Мне, кто всегда контролировал ситуацию в постели так же, как и на поле боя? И теперь эта девочка с именем, которого я не запомнил, смотрит на меня с жалостью и предлагает помощь. — Да, — выдавил я сквозь зубы. — Помоги. Она сползла с кровати на колени — покорно, с готовностью, которая ещё недавно показалась бы мне забавной. Её пальцы потянулись к ремню моих брюк. Она расстегнула его, приспустила ткань, и её маленький рот с узкими губами — я помнил эти губы, помнил, как они выглядели на фоне моей кожи, — накрыл мой член. Она старалась. Её язык двигался неумело, но усердно, она пыталась взять глубже, сглатывала, издавала сосущие звуки. Я закрыл глаза, откинул голову назад и попытался сосредоточиться на физических ощущениях. На тепле. На давлении. На влажности. Не работало. Мой разум отказывался отключаться. Перед глазами — как на повторе — всплывало лицо Яны. Её улыбка. Её взгляд поверх очков. Её пальцы на бокале с водой. Её грудь под тонкой тканью сарафана. Её бедро, к которому я придвинулся слишком близко. Запах мускуса. Хрипотца в голосе. «Скучно до скрежета зубов». «Ты будешь плохо спать». «Главное, не представляй меня вместо неё». Чёрт. Чёрт. Чёрт! Я сжал кулаки с такой силой, что костяшки побелели. Моя проклятая энергия — огромная, бездонная, способная искажать пространство — сейчас была абсолютно бесполезна. Она не могла заставить мой член встать. Не могла стереть из памяти её голос. Не могла остановить этот бесконечный цикл мыслей, который прокручивался раз за разом. Юки-Юми-Мики продолжала стараться. Её челюсть, должно быть, уже болела от напряжения. Она смотрела на меня снизу вверх с выражением отчаянного желания угодить, и в этом взгляде я видел всё, что ненавидел сейчас в себе. Слабость. Зависимость. Потребность в одобрении того, кому на тебя плевать. Яна смотрела на меня иначе. Она смотрела так, словно я был забавным зверьком. Ей было любопытно, но не нужно. Она ничего от меня не хотела. И именно поэтому я не мог о ней забыть. — Хватит, — произнёс я резче, чем хотел. Девушка замерла с моим членом во рту и подняла на меня испуганные глаза. Я отступил на шаг, застёгивая брюки дрожащими пальцами. — Оставь. — Годжо-сан, я... я что-то сделала не так? Она смотрела на меня — голая, коленопреклонённая, с размазанной помадой и красными от напряжения губами. В её глазах блестели слёзы унижения. Она действительно думала, что проблема в ней. Что она недостаточно хороша. Что она не смогла удовлетворить великого Годжо Сатору. — Нет, — ответил я, накидывая пиджак и отворачиваясь. — Дело не в тебе. — Тогда в чём? Вопрос повис в воздухе. Я не ответил. Я просто вышел из номера, оставив её одну на кровати, и закрыл дверь с тихим щелчком. Коридор мотеля был пуст и пах хлоркой. Света люминесцентных ламп резал глаза даже сквозь очки. Я прошёл к лифту, нажал кнопку и стоял, глядя на своё отражение в дверях из нержавеющей стали. Из зеркала на меня смотрел Сатору Годжо. Сильнейший. Белый волос, голубые глаза, идеальные черты лица — все атрибуты божества. Но что-то в этом отражении изменилось. Я вглядывался и не узнавал себя. Словно там, под слоем силы и бесконечности, прятался кто-то другой. Кто-то, кого я прятал так долго, что забыл о его существовании. Кто-то, кто хотел не обожания, а равного. Не поклонения, а вызова. Не одноразовой ночи, а... а чего? Что предложила мне Яна? Ничего. Она предложила мне ничего — и именно это «ничего» я хотел сейчас больше всего на свете. В лифте я прислонился лбом к холодной металлической стене и закрыл глаза. Перед мысленным взором снова возникла она. Как она уходила — прямая спина, стук каблуков, белый сарафан, облепивший бёдра. Она ушла, не обернувшись. Она ушла, оставив меня с разорванным в клочья самолюбием и сломанным членом. «Сучка», — прошептал я в тишину лифта. — «Ты просто русская сучка, которая возомнила себя королевой». Но этот шёпот звучал жалко даже для меня самого. Потому что это неправда. Она не возомнила. Она действительно была королевой. А я просто шутом при её дворе, который развлекал её один вечер, а потом был забыт. Лифт остановился на первом этаже, двери открылись, и я вышел в ночь. Июльская жара никуда не делась. Она висела в воздухе плотным одеялом, смешиваясь с запахом выхлопных газов и отдалённым шумом проезжающих машин. Я стоял на пороге мотеля, смотрел на огни Токио — бесконечный, пульсирующий океан света — и чувствовал то, чего не чувствовал никогда. Одиночество. Не то одиночество, которое было моим вечным спутником, от которого я прятался за маской шута. Нет, это было другое одиночество — конкретное, таргетированное, как ракета, нацеленная точно в мои координаты. Одиночество, которое знало, кого искать. Одиночество, которое говорило: «Ты хочешь её. Ты хочешь именно её. И её здесь нет». Я достал телефон, открыл список контактов — бесконечный перечень имён женщин, готовых приехать в любое время дня и ночи. Пальцы зависли над экраном. Одно движение — и через полчаса в моей постели будет кто-то ещё. Кто-то, кто точно не откажет. Кто-то, кто постарается лучше. Кто-то, с кем, может быть, получится. Я убрал телефон в карман. Нет. Сегодня ничего не получится. Сегодня моя голова забита русской сучкой с шоколадными волосами и языком, острым как бритва. Сегодня она победила. Она предсказала это: плохой сон, мысли о ней, бессилие. Всё сбылось. И я, вместо того чтобы ненавидеть её за это, хотел только одного. Чтобы она узнала. Чтобы она увидела, что со мной сделала. Чтобы она поняла, что её слова не просто задели меня — они сломали меня. Хотя бы на одну ночь. Я поднял голову к небу. Звёзд не было видно из-за засветки мегаполиса. Но где-то там, за дымкой, была бесконечность — та самая, которую я носил в себе. И сегодня эта бесконечность была пустой. Абсолютно, чёрт возьми, пустой. Завтра я найду её. Завтра я продолжу эту игру. Но сегодня... сегодня я просто пойду домой и попытаюсь уснуть. И когда я закрою глаза, я уже знаю, что увижу. Шоколадные волосы. Коньячные глаза. Улыбку, которая говорит: «Ты скучный и предсказуемый, Годжо». И, чёрт меня подери, я не могу дождаться, когда она скажет это снова.