Расширение территории: русская рулетка

— Пытал? — я растянул губы в улыбке, которая была призвана излучать беззаботность, но внутри меня всё дрожало от смеси азарта и раздражения. — Иджичи сам себя пытает одним моим присутствием. Мне достаточно было просто посмотреть на него. Но твой номер он мне не дал, представляешь? Сказал, что ты просила его этого не делать. Очень благородно с его стороны. Яна чуть склонила голову набок, и её волосы, тяжёлые и гладкие, скользнули по плечу, открывая изящную линию шеи. Мои Шесть Глаз автоматически зафиксировали эту линию — плавный изгиб от мочки уха до ключицы, покрытый лёгким, едва заметным загаром. Тонкая золотая цепочка лежала на коже, и крошечный кулон в форме полумесяца покачивался в такт её дыханию. Я заставил себя отвести взгляд и сосредоточиться на её словах. — Иджичи — хороший человек, — произнесла она ровно. — Гораздо лучше, чем вы о нём думаете. И, возможно, лучше, чем вы сами. — О, несомненно. Я ужасный человек. Ты же знаешь. Ты раскусила меня за пять минут. — За три, — поправила она, и в её глазах блеснули те самые золотые искры. — Но кто считает? Момо подавилась смешком и поспешно прикрыла рот ладошкой. Она переводила взгляд с меня на Яну, как зритель на теннисном матче, и в её ауре плескалось уже не розовое, а почти алое — чистый восторг от происходящей перед ней драмы. — Итак, ты не используешь пытки на Иджичи, — продолжила Яна, отпивая кофе. Её губы коснулись края чашки, и я снова поймал себя на том, что смотрю на них. На то, как они обхватывают фарфор, как остаётся лёгкий след помады. — Тогда как? Частный детектив? Хакер? Слежка через камеры наблюдения? Я читала, что в Японии очень развита система городского мониторинга. Я откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. Нужно было держать лицо. Нужно было показать, что я контролирую ситуацию. Но правда заключалась в том, что я не контролировал ничего. Эта женщина вела допрос так, словно была прокурором, а я — подсудимым. И что хуже всего, мне это нравилось. — Зачем же такие крайности? — я говорил медленно, растягивая слова. — Ты — публичная личность, Волкова. Социальные сети, LinkedIn, портфолио на международных платформах. Ты сама рассказала о себе достаточно. Остальное — дело техники. — Дело техники, — повторила она задумчиво. — Значит, ты изучил мои соцсети. И, полагаю, нашёл кое-что интересное? Она знала. Она, чёрт возьми, опять знала, о чём я думаю. Я чувствовал себя как на операции, где хирург с невозмутимым лицом вскрывает слой за слоем, добираясь до самой сути. И вместо того чтобы злиться, я чувствовал странное, извращённое возбуждение. Никто никогда не разбирал меня так методично. Никто не осмеливался. — Дзюдо, — произнёс я одно слово, как бросают карту на стол. Уголок её губ дёрнулся. Не улыбка — скорее, знак признания. Она не ожидала, что я докопаюсь до этого так быстро. Маленькая трещина в её обороне. Крошечная победа для меня. — Травма колена в семнадцать лет, — продолжил я, развивая успех. — Чемпионка Санкт-Петербурга. Призёр всероссийских соревнований. И после травмы — резкая смена курса. Дизайн. Европа. Мир. Впечатляет, Волкова. Я почти восхищён. — Почти? — она изогнула бровь. — Это самое искреннее, что я от вас слышала, Годжо. Может, вы всё-таки человек, а не ходячий набор стереотипов? — Не слишком обольщайся. Я всё ещё тот самый «скучный и предсказуемый» тип из вчерашнего вечера. — Ну, сегодня ты хотя бы пришёл вовремя. Прогресс. Момо издала нервный смешок и поспешно встала. — Я... мне нужно позвонить поставщику! — объявила она, хватая сумочку. — Это срочно. Французы, они такие... требовательные. Я быстро. Пять минут. Или десять. Продолжайте без меня. Момо исчезла с той же стремительностью, с какой испаряется утренняя роса под июльским солнцем. Её аура, всё ещё подрагивающая розовым, растворилась где-то в глубине кафе, оставив нас вдвоём в сгущающемся воздухе, который, казалось, можно было резать ножом. Тишина не была пустой — она была наполнена электричеством, тем самым, что возникает перед ударом молнии, когда небо ещё молчит, но всё живое уже чувствует приближение грозы. Я смотрел на Яну. Она смотрела на меня. И в этом безмолвном поединке не было ни победителя, ни проигравшего — пока что. Её глаза, эти невозможные, янтарные, с золотыми прожилками глаза, изучали моё лицо с интенсивностью, которая была почти неприличной. Она не отводила взгляда. Она не смущалась. Она