Расширение территории: русская рулетка

Дождь начался внезапно — как это часто бывает в Токио в сезон цую. Ещё минуту назад небо было просто серым и неприветливым, а теперь оно разверзлось, и на город обрушилась сплошная стена воды. Я стоял у окна в коридоре третьего этажа и смотрел, как капли барабанят по стеклу с такой силой, что оно мелко дрожит. Хорошо, что миссий на сегодня не было. Хорошо, что Яна пришла в колледж — официально для консультации по визуальному оформлению отчётов для совета магов (да, мы действительно этим занимались последние два часа, спасибо Яге-сану за бюрократию), а неофициально — потому что мы договорились пообедать вместе. Совещание закончилось в три, и когда мы выходили из конференц-зала, дождь уже набрал полную мощь. Яна шла рядом, разбирая на ходу стопку бумаг, которые ей вручил Иджичи (предатель, он теперь с ней дружит больше, чем со мной). Её каблуки цокали по плитке, и этот звук, как всегда, заставлял моё сердце биться чуть чаще. Я взял её за руку. — Ты куда меня ведёшь? — спросила она, не поднимая глаз от бумаг. — Хочу показать тебе кое-что. — Если это очередная секретная техника... — Нет. Просто крыша. — Крыша? — она вскинула бровь. — Годжо, там ливень. — Вот именно. — Я нажал кнопку лифта и улыбнулся той улыбкой, которую она называла «сталкерской». — Ты когда-нибудь целовалась под дождём на крыше колледжа магии? — Не могу сказать, что это было в моём списке желаний. — Тогда самое время. Дверь на крышу всегда была заперта — стандартная техника безопасности. Но для меня техника безопасности была не более чем рекомендацией, особенно когда дело касалось замков. Лёгкое касание, капля проклятой энергии в нужную точку, и дверь открылась, впуская внутрь шум дождя и запах мокрого бетона. Крыша колледжа была огромной и пустой — технический этаж, на который никто не поднимался без необходимости. Вид отсюда открывался на весь Токио: башни Сибуи и Синдзюку, размытые пеленой дождя, Токийская башня где-то вдалеке, серое небо, рваные облака. И мы — двое, стоящие на краю этой бетонной пустыни. Я шагнул в дождь первым. Тёплые капли ударили по волосам, по лицу, по плечам. Моя белая рубашка мгновенно прилипла к телу. Я обернулся: Яна стояла в дверном проёме, глядя на меня как на сумасшедшего. — Ты реально псих, — сказала она, но сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Дождь накрыл её. Её шёлковая блузка — та самая, бежевая, которую я любил, потому что она сочеталась с её глазами, — потемнела в одно мгновение. Волосы, собранные в аккуратный узел, начали распускаться, пряди прилипли к щекам и шее. Она запрокинула голову, подставляя лицо небу, и засмеялась. Это был тот самый смех — низкий, грудной, свободный, — который я слышал только в моменты её абсолютного счастья. — Ты была права, — сказал я, подходя ближе. — В чём? — В том, что мне нужен был кто-то, кто скажет мне «нет». Кто не боится меня. Кто считает меня скучным и предсказуемым. — Я до сих пор так считаю, — она улыбнулась, стряхивая воду с ресниц. — Но ты мой скучный и предсказуемый. — Спасибо. Наверное. Она сделала шаг ко мне, и я поймал её за талию. Её блузка была мокрой насквозь и прилипла к телу, обрисовывая каждую линию — высокую грудь, изгиб талии, рёбра. Мои Шесть Глаз, которые обычно работали как радар, сейчас сузились до одной-единственной функции: видеть её. Только её. Дождь шумел так громко, что казалось — мы внутри водопада. Я притянул Яну ближе и прижал спиной к парапету. Бетон был холодным, но её тело — горячим, и когда мои губы нашли её губы, контраст температур прострелил нас обоих. Поцелуй был жадным и мокрым — от дождя, от желания, — и её руки обвили мою шею с той же отчаянной силой, с какой она когда-то бросала меня на татами. — Ты сумасшедший, — выдохнула она мне в рот. — Ты повторяешься. Мои пальцы скользнули по её мокрой блузке, прочерчивая дорожку от шеи вниз, к первой пуговице. Я расстегнул её медленно, глядя ей в глаза. Вторую. Третью. Дождь заливал её грудь, и тонкое кружево бюстгальтера проступило под тканью с такой откровенностью, что