Грёзы о дьявольском острове

      Улицы Либерио укрыты оранжево-желтым одеялом, Леви приходится греться шерстяным.       Когда все только закончилось, он не придавал особого значения боли, чувство привычное, почти родное, и Леви всегда знал, что оно имеет конец. Что сначала хреново, но со временем она притупляется, а затем уходит. Здесь же все наоборот, и колено с каждым днем крутить начинает сильнее.       Дождь — ноет, ветер — ноет, неудачно повернулся на бок — ноет.       Просыпаться в холодном поту — дело уже привычное, ничего нового, но когда это происходит несколько месяцев кряду, Леви старается лишний раз не шевелиться и дышать начинает с опаской. Спит в кресле, игнорирует Ханджи, особенно когда та крутится вокруг и тараторит что-то про эфирное масло апельсина, про холодный отжим, про процентовку спирта в нем, про то, что если добавить несколько капель на большой чан, то мыло перестанет вонять, и его станут покупать охотнее.       Сколько так они живут уже, несколько месяцев?..       В подвале, как тараканы. Жрут крошки, не спят ночами, пока Либерио восстает из руин. Летом из-под обломков они выбирались сами. Ханджи спала сутки напролет, Леви — старался игнорировать сон всеми возможными способами.       А теперь, как кретин, начинает мечтать о нем. То и дело косится на покрытый пылью бутылек лауданума, затем шикает и выезжает на улицу. Ханджи приспособила доски наподобие пандуса к ступенькам, чтобы он тоже мог выбираться из этой дыры, деревянные ручки Леви уже прибивал сам. Он держится за одну из них, и шершавое дерево царапает кожу.       Ветер в октябре в Марлии холодный.       В голове проскальзывает — чувствует ли Ханджи теперь холод так же, как раньше? Или ее лицо, испещренное сеткой ожогов, реагирует на холод иначе? Спрашивать, конечно, не решается, просто ставит на прикроватный столик бутылек с кремом, жирным и пахучим, а когда банка заканчивается, молча покупает новую.       Ветер тут же забирается под куртку, кажется, достает до самых ребер и мелкой дрожью обнимает все тело. Леви натягивает воротник выше, пытаясь спрятать хотя бы шею, но дует так, что ворох сухих листьев поднимается в воздух и кружится, кружится, кружится в бешеной воронке, а затем улетает прочь.       Я бы чувствовал себя лучше, если бы был сейчас на Парадизе, думает Леви и шикает своим мыслям.       Нет больше Парадиза. По крайней мере, для них.       Еще недавно он даже понятия не имел, что живет на острове, а здешние талдычат, что на островах бушуют ледяные ветра, обдувают со всех сторон, потому здесь — райское место, а на острове живут дьяволы.       Леви толкает колеса коляски вперед обеими руками, но правой почти ничего не чувствует. Шевелить — может, чувствовать — нет. Ханджи говорит, это пройдет, что нужно время, но он устал считать дни и просто принял неизбежное. Половина морды тоже, будто нырнул в холодную воду. Иногда ему кажется, что и улыбка у него теперь кривая. Не то чтобы улыбаться стремился и раньше, но теперь уж точно.       Когда Леви доезжает до центральной площади, прячет руки в карманы и сутулится. Мерзнут, особенно, блядь, правая, впору покупать перчатки, искать вязаные варежки. Он выдыхает горячий воздух из легких, и в воздухе сразу возникает облачко горячего пара.       На площади строят памятник спасителям мира. Островным дьяволам, если быть точным.       Деревянные каркасы и балки закрывают лица, но Леви узнает среди фигур себя — где-то на заднем плане, с двумя клинками в руках, самый низкий из всех.       Теперь уже наверняка.       Даже несносная Браун, которая иногда захаживает к ним домой, теперь выше Леви на несколько голов, и скоро эта разница станет такой, что шею придется сворачивать, чтобы одарить эту громкую девчонку презрительным взглядом.       Памятник настолько помпезный и высокий, что смешно становится. Леви трет переносицу и большим, и безымянным и глупо прыскает в ладонь.       