Расширение территории: русская рулетка

— Я хочу пригласить тебя на свидание. Прямо сейчас. Слова вырвались прежде, чем я успел их обдумать. Они повисли в воздухе между нами, как те самые предметы, что минуту назад парили над столом. Только теперь моя Бесконечность была не нужна — эти слова держались сами, натянутые как струна, готовая лопнуть. Яна отставила чашку и посмотрела на меня с выражением, которое я не мог расшифровать. Её глаза — эти невозможные коньячные глаза — изучали моё лицо с интенсивностью, от которой у меня пересыхало во рту. Она не отвечала сразу. Она позволяла тишине расти, заполнять пространство, становиться почти невыносимой. — Ну, приглашай, — произнесла она наконец, пожимая плечами с тем самым небрежным изяществом, которое сводило меня с ума. — Кто тебе мешает? — Ты мешаешь. Ты постоянно меня перебиваешь, высмеиваешь, ставишь в какие-то списки ожидания. Я хочу нормального ответа. Без твоих штучек. — Без моих «штучек»? — она изогнула бровь, и в этой брови было больше сарказма, чем в часовой тираде. — Годжо, ты хоть понимаешь, что ты просишь? Ты хочешь, чтобы я перестала быть собой, ради того, чтобы тебе было комфортно меня приглашать? — Я не это имел в виду. — А что? Ты хочешь, чтобы я сказала «да»? Или «нет»? Или «может быть»? Чего ты ждёшь? Я сжал челюсти. Она опять делала это — переворачивала ситуацию с ног на голову, превращала меня в просителя, выставляла дураком. И что хуже всего, у неё получалось. Потому что я действительно не знал, чего жду. Я знал только, что хочу её — хочу настолько, что это причиняло физическую боль, — и что любые её слова, даже колкие, даже насмешливые, были лучше, чем молчание. — Я хочу, чтобы ты перестала играть, — выдохнул я. — Хотя бы на минуту. Хотя бы настолько, чтобы ответить мне как человек, а не как... как... — Как кто? — подсказала она с улыбкой. — Как женщина, которая решила превратить меня в посмешище. — Ты сам себя превращаешь в посмешище, Годжо. Я просто сижу здесь и пью кофе. — Ты прекрасно знаешь, что это не так. — Правда? И что же я делаю? Просвети меня. — Ты... — я осёкся, подбирая слова, и вдруг понял, что их нет. Нет адекватных слов, чтобы описать то, что она со мной делала. Как она смотрела. Как она говорила. Как она сидела — расслабленная, уверенная, — в то время как я разваливался на куски. И тогда я перестал подбирать слова. Моя рука, лежавшая на столе, двинулась вниз. Медленно, почти лениво. Пальцы коснулись её колена — сквозь ткань льняных брюк я почувствовал тепло её кожи, и этот контакт прострелил меня, как электрический разряд. Мои Шесть Глаз зафиксировали всё: как её дыхание на долю секунды сбилось, как зрачки расширились на микрон, как мышцы бедра чуть напряглись под моим прикосновением. Я начал двигать руку вверх. Медленно. Давая ей время остановить меня. Давая ей время оттолкнуть, ударить, выплеснуть в лицо остатки кофе — что угодно. Но она не двигалась. Она просто смотрела на меня, и в её глазах застыло выражение холодного, почти клинического любопытства. — Годжо, — произнесла она, и её голос был ровным, как замёрзшее озеро, — ты, наверное, с кем-то перепутал. С одной из своих подружек с телефона. С той, что вчера пыталась тебя... обслужить. Как там её звали? Юки? Юми? Мики? Моя рука замерла на полпути. Я смотрел на неё, и внутри меня боролись ярость и нечто совершенно иное — восхищение её абсолютной, непробиваемой уверенностью. Другая женщина уже смутилась бы. Другая отодвинулась бы или, наоборот, подалась вперёд. А она просто продолжала смотреть на меня с выражением королевы, которой слуга забыл почистить туфли. — Откуда ты?.. — начал я, но она перебила. — Момо рассказала. Она знакома с той девушкой. Ты был с ней в мотеле, кажется? И что-то пошло не так? Бедняжка так старалась, а ты... не смог. Слова ударили под дых. Она знала. Она знала о моём провале. О моём позоре. О том, что я не смог. И она говорила об этом с той же невозмутимостью, с какой обсуждала