у меня перехватило дыхание. — Годжо... — её голос стал ниже и глубже, в нём появилась та самая хрипотца, которую я так хорошо знал. — Ты понимаешь, что мы на крыше? Что кто-то может подняться? — Никто не поднимется. Дверь заперта. — Ты запер дверь? — Разумеется. Я же сталкер. Я всегда планирую наперёд. Она рассмеялась, но смех перешёл в стон, когда мои губы коснулись её шеи — туда, где дождь стекал по изгибу ключицы, туда, где под тонкой кожей билась жилка, быстрая, как пульс загнанного зверя. Я слизывал дождевые капли с её плеч, и они были тёплыми от её тела, с лёгким солоноватым привкусом. Её руки не оставались без движения. Она стащила с меня рубашку — как именно, я даже не заметил, навыки дзюдо позволяли ей делать такие вещи невероятно быстро, — и теперь моя грудь была открыта дождю. Капли кололи кожу тысячей холодных игл, но её ладони, скользящие по моему торсу, были горячими. Я чувствовал каждое её прикосновение с той остротой, которую давала полная отключённая Бесконечность — да, я снова отключил её, потому что хотел чувствовать Яну настоящей, реальной, без магических фильтров. — Ты дрожишь, — прошептала она, проводя пальцами по моему животу. — Холодно. — Бедный сильнейший маг. — Зато у меня есть способ согреться. Я опустился перед ней на колени. Бетон был жёстким, но мне было плевать. Мои руки обхватили её бёдра, сминая мокрую юбку, и я прижался губами к её животу — туда, где дождь стекал по плоской дорожке от пупка вниз. Она втянула воздух сквозь зубы, и её пальцы зарылись в мои волосы, сжимая и отпуская в ритме, который был древнее любых магических заклинаний. Я поднял голову. Она смотрела на меня сверху вниз, и в её глазах было что-то, чего я никогда не видел у других женщин. Не просто желание. Не просто страсть. Полная, абсолютная капитуляция — и одновременно полная, абсолютная власть. Она была моей, но и я был её, и этот баланс, который мы нашли за полгода, всё ещё ошеломлял меня своей хрупкой, совершенной симметрией. — Встань, — сказала она, и её голос был приказом. — Я хочу тебя поцеловать. Я встал. Она прижалась ко мне всем телом — мокрая, горячая, дрожащая, — и наши губы встретились снова. Её юбка задралась выше, когда я подхватил её под бёдра и усадил на парапет, придерживая спиной, чтобы она не касалась холодного бетона. Дождь хлестал по нашим лицам, и каждый поцелуй был наполовину поцелуем, наполовину глотком воды. — Ты уверена? — спросил я, глядя ей в глаза. — Мы можем остановиться. Можем уйти вниз, в кабинет, где сухо и тепло. — Я не хочу вниз. Я хочу здесь. Сейчас. Её слова были острее любого проклятия. Я вошёл в неё медленно, чувствуя, как её тело принимает меня, и на секунду весь мир исчез. Не было дождя, не было Токио, не было колледжа. Только она — её дыхание, её пальцы, впивающиеся в мои плечи, её стоны, заглушаемые шумом ливня. Мы двигались в одном ритме с дождём, и когда он усиливался, мы ускорялись, когда затихал — мы становились медленнее, словно сама природа дирижировала нами. Её ногти царапали мою спину, оставляя следы, которые завтра будет трудно объяснить. Мои руки держали её бёдра так крепко, что наутро там проступят синяки. Я уже знал, что она не будет жаловаться — Яна никогда не жаловалась на синяки, полученные в бою или в любви, — но каждый раз, когда я их видел, я целовал их, извиняясь и благодаря одновременно. Она кончила первой — я почувствовал это по тому, как её тело выгнулось дугой, как её голова запрокинулась, подставляя горло дождю. Её стон был громким, но ливень поглотил его, превратив в тайну, которую знали только мы двое. И, глядя на неё — мокрую, раскрасневшуюся, с закрытыми глазами и приоткрытыми губами, — я последовал за ней, чувствуя, как напряжение уходит из каждой мышцы, как мир собирается в одну точку — в неё, в Яну, в мою женщину. Мы стояли так несколько минут: я всё ещё держал её на парапете, она всё ещё обнимала меня за шею, и дождь всё ещё лил, но теперь он казался тёплым, даже ласковым. Она первой нарушила молчание: — Ты понимаешь, что мы только что сделали? — Кажется, да. Если