Дерзкая мелочь держит ружье и целится куда-то в небо, а Леви не может отделаться от мысли, что даже УПМ изобразили неправильно. Конструкция тонкая, в такой газу уместится, позволь стены, на минуту полета, если не меньше.       Леви уже собирается поворачивать назад — нога занемела на холоде, и, уже наученный горьким опытом, он понимает: если не повернет сейчас, то когда вернется домой и согреется, проклятая конечность даст о себе знать, и по телу поползут мелкие иголки, к ночи, может, сведет судорогой, и привет, мокрая насквозь рубашка, давно не виделись.       Вот только издалека ему машет Ханджи, трясет обеими руками и несется навстречу.       Останавливается совсем рядом, сгибается пополам и пытается отдышаться.       — Ты куда… поперся, — Ханджи опирается руками на его плечи, лезет ими под воротник, трогает шею, так, что Леви передергивает. — Не видел, что ли?       — Не видел.       Ледяные.       Он стискивает зубы и медленно выдыхает.       — Все сделала? Пойдем домой.       — Лучше! — Ханджи тут же шагает вперед, становится перед ним, и теперь ее руки ложатся к Леви на ноги, немного надавливают, и он шикает.       По всему телу проносится каждое прикосновение, что хочется выть. Словно борозды ногтями роет.       Она ведь даже не сильно давит. Так, касается, просто трогает, но от каждого прикосновения в последнее время хочется отдернуться, отбить их руками, вырваться и забиться в угол. Желательно врасти в стену и стать частью интерьера, наравне с паутиной и плесенью.       Вместо этого Леви аккуратно убирает ее руки, и их пальцы переплетаются. Гладит подушечками пальцев ее костяшки, шершавые и тонкие одновременно, и, если закрыть глаза, даже не подумаешь, что трогаешь человеческую кожу.       — Ну так? В чем дело? — спрашивает Леви.       — Слышал про аптеку на мейн-стрит? Вот ту, пафосную? Которая уцелела? — и показывает пальцем. — Фармацевт берет меня в ученики. Или кто еще кого, это с какой стороны посмотреть… А еще скупает все наши последующие партии мыла! Ну разве не здорово? Здорово же, скажи, здорово?!       Леви прикрывает глаза и выдыхает.       — Здорово. Только пальцами на улице не показывай.       Но когда Ханджи порывается катить коляску, Леви не выдерживает.       — Тц. И руки. Убери.       Только еще не хватало, чтобы она катила его через весь Либерио, как какого-то немощного. Но Ханджи тут же убирает руки с коляски и идет рядом, настолько медленно, что смотреть тошно.       И что-то мычит себе под нос.       Про серое небо, про желтые листья и про то, как хорошо быть где-нибудь, но не здесь.

***

      Ханджи начинает пропадать в аптечной лавке, и пока ее нет дома, Леви предпринимает попытки вставать. Не при ней же. Он скорее ногу себе эту к чертовой матери лично пилой отпилит, чем позволит ей смотреть, как он приподнимается с кресла, упираясь локтями, как сжимает зубы и охает, когда собственное тело делается слишком тяжелым.       А ведь когда-то он летал. И она летала.       Леви удается сделать ровно два шага вперед, прежде чем теряет равновесие. Ноги подкашиваются, колени прошивает резкой болью, и он падает на пол, как мешок.       С минуту, может, пять, а, может, и все полчаса, просто лежит на полу и дышит. Волосы прилипают ко лбу, Леви чувствует, как капелька пота катится от виска к носу.       В углу россыпь длинных каштановых волос, смешанных с пылью. Они уже сбились в клубок, в нечто объемное и пушистое, как плесень на стене, где вода капает с крыши.       А ведь когда они только въехали в эту квартиру, на стене за кроватью росли вешенки. Белые такие, с длинными ножками, а Ханджи тогда еще сказала «а ведь их можно пожарить!». Леви лично их выкинул тогда и вынес мусор, чтобы у нее не осталось ни капли соблазна сожрать грибы со стены.       