рецепты моти. — Это не твоё дело, — процедил я сквозь зубы. — Разумеется, не моё. Так же, как твоя рука на моём колене — не моё дело? Двойные стандарты, Годжо. Очень по-мужски. Я убрал руку, но не отодвинулся. Вместо этого я наклонился ближе — так близко, что наши лица разделяли какие-то сантиметры. Я чувствовал тепло её дыхания, чувствовал запах зелёного чая с чем-то сладким, чувствовал электричество, которое потрескивало в воздухе между нами. — Ты много о себе думаешь, Волкова, — прошептал я, и мой голос был низким, почти интимным. — Думаешь, что раз ты не повелась на меня, как все остальные, ты особенная? Думаешь, что раз ты занималась дзюдо и строишь из себя неприступную крепость, я отступлю? — Я не думаю, что я особенная, — ответила она, и её голос тоже понизился, став тише, но не менее твёрдым. — Я знаю, что я особенная. А ты, к сожалению, пока не дал мне повода думать иначе. Я наклонился ещё ближе. Теперь мои губы оказались прямо у её уха — я видел крошечную золотую серёжку, видел, как бьётся жилка на шее, видел, как её кожа покрывается мурашками в ответ на моё дыхание. — Не обольщайся, — выдохнул я прямо в её ухо. — Ты думаешь, я здесь из-за того, что ты какая-то особенная? Ты просто первая, кто сказал мне «нет». И это... интригует. Не более. Я ждал, что она отдёрнется. Или ударит. Или засмеётся. Но она сделала то, чего я не ожидал. Она вздрогнула. Едва заметно — я почувствовал это, потому что всё ещё был слишком близко. Её плечи дёрнулись, дыхание сбилось на полсекунды, и мои Шесть Глаз зафиксировали, как её пульс подскочил на несколько ударов. Я попал в цель. Что-то пробило её броню. Что-то заставило её тело реагировать, даже если разум продолжал сопротивляться. Я улыбнулся — медленно, хищно, — не отодвигаясь. Моё дыхание всё ещё касалось её уха, её шеи, той самой жилки, которая теперь билась так часто, что я мог считать удары. — Не думаю, что перепутал, — прошептал я. — Ты так же реагируешь на меня, как я на тебя. Просто ты лучше это скрываешь. Яна медленно повернула голову. Теперь наши лица были в одной плоскости — нос к носу, губы к губам, зрачки в зрачки. Расстояние между нами исчислялось миллиметрами. Я видел каждую крапинку в её янтарных глазах, видел, как расширяются её зрачки, видел, как её язык на секунду касается нижней губы — нервный жест, который она не смогла подавить. Воздух между нами стал плотным, как патока. Я чувствовал её дыхание на своих губах — тёплое, чуть учащённое, с привкусом кофе и сладкого. Моё сердце колотилось где-то в горле, и я знал, что она слышит его. Знал, что она видит, как я сглатываю. Знал, что она осознаёт каждую микроэмоцию, проносящуюся по моему лицу. А потом она открыла рот. И выдохнула — прямо в мои губы: — Иди сбрось напряжение, Годжо. Или подрочи. Мне всё равно. Слова ударили, как пощёчина. Грубые. Прямые. Намеренно унизительные. Она хотела задеть меня. Хотела оттолкнуть. Хотела показать, что я ей безразличен настолько, что она даже не стесняется использовать такие слова. Но что-то пошло не так. Потому что её голос — низкий, грудной, — дрогнул. На последнем слове. На «подрочи». Её дыхание, всё ещё касающееся моих губ, было слишком тёплым, слишком частым. Её глаза, смотрящие прямо в мои, были слишком широко открыты, слишком тёмными, слишком полными того, что она не могла — или не хотела — скрыть. Она не была равнодушна. Она не была холодна. Она была — как и я — на грани. И эти грубые слова были не оружием. Они были щитом. Последней линией обороны, которую она воздвигла между нами, потому что боялась, что если эта линия падёт, то падёт всё. Я не двигался. Я оставался в миллиметре от её губ, чувствуя её дыхание, видя её глаза, слыша биение её сердца. Моя проклятая энергия, всё ещё бурлящая под кожей, рвалась наружу, требуя действия. Чего угодно — поцеловать её, ударить, перевернуть стол, разнести кафе к чёртовой матери. Но я держал её. Держал из последних сил. — Ты сама в это не