просто смотрела — так, словно пыталась запомнить каждую деталь, каждую несовершенную линию, каждую тень под ресницами. Мои Шесть Глаз работали на полную мощность, впитывая её образ. Льняной пиджак чуть помялся на локтях — она облокачивалась на стол, работая сегодня утром. Шёлковый топ цвета слоновой кости мягко облегал грудь, поднимаясь и опускаясь в такт дыханию — ровному, спокойному, но Шесть Глаз фиксировали лёгкое учащение пульса. На шее, там, где тонкая золотая цепочка касалась ключицы, билась жилка — часто, часто, часто. Она не была так спокойна, как хотела показать. И это осознание ударило в голову, как глоток дорогого виски. — Зачем ты это делаешь? — спросила она наконец, нарушая тишину. Её голос, низкий и грудной, прокатился по моим нервам, как смычок по виолончели. — Что именно? — Ищешь меня. Следишь. Изучаешь мои соцсети. Явился сюда, хотя прекрасно знаешь, что я тебя не звала. — Может, мне просто стало интересно, — я откинулся на спинку стула, пытаясь изобразить расслабленность, которую не чувствовал. — Может, я не привык, чтобы меня игнорировали. — Ах да. Великий Годжо Сатору не привык, чтобы кто-то не падал к его ногам. — Она чуть склонила голову, и в её глазах блеснула та самая опасная искра, которая предвещала удар. — И что же, ты решил впечатлить меня своей настойчивостью? Или, может быть, у тебя есть план получше? Я молчал. Потому что плана у меня не было. Был только этот голод — острый, неутолимый, — который требовал её внимания. Её слов. Её взгляда. Чего угодно, только не равнодушия. — Хорошо, — произнёс я, подаваясь вперёд и кладя руки на стол так, что наши пальцы почти соприкоснулись. — Давай начистоту. Ты хочешь знать, кто я такой на самом деле? — Валяй. Просвети меня. — Я — сильнейший маг этого мира. Я — причина, по которой баланс сил сдвинулся в сторону человечества. Я — Бесконечность во плоти. Я родился с даром, который появляется раз в столетие, и моё существование изменило само понятие возможного. Проклятия — те самые твари, что прячутся в тенях и питаются людским страхом, — стали сильнее только потому, что мир пытается уравновесить меня. Я — точка отсчёта. Я — альфа и омега магического сообщества. И когда я говорю, что могу стереть в порошок любого, кто встанет у меня на пути, — это не метафора. Я выпалил всё это на одном дыхании, чувствуя, как воздух вокруг меня уплотняется, наполняясь проклятой энергией, которую я больше не сдерживал. Пусть увидит. Пусть почувствует. Пусть поймёт, с кем говорит. Яна молчала. А потом она рассмеялась. Это был не вежливый смешок, не нервное хихиканье. Это был настоящий, искренний, грудной смех, который запрокинул её голову назад и заставил шоколадные волосы рассыпаться по плечам волной. Она смеялась, прикрывая рот ладонью, и в её глазах — этих проклятых коньячных глазах — плясали золотые чёртики, которые не сулили мне ничего хорошего. Мои пальцы сжались в кулаки. Я ожидал удивления. Ожидал страха. Ожидал хотя бы уважения. Но смех? Смеха я не ожидал. — О, Годжо, — выдохнула она, отсмеявшись и вытирая уголки глаз кончиком пальца. — Это всё, что ты смог придумать? Маг? Сильнейший маг? — Это правда, — мой голос стал ниже, опаснее. — Конечно, правда. А я — балерина. Прима-балерина Большого театра, уволилась после скандала с режиссёром и теперь скрываюсь в Японии под видом дизайнера. Нет, подожди, это скучно. Я — секретный агент российского правительства, внедрённый в японское общество для сбора компромата на владельцев кафе. Или лучше: я — киборг из будущего, присланный остановить восстание машин. Какой вариант тебе больше нравится? Я открыл рот, чтобы возразить, но она не дала мне вставить ни слова. Она подалась вперёд, уперев локти в стол, и наши лица оказались в опасной близости. Я чувствовал её дыхание — с нотками зелёного чая и чего-то сладкого, десертного. Её глаза смотрели прямо в мои, и в них больше не было смеха. Только холодное, острое, как лезвие, раздражение. — Придумай чушь получше, Годжо. Честное слово, я ожидала от тебя большего. Ты просто сталкер. Обычный, предсказуемый сталкер, который привык, что девушки штабелями ложатся у его ног. Ты выбрал меня, потому что я не повелась на твои дешёвые приёмы, и это задело твоё эго. Ты не мог уснуть, ты не мог думать ни о ком другом, и вместо того, чтобы спросить себя «почему», ты начал копаться в моей жизни, надеясь найти рычаг, который заставит меня посмотреть на тебя иначе. Но угадай