А на полу хорошо. Особенно если не смотреть в угол, на клубы пыли, и на потолок, где жирный паук сплел паутину, но выгонять его нельзя. Во-первых, он жрет мух, а во-вторых, Ханджи уже дала ему имя, кажется, Фабио или Феликс… Точно, Фауст, в честь какого-то книжного ученого. Нахрена пауку такое помпезное имя? Ханжи ему все уши прожужжала об этом персонаже, а Леви даже не помнит его имени.       То, что Фауст жрет мух и они не садятся на хлеб, ему нравится гораздо больше, чем несуществующие люди из книг.       Коричневый бутылек лауданума отражает блики свечи на своем толстом пузе. Смеется над ним. Конечно, смеется. Врачи предупреждали, что после пары капель станет чертовски хорошо, после пары дней — просто замечательно. Придет сон, уйдут тревоги, Ханджи говорит, что тревоги унесут единороги, и что стоит попробовать, но Леви гонит эту мысль прочь.       Он что, зря жизнь на этот проклятый мир положил, чтобы стать рабом маленького бутылька из мутного стекла с пипеткой?       Приподнимается на локтях, получается сесть, опереться спиной на комод. Бросает взгляд на часы на стене, и его передергивает. Еще полчаса, и Ханджи вернется. Хотя, это ведь Ханджи… Она может прийти и сейчас, а может и только затемно, как ей в голову взбредет, так и припрется.       Леви вздыхает, набирает в легкие побольше воздуха, обхватывает трость обеими руками и пытается подняться. Ноги не слушаются. Теперь, кажется, обе. Запустил он себя, расслабился в этом проклятом кресле, а теперь пожинает плоды.       Жри, сука, не обляпайся.       Снова обхватывает одной рукой, второй хватается за ручки полок, одну срывает, но поднимается. Держится за верх комода, как за спасательную соломинку, и медленно, шаг за шагом, на волочащихся тряпками ногах добирается до кресла.       Плюхается в него и дышит сбивчиво и быстро, будто отбегал несколько километров. Несколько десятков.       Сделал два ебаных шага.       Секунду спустя в квартиру влетает Ханджи. Как ураган, сметая на своем пути вешалку, сбрасывает с лица шарф и жадно хватает спертый воздух. Даже проветрить не успел.       С недавних пор она стала выходить в город, только замотавшись в шарф. Говорила, что так люди не шарахаются и охотнее идут на сотрудничество.       Леви думает, что плюнул бы в глаза каждому, кто отворачивается от Ханджи. Его Ханджи. Тут же прикусывает язык: кто вообще дал ему право называть ее своей?       Сама решит, его она или своя собственная. Чай, не маленькая.       Но Ханджи выбивает Леви из потока мыслей, трещит что-то про инновации. Про то, что новый мир уже вот-вот отстроится, нужно просто немного потерпеть. Все так говорят. Вот только будет ли им место, в этом новом сраном мире?       Либерио они вполне устраивают в виде памятника, на который будут срать птицы и черным, и белым. Леви думает, что бронзу выбрали специально, чтобы все оттенки птичьего дерьма на нем были прекрасно видны.       — А еще, еще… Ты не представляешь, но деньги в аптеке платят хорошие! Если подкопить, сможем отремонтировать эту конуру или выбраться отсюда!.. Нет, ты просто представь, — она щурится, словно пытается закрыть один глаз, но закрывать-то нечего, и складывает пальцы в ромб, направляя их в сторону окна, — с большими окнами. Может, даже панорамными… Знаешь, такими, огромными, прямо в пол, чтобы вся комната заливалась солнечным светом!       — А губы медом не намазать? — фыркает Леви.       И представляет. На кой-то черт представляет эти здоровенные окна, прозрачные-препрозрачные, сквозь которые видно чужое небо, которое должно стать своим.       В Марли даже небо кажется выше. На Парадизе облака всегда плыли ниже, и Леви чудится, что они не просто пересекли океан, а оказались на другом краю земли.       Окна, блядь, панорамные.       — Глупости какие, — добавляет.       — А вот и не глупости! — почти срывается на крик Ханджи. — Это называется Мечта.       Плюхается в кровать прямо в уличной одежде, в ботинках, спасибо хоть, не кладет их на чистое одеяло, а свешивает ноги вниз.       — Совсем умом тронулась? — шипит Леви. — Грязь по всей квартире разнесла.       