биология меня не подводит. — На крыше. В колледже. Посреди рабочего дня. — Ты предлагаешь обсудить мой выбор локаций для интимной жизни? — я усмехнулся. — Потому что у меня есть ещё пара идей. Библиотека, например. Или тренировочный зал... — Годжо. — Что? Мы уже опробовали зал. Я просто предлагаю расширить географию. Она закатила глаза, но улыбка тронула её губы. Мы кое-как оделись — мокрая одежда прилипала к телу и отказывалась застёгиваться, — и направились к двери. Я отпер её тем же магическим способом, и мы зашли в сухой коридор, оставляя за собой лужи. Лифт приехал с мелодичным звоном. Двери открылись, и внутри стоял Юта Оккоцу. Он замер. Мы замерли. В лифте повисла тишина, которую можно было резать ножом. Юта переводил взгляд с меня (мокрая рубашка прилипла к груди, волосы в полном беспорядке) на Яну (юбка перекошена, блузка расстёгнута на одну пуговицу больше, чем нужно, тушь слегка размазана) — и обратно. Его лицо, обычно бледное, медленно наливалось краской. — Годжо-сан, — произнёс он сдавленным голосом. — Яна-сан. — Юта! — я хлопнул его по плечу, заходя в лифт. — Какая приятная встреча! Ты что, тоже на крышу? Там, кстати, дождь. Очень сильный. Мы просто... проверяли водостоки. — Водостоки, — повторил Юта безжизненно. — Да. Техническое обслуживание. Ты же знаешь, я очень ответственно отношусь к состоянию колледжа. — Конечно, — пробормотал он. — Водостоки. Яна, которая всё это время стояла рядом, прижимаясь к моему боку, наконец не выдержала. Её плечи затряслись от беззвучного смеха, и она уткнулась лбом в моё плечо, пытаясь спрятать лицо. Лифт ехал вниз. Юта смотрел прямо перед собой с выражением человека, который мечтает, чтобы пол разверзся и поглотил его. Я насвистывал что-то неопределённое. Яна смеялась в мою рубашку. Когда двери открылись на первом этаже, Юта вышел первым — почти бегом. Уже у выхода он обернулся и сказал: — Я никому не скажу. — О чём? — я изобразил искреннее недоумение. — О... водостоках, Годжо-сан. О водостоках. Он исчез за углом. Яна дала себе волю и расхохоталась в голос, держась за живот. — Ты видел его лицо?! — выдавила она сквозь смех. — Он думает, что мы... ну, он прав, конечно, но... водостоки, Годжо?! Это лучшее, что ты смог придумать?! — Я был под давлением! — возмутился я. — У меня кровь отлила от мозга! И знаешь, по чьей вине? — По моей. И я горжусь этим. Она вытерла слёзы (смех или дождь, невозможно было понять), и мы вышли из колледжа. Дождь на улице всё ещё шёл, но теперь он был просто дождём — без магии, без безумия, без того электричества, что накрыло нас на крыше. Мы шли, взявшись за руки, оставляя мокрые следы на асфальте, и когда прохожие оборачивались на нас — двух насквозь промокших людей, которые выглядели так, словно только что выиграли в лотерею, — я просто улыбался им. Вечером мы сидели на диване, укутанные в пледы, с кружками горячего чая в руках. Дождь за окном всё не стихал — теперь он шелестел по стеклу мягко, убаюкивающе. Яна положила голову мне на колени, и я перебирал её волосы, всё ещё чуть влажные после душа. — Я никогда этого не забуду, — сказала она тихо, глядя куда-то в потолок. — Чего именно? Водостоки? — Дождь. Крышу. То, как ты стоял на коленях под ливнем и целовал мой живот. То, как твои волосы прилипли ко лбу, а с ресниц капала вода. То, как ты смотрел на меня — словно я единственный человек в мире. Я никогда этого не забуду. Я перестал перебирать её волосы. В груди разлилось то самое тепло, которое не имело ничего общего с магией. — Я хочу провести так под каждым дождём в моей жизни, — сказал я наконец. — Под каждым? — она приподнялась, заглядывая мне в лицо. — Под каждым. Если ты согласишься мокнуть со мной. Она посмотрела на меня долгим взглядом. Затем медленно, очень медленно улыбнулась. И в этой улыбке было всё: обещание, нежность, желание, любовь. — Договорились, сталкер. Под каждым. Только в следующий раз возьми зонт. — Ни за что. И я поцеловал её — долго, нежно, без спешки. За окном шёл дождь. А внутри, в нашей маленькой квартире, было сухо, тепло и бесконечно хорошо.