веришь, — прошептал я. — Во что? — В то, что тебе всё равно. Если бы тебе было всё равно, ты бы не спорила с Момо, что я приду. Если бы тебе было всё равно, ты бы не ждала меня здесь. Если бы тебе было всё равно, ты бы отодвинулась, а не сидишь сейчас со мной нос к носу, как... — Как кто? — её голос был почти беззвучным. — Как женщина, которая хочет, чтобы её поцеловали. Тишина. Густая, звенящая, абсолютная. Она смотрела на меня, я смотрел на неё, и весь мир за пределами нашего столика перестал существовать. Не было ни кафе, ни Сибуи, ни Токио. Были только мы двое и это невозможное, разрывающее расстояние между нами. — Ты ошибаешься, — прошептала она наконец. — Докажи. — Что? — Докажи, что я ошибаюсь. Отодвинься. Встань. Уйди. Сделай хоть что-нибудь, что покажет, что тебе действительно всё равно. Она не двигалась. Она продолжала смотреть на меня, и её глаза — эти проклятые, прекрасные, янтарные глаза — были полны того, что противоречило всем её словам. Желания. Страха. Любопытства. Всё это смешивалось в гремучий коктейль, который мог взорваться в любую секунду. — Ты играешь с огнём, Годжо, — прошептала она. — Ты уже говорила это. И я уже ответил: я не боюсь обжечься. — А стоило бы. Я не одна из твоих фанаток. Я не растаю от того, что сильнейший маг мира обратил на меня внимание. Я не лягу в твою постель только потому, что у тебя красивые глаза и ты умеешь подвешивать ложки в воздухе. — Я знаю. Именно поэтому ты мне и нужна. — Нужна? — в её голосе мелькнула горечь. — Я тебе не нужна, Годжо. Тебе нужно моё внимание. Тебе нужно, чтобы я признала тебя. Тебе нужно, чтобы ещё одна женщина пала к твоим ногам и подтвердила, что ты — божество. Но я не буду этого делать. Я смотрела на таких, как ты, всю свою жизнь. В дзюдо, в дизайне, везде. Мужчины, которые считают, что мир вращается вокруг них. Которые думают, что могут получить всё, что захотят, стоит только протянуть руку. Ты не особенный, Годжо. Ты просто громче кричишь. Её слова жалили — остро, болезненно, — но в то же время они заставляли мою кровь бежать быстрее. Потому что она была права. Во многом права. Я действительно хотел её внимания. Я действительно хотел, чтобы она признала меня. Но было кое-что ещё. Кое-что, чего она не видела. Или не хотела видеть. — Ты ошибаешься, — произнёс я. — Не только в этом. Ты думаешь, что видишь меня насквозь. Что раскусила за пять минут. Что я — клише, шаблон, ещё один самовлюблённый придурок. Но если это так, почему ты всё ещё здесь? Почему ты не ушла? Почему ты позволяешь мне сидеть так близко? Почему твоё сердце колотится как сумасшедшее? Яна медленно выдохнула. Её дыхание скользнуло по моим губам, и я почувствовал, как по спине пробегает дрожь. Она смотрела на меня — и впервые за всё время её взгляд не был насмешливым или снисходительным. Он был... усталым. И честным. — Потому что, — сказала она тихо, почти шёпотом, — я устала. Я устала от мужчин, которые хотят меня только потому, что я не хочу их. Я устала от того, что моя ценность измеряется тем, насколько я недоступна. Ты не первый, кто преследует меня, Годжо. Ты просто первый, кто делает это так... экстремально. Но суть та же. Ты хочешь завоевать меня, потому что я — крепость. А когда завоюешь, тебе станет скучно. И ты пойдёшь дальше. К следующей крепости. Её слова ударили глубже, чем что-либо до этого. Потому что в них была правда. Не про меня — я не знал, было ли это правдой про меня. Но правда о том, как она видела мир. О том, как она видела себя. О том, как её преследовали, догоняли, пытались завоевать, а потом бросали, когда охота заканчивалась. — Я не такой, — сказал я, и мой голос был серьёзнее, чем когда-либо. — Они все так говорят. — Я не они. Я Сатору Годжо. И я никогда в жизни не встречал никого, похожего на тебя. Ты не крепость, Яна. Ты — первая, кто заставила меня почувствовать что-то за последние десять лет. Скука — это всё, что я знал. А потом появилась ты. И скука исчезла. Осталась только ты.