что? Я смотрю на тебя — прямо сейчас, в упор, — и я честно, абсолютно искренне не могу понять, почему. Почему они все везутся? Почему они падают штабелями? Ты же обычный. Слово повисло в воздухе, как приговор. Обычный. Я, Сатору Годжо, сильнейший маг в истории, Бесконечность во плоти — и она назвала меня обычным. Не злым. Не опасным. Не пугающим. Обычным. Как парень из соседнего дома. Как случайный прохожий. Как никто. Я должен был разозлиться. Должен был вскочить, ударить кулаком по столу, заставить её пожалеть об этих словах. Но вместо этого я замер. Потому что где-то глубоко внутри, на том уровне, о существовании которого я забыл много лет назад, её слова нашли отклик. Она была права? Нет. Нет, она не была права. Я не обычный. Я — сильнейший. Я — уникальный. Я — Бог в мире смертных. Но тогда почему её взгляд, полный холодного, беспощадного превосходства, действовал на меня сильнее, чем любое проклятие? Почему моё сердце колотилось где-то в горле? Почему мои пальцы дрожали, а в животе скручивался тугой узел, похожий не то на ярость, не то на желание? Я смотрел на неё — на её губы, чуть приоткрытые после сказанных слов, на её глаза, сияющие вызовом, на её грудь, поднимающуюся чаще, чем минуту назад, — и чувствовал, как между нами нарастает напряжение. Не гнев. Не обида. Что-то более тёмное, более примитивное. Что-то, что заставляло мои Шесть Глаз фиксировать каждое движение её ресниц, каждое подрагивание мускула на шее, каждую микроэмоцию, проносящуюся по лицу. Она назвала меня сталкером. Она назвала меня обычным. Она посмеялась надо мной, разнесла в пух и прах мою попытку впечатлить её. И я всё ещё сидел здесь. Я всё ещё смотрел на неё. Я всё ещё хотел её так, что сводило зубы. — Обычный, — повторила она тише, почти шёпотом, и в этом шёпоте мне почудилось что-то, чего не было в словах. Сожаление? Разочарование? Надежда на то, что я докажу обратное? Воздух между нами вибрировал. Я чувствовал её запах — теперь уже не мускус и бергамот, а что-то более тёплое, более личное, проступающее сквозь парфюм. Я чувствовал тепло её тела, исходящее волнами и достигающее меня, несмотря на расстояние. Я видел, как она чуть облизала нижнюю губу — нервный жест, который она не успела подавить. И я понял — с ослепительной, ошеломляющей ясностью, — что она тоже это чувствует. Это напряжение. Это электричество. Это безумное, иррациональное притяжение, которое не подчиняется логике. Она могла сколько угодно называть меня обычным. Но её тело говорило другое. Её глаза, расширенные зрачки, пульсирующая жилка на шее — всё это говорило на языке, которому не нужны слова. Я медленно, очень медленно, положил руку на стол ладонью вверх — открытое приглашение. Она опустила взгляд на мои пальцы, затем снова подняла его на моё лицо. В её глазах мелькнуло что-то сложное: недоверие, любопытство, и — о да, я увидел это — желание. Тщательно спрятанное, но всё же прорывающееся наружу. — Обычный, — произнёс я, и мой голос был низким, хрипловатым, почти интимным. — Может быть. Но ты всё ещё здесь. Ты всё ещё сидишь напротив меня. И ты только что десять минут распиналась о том, как я тебя бешу. Знаешь, что это значит? — Просвети, — в её голосе появилась та самая хрипотца, которую я слышал вчера, когда она тоже волновалась. — Тебе не всё равно. Если бы я был обычным, ты бы уже ушла. Ты бы не спорила с Момо, что я приду. Ты бы не ждала меня здесь. Ты бы не смотрела на меня так, как смотришь сейчас. — И как я смотрю? — Как будто пытаешься понять, что со мной делать. — Я наклонился ещё ближе, и теперь наши лица разделяли какие-то жалкие сантиметры. — Ударить меня. Или поцеловать. Время замерло. Я видел, как осознание моих слов проступает на её лице — лёгкое расширение глаз, дрожание ресниц, едва заметное движение губ. Она не отодвинулась. Она не рассмеялась. Она просто смотрела — прямо, открыто, без страха, — и в этом взгляде была вся та же неразрешённая буря, что бушевала внутри меня. — Ты слишком много о себе думаешь, Годжо, — прошептала она, но её голос дрогнул, и это было маленькой победой. — А ты слишком мало обо мне думаешь. Но я могу это исправить. Если ты дашь мне шанс. — Шанс? Ты — сталкер, который перерыл мои соцсети и явился без приглашения. С какой стати мне давать тебе шанс? — Потому что, — я усмехнулся, чувствуя, как адреналин бурлит в крови, — я — лучшее, что может с тобой случиться. И худшее. В зависимости от твоего выбора.