Расширение территории: русская рулетка

Скука. Она произнесла это слово так, словно выплюнула косточку от вишни — легко, небрежно, но с ощутимым привкусом горечи. Я смотрел на неё и чувствовал, как всё, что я пытался построить между нами за последние минуты, осыпается пеплом. — То есть я — твоё лекарство от скуки? — Яна откинулась на спинку стула, скрещивая руки на груди. Сквозь тонкий шёлк топа проступили очертания ключиц, и мои Шесть Глаз зафиксировали каждую деталь: как напряглись мышцы её плеч, как побелели костяшки пальцев, вцепившихся в рукава пиджака, как пульс на шее скакнул вверх, хотя лицо оставалось бесстрастным. — И наверное, чтобы все симптомы прошли, нам надо просто трахаться, да? Раз, другой, третий — и скука как рукой снимет. Я всё правильно поняла, Годжо? — Яна... — Нет, дай мне закончить. — Она выставила ладонь, останавливая меня, и этот жест был почти царственным. — Ты — великий и ужасный Сатору Годжо. Ты — Бесконечность. Ты привык, что мир вращается вокруг тебя, а люди падают к твоим ногам, стоит тебе только пальцем пошевелить. И вдруг появляюсь я — обычная гайдзинка, которой на тебя плевать. И вместо того чтобы задать себе вопрос «почему?», ты решаешь, что я — твой личный аттракцион. Твоя головоломка. Твоё, чёрт возьми, лекарство от скуки. И ты реально думаешь, что это комплимент? — Я не это имел в виду. — А что? Что ты имел в виду, Годжо? Объясни мне. Объясни так, чтобы я поняла. Потому что пока что я слышу одно: тебе скучно, и ты решил, что я могу эту скуку развеять. Но я не аспирин. Я не волшебная таблетка. И я не собираюсь становиться твоим развлечением только потому, что тебе, видите ли, наскучили все остальные. Её слова хлестали, как бич. Я чувствовал каждое из них кожей, и они оставляли рубцы. Потому что где-то в глубине души я знал — она была права. Она не должна была быть моим лекарством. Она не должна была решать мои проблемы. Но в то же время... она ошибалась. Ошибалась в главном. — Поверь, Годжо, — она встала, и стул отъехал назад с тихим скрежетом, — мне абсолютно пофиг на твою скуку. Решай свои проблемы сам. Ты взрослый мальчик. В конце концов, ты сильнейший маг. Неужели ты не можешь справиться с одной надоедливой эмоцией, не впутывая в неё меня? Она схватила сумочку, поправила пиджак и развернулась к выходу. Её волосы взметнулись шоколадной волной, и в воздух ударил тот самый запах — мускус, бергамот, зелёный чай, — который преследовал меня с прошлой ночи. Я вскочил. Моя рука метнулась вперёд быстрее мысли, быстрее любого осознанного решения. Пальцы сомкнулись на её запястье — крепко, но без грубой силы, скорее отчаянно, чем агрессивно. Её кожа была тёплой и гладкой, и сквозь неё я чувствовал, как бьётся её сердце — часто, неровно, сбивчиво. — Пусти, — произнесла она, не оборачиваясь. Её голос был спокоен, но в нём звенела сталь, готовая сломаться. — Нет. — Годжо, пусти. Меня ждут. — Подождут. Она дёрнула руку, пытаясь высвободиться. Я не отпустил. Она дёрнула сильнее — я чувствовал, как под моими пальцами напрягаются её мышцы, тренированные годыми дзюдо, сильные и упрямые. Но я тоже был силён. И я не собирался отпускать. — Ты не понимаешь, — проговорил я, и мой голос был ниже, чем обычно, глубже, пропитанный проклятой энергией, которая рвалась наружу. — Я не хочу, чтобы ты была моим лекарством. Я не хочу, чтобы ты решала мои проблемы. Я хочу... — Что? — она резко обернулась, и её глаза полыхнули янтарным огнём. — Что ты хочешь, Годжо? Скажи прямо. Хоть раз в жизни скажи что-то прямо, без своих дурацких шуток и летающих ложек. — Я хочу тебя. Слова упали в тишину, как камень в воду. Я смотрел на неё, и в моей груди что-то дрожало. Я, Сатору Годжо, который никогда и ни перед кем не обнажал душу, сейчас стоял перед ней — голый, беззащитный, без маски, — и ждал приговора. Яна замерла. Её губы чуть приоткрылись, и я увидел, как расширились её зрачки — на микрон, не больше, но этого было достаточно. Она не ожидала. Она всё что угодно ожидала — сарказма, увиливания, новой атаки, — но не этого. Не прямой, обнажённой честности. — И что мне с этим делать? — спросила она, и её голос, ещё секунду назад твёрдый как сталь, теперь дрогнул. — Не знаю. Я вообще ничего не знаю, когда дело касается тебя. Ты сбиваешь меня с толку. Ты заставляешь меня чувствовать то, чего я не чувствовал никогда. Ты... чёрт, Яна. Ты не просто скуку разогнала. Ты разогнала всё. Во мне осталась только ты. Она смотрела на меня. Долго. Пристально. Её глаза сканировали моё лицо, словно искали что-то — подвох, ложь, насмешку. Но я знал, что она ничего не найдёт. Потому что впервые за долгие годы я говорил правду. Всю правду. Без фильтров. — Ты понимаешь, что это звучит безумно? — произнесла она наконец. — Мы знакомы два дня. Ты преследовал меня. Ты рылся в моих соцсетях. Ты заявился сюда без приглашения. И теперь ты говоришь мне, что я «разогнала всё» в тебе. Это не романтика, Годжо. Это клинический диагноз. — Пусть так. Я никогда и не утверждал, что я нормальный. — Это уж точно. Она снова дёрнула руку, но я не отпустил. Я притянул её ближе — не грубо, но настойчиво, сокращая расстояние между нами до нескольких сантиметров. Она не сопротивлялась. Она смотрела на меня снизу вверх, и в её глазах кипел тот самый коктейль, который я видел раньше: гнев, страх, любопытство и — да, я не мог ошибиться — желание. — Отпусти меня, — прошептала она, но в её голосе больше не было ни стали, ни уверенности. Только что-то, похожее на мольбу. Или на предупреждение. — Не могу. — Годжо... — Не могу. Честное слово. Я пытался. Я всю ночь пытался забыть тебя. Не получилось. Я пытался с другой женщиной. Не получилось. Ты, Яна Волкова, засела у меня вот здесь — я приложил свободную руку к груди, — и я не знаю, как тебя оттуда вытащить. И не хочу знать. Она медленно выдохнула. Её дыхание коснулось моих губ — тёплое, с привкусом кофе и того самого десерта, который она ела полчаса назад. Я чувствовал его на своём лице, и это ощущение было острее, чем любое прикосновение. — Ты пожалеешь об этом, — сказала она. — О чём? — Обо всём. О том, что связался со мной. О том, что не отпустил меня сейчас. О том, что думаешь, будто я могу быть чьим-то спасением. — Я не ищу спасения, Яна. Я ищу тебя. Наши лица были так близко, что я мог сосчитать её ресницы, увидеть золотые крапинки в её глазах, заметить крошечный шрамик над верхней губой — след от давнего удара, возможно, ещё с дзюдо. Она смотрела на меня, и между нами происходило что-то невыразимое — безмолвный диалог на языке, которого не существует, но который мы оба понимали. А потом она подалась вперёд. Всего на миллиметр. Едва уловимое движение, которое могло быть случайностью. Но я знал — это не случайность. И тогда я закрыл оставшееся расстояние. Наши губы встретились, и мир вокруг меня взорвался. Все мои Шесть Глаз, вся моя Бесконечность, вся проклятая энергия — всё это отошло на задний план. Не имело значения. Существовала только она — её губы, мягкие и тёплые, слегка солоноватые от слёз, которые она не успела пролить, с привкусом кофе и карамели. Её дыхание, смешавшееся с моим. Её пальцы, которые вместо того чтобы ударить, вцепились в мою рубашку, сминая ткань. Поцелуй не был нежным. Он был жадным, голодным, отчаянным. Мы целовались так, словно от этого зависела наша жизнь — или наша смерть. Моя свободная рука легла на её талию, притягивая ближе, стирая последние миллиметры между нами. Я чувствовал её тело сквозь слои одежды — горячее, живое, настоящее, — и это было лучшее, что я ощущал за всю свою жизнь. А потом она отстранилась. Резко. Одним движением. Её глаза, ещё секунду назад затуманенные желанием, теперь горели — но чем? Я не мог понять. Яростью? Страхом? Стыдом? И тогда она ударила меня. Пощёчина пришлась в левую щеку — звонкая, хлёсткая, без малейшей скидки на что-либо. Моя Бесконечность, которая должна была заблокировать удар, не сработала. Потому что я не хотел, чтобы она срабатывала. Потому что я знал — я заслужил эту пощёчину. И не только за поцелуй. За всё. За свою самоуверенность. За свою скуку. За то, что думал, будто могу получить всё, что захочу. Щека горела. Но горела не от боли — от осознания. Она всё-таки сделала это. Она всё-таки доказала, что я не бог. Что я — просто мужчина, которого можно ударить, оскорбить, поставить на место. Яна стояла передо мной, тяжело дыша. Её рука всё ещё была поднята, словно она сама не верила в то, что только что сделала. На её лице смешались все эмоции разом — гнев, растерянность, сожаление и что-то ещё, чему я не мог подобрать названия. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но слова не шли. Я приложил ладонь к горящей щеке и медленно улыбнулся. — Знаешь что, Волкова? — мой голос был тихим, но в нём звенел смех. — Это было великолепно. — Что? — выдохнула она. — Ты только что ударила сильнейшего мага в мире. И у тебя получилось. Никакая техника, никакое проклятие, никакой древний дух — никто не мог пробить мою защиту. А ты пробила. Одной рукой. Без магии. Ты понимаешь, что это значит? — Что ты псих? — предположила она, всё ещё не опуская руки. — И это тоже. Но главное — ты особенная. Я говорил это раньше и повторю сейчас. Ты не крепость. Ты не трофей. Ты не лекарство. Ты — единственная, кто видит меня настоящего. И, судя по пощёчине, тебе этот настоящий я не очень-то нравится. Но знаешь что? Мне всё равно. Потому что я не отступлюсь. Я буду приходить снова и снова, пока ты не поймёшь, что я не тот, кем ты меня считаешь. Или пока ты не сломаешь мне вторую щеку. Идёт? Яна медленно опустила руку. Её глаза всё ещё горели, но теперь в них было что-то новое. Что-то, что не поддавалось расшифровке даже моим Шести Глазам. Она смотрела на меня так, словно видела впервые. Или, может быть, словно наконец узнала. — Ты невозможен, — прошептала она. — Я знаю. Я тебе об этом с самого начала твержу. — И ты действительно думаешь, что я... — Нет, — перебил я. — Я ничего не думаю. Я просто знаю, что не могу уйти. Не сейчас. Не после этого. Я шагнул к ней. Она не отступила. Моя рука поднялась и осторожно, почти невесомо коснулась её щеки — той самой, которая только что горела от удара, который должен был меня остановить, но не остановил. Её кожа была горячей, гладкой, и я чувствовал, как под моими пальцами бьётся её пульс. — Яна, — произнёс я тихо, — я не знаю, что будет дальше. Я не знаю, что между нами. Но я знаю одно: ты — первая, кто заставил меня почувствовать это. И я не хочу терять это чувство. Даже если ты ненавидишь меня. Даже если ты ударишь меня ещё сто раз. Я останусь. Она молчала. Затем медленно, очень медленно подняла свою ладонь и накрыла ею мою руку, которая всё ещё лежала на её щеке. Её пальцы были прохладными, чуть дрожащими. Она прижалась к моей ладони, закрыла глаза и так стояла — секунду, две, три. А потом открыла глаза и посмотрела на меня. — Ты клянёшься? — спросила она, и в её голосе была бездна. — Клянёшься, что это не игра? Не охота? Не очередной способ развеять скуку? — Клянусь, — ответил я без колебаний. — Чем? — Всем. Своей силой. Своей Бесконечностью. Своей жизнью. Если я вру, пусть всё это обратится в прах. Она долго смотрела на меня — изучала, сканировала, искала подвох. Затем уголок её губ дрогнул. И она улыбнулась — не насмешливо, не холодно, а мягко, почти нежно. — Хорошо, — произнесла она. — Но если ты обманешь, я не просто ударю тебя. Я сломаю тебе руку. В трёх местах. И будь уверен, я знаю, как это делается. — Договорились, — я рассмеялся, всё ещё чувствуя жжение на щеке. Она высвободилась из моей хватки, поправила пиджак и одёрнула рукава. Затем повернулась к выходу, но на полпути остановилась и бросила на меня последний взгляд — долгий, многозначительный, полный того, что я пока не мог прочитать. — Завтра, Годжо. В это же время. Здесь же. Опоздаешь — я уйду. И она вышла. Колокольчик звякнул, дверь закрылась, и я остался один. Один в опустевшем кафе, со следами помады на губах, с горящей щекой и с сердцем, которое колотилось так, словно я только что пробежал марафон. Я прижал пальцы к губам. Её вкус всё ещё был там — кофе, карамель и что-то неуловимое, что не имело названия. Я улыбнулся — широко, безумно, по-настоящему. К чёрту скуку. К чёрту предсказуемость. К чёрту всё. Яна Волкова только что согласилась встретиться со мной снова. И это — не конец. Это только начало.