Но Ханджи не слушает даже. Только потягивается, раскинув руки и ноги в стороны, и сладко постанывает. Леви ничего не остается, как стянуть с нее ботинки, куртку. Ханджи лежит неподвижной тряпкой и позволяет себя раздевать, слой за слоем. Куртка, пиджак, и на свитере Леви на секунду зависает.       Еще и колено стреляет. Вот прямо сейчас, в этот самый момент, жжет все тело, что на секунду дышать становится невозможно. Но Леви стискивает зубы и стягивает с нее и свитер, и уличные штаны. Взгляд нет-нет да падает на ее бедра. Следы от ремней УПМ уже почти сошли, стали светлыми, покрытые едва заметной корочкой, которая уже начинает слезать. Руки так и тянутся сорвать их, эти проклятые корочки, но Леви мысленно одергивает себя.       Сами пройдут. Нужно просто еще чуть-чуть подождать.       У него самого следы на теле точно такие же и сходят точно так же, он трет их тряпкой, в надежде выкатать, как грязевые катышки. Стереть с тела все упоминания о том, кем он был.       Наверное, так будет проще принять то, кем он стал.       Когда эта несносная девчонка Браун в последний раз попыталась назвать его «капитаном», все внутри так забурлило, что казалось, он взорвется, того и гляди взорвется, как долбаное громовое копье.       Был бы он тогда хоть на шаг ближе…       Леви выбрасывает эти мысли из головы и бросает в Ханджи чистой одеждой. Только недавно высохла, рубашка еще немного сырая, но она тонкая, нормально. Ханджи отпихивает рубашку ногой на пол.       — Жарко же, блин, — сонно говорит она. — Как же жарко… Ты зачем так натопил?       А он не топил. Ханджи просто горячая вся. И тут до Леви доходит… Горячая. Он разворачивает ее на спину, трогает лоб сначала ладонью и не может понять, мерещится ему или нет.       Кажется, мать проверяла температуру губами и всегда могла отличить — жар или нет. Леви набирает в грудь побольше воздуха, зажмуривается, крепко сжимает подлокотники коляски, приподнимается и касается лба Ханджи губами.       Горит.       Прям полыхает.       А она, похоже, совсем не чувствует.       Блаженно улыбается и снова городит чушь про окна панорамные, про то, какие купит занавески в дом. В их дом.       И, похоже, совсем не стесняется называть Леви своим.       Леви позволяет себе слегка улыбнуться, только когда отворачивается к раковине, чтобы смочить тряпку. Кладет ее Ханджи на лоб, бережно снимает очки, протирает их краем рубашки и только потом кладет на тумбочку, стеклами вверх, чтобы не поцарапать. Укрывает ее одеялом по самое горло и подтыкает с боков, под матрас, чтобы не сбросила.       Хватает трость, поддевает крючок на ставнях, сбивает ручку вверх и проталкивает окно. Холодный свежий воздух моментально влетает в комнату. Только недавно дождь прошел, и теперь в комнатушке пахнет мокрыми жухлыми листьями. Леви катит колеса к печке, подкидывает туда пару дров, мнет газету, поджигает, закидывает к дровам и наклоняется, чтобы раздуть огонь. Когда языки пламени переползают на поленья, закрывает задвижку и выдыхает.       Платят хорошо, значит…       Значит, хватит на дрова. Значит, зимой можно будет спокойно проветривать. Значит, они не зарастут плесенью, значит, на стене не вырастут новые вешенки, а если Ханджи вдруг захочется грибов, они смогут купить их на рынке, как нормальные люди.       Сон ее беспокоить Леви вот совсем не хочется. Он укрывает свои плечи шерстяным пледом, которым в жизни бы не позволил укрыться Ханджи — колючий до ужаса, только касается шеи, так сразу все тело начинает чесаться. Потому он расправляет воротник рубашки, так, чтобы тот стоял и прятал шею от шерстяных колючек.       И пытается спать. Сон хватает урывками, как только просыпается, первым делом берется за кочергу — пошевелить поленья в печке, чтобы горели дольше, следом — сменить компресс. Приподнимает Ханджи за спину и насильно вливает в нее воду. Но она хмурится, фыркает и упирается.       — Сама же говорила, что при температуре пить нужно. Дура.       — Сам дурак, — шикает она. — Вообще не лезет.       — Есть воронка. Не будешь пить — пущу через воронку. Выбирай. Марлия теперь свободная страна, а значит, и у тебя есть право выбора.       — Изверг, — шипит Ханджи и глотает воду мелкими глотками.       — Дьявол, — поправляет Леви. — Все мы дьяволы.       И совершенно случайно умалчивает, что несколько дней назад слово «дьяволы» написали на двери их квартиры крупными буквами. Леви тер эту проклятую надпись, кажется, полдня, пока та не оттерлась. Краска так въелась в дерево, что остатки пришлось выскребать ножом. Теперь Леви подскакивает от каждого шороха в ночи, вслушивается в каждый звук в надежде поймать вандалов за руку и надрать им шеи.       Вот только один нюанс — они от него убегут.       Леви смеется, закрыв рот шерстяным пледом, чтобы не разбудить Ханджи.       Уснуть больше не получается. Оранжевые тени над печкой приобретают странные очертания, то ли людей, то ли деревьев, то ли людей с рогами. А может, правильно написали?       Леви трогает макушку, ища рога, но ничего не находит: только до противного отросшие волосы, которые теперь лезут в глаза, и их приходится заправлять за уши. Нужно привести себя в порядок, повторяет он сам себе, но не может сосредоточиться ни на чем, потому что все тело снова крутит.       Он берет бутылек лауданума и долго смотрит на него. Откручивает крышку, набирает полную пипетку и подносит к носу. В голову резко ударяет резким духом спирта и чем-то смоляным, почти сладким.       А если всего пару капель?..       Заваривает чай, уже не пуэр, так, пыль какая-то черная, она оседает на языке мелкими крупинками, застревает в зубах и не имеет ни вкуса, ни запаха.       Всего пару капель.       Леви держит пипетку над дымящимся чаем и не может решиться.       И все тревоги унесут единороги.       Может, уйдут кошмары. Может, боль. Может, все и сразу, но слова врача о том, что уже спустя неделю пары капель станет недостаточно, а потом без этого чудо-средства не то что уснуть — жить не получится, заставляют руки дрожать.       Да что там руки — Леви всего колотит, хотя печка жарит на полную, огненные языки танцуют в маленьком окошке из закаленного стекла. Свет отливает в стену, рисуя новые кривые фигуры.       И нет там единорогов, уносящих тревоги в лес.       И дьяволов нет.       Леви нажимает на пипетку, и одна капля плюхается в чай. Подносит кружку к губам, пытается заставить себя выпить. Кажется, что влил туда не каплю, а целую пипетку, может, даже две — просто неудачно моргнул, дрогнула рука и теперь всегда будет дрожать без этих проклятых капель.       Принюхивается и чувствует смолистый запах от чая без вкуса и запаха. Точно бутылку бахнул. Просто заснул, когда нажимал на пипетку, и там теперь половина чашки — маково-спиртовое варево.       Вздыхает, будто всхлипывает, и катит к раковине. Выливает чай, пускает воду и трет чашку жестяной губкой с таким остервенением, будто лауданум уже успел въесться в эмаль, и, только стерев ее, теперь получится избавиться от смолистого запаха.       Затем обхватываем мокрыми руками лицо, протягивает пальцы ото лба до подбородка. Справа от него лежит ответ на вопрос на все его бессонные ночи, а слева Ханджи.       Дела.       Леви набирает пипетку за пипеткой и спускает их в раковину, одну за одной, одну за одной. Комната наполняется сладким запахом смолы, и кажется, от одного запаха перед глазами начинает плыть.       Справа забвение, слева — Ханджи.       Тени над печкой снова отращивают рога, две штуки, никаких единорогов, только копоть и кривые очертания дерева за окном. Леви видит в тенях до ужаса знакомые глаза и сам жмурится.       Как он может быть ее и называть ее своей, если отдаст свою душу и сердце бутыльку из темного стекла?..       Вылить бы его целиком, или выпить, выпить и сдохнуть, задохнуться под действием этого дерьма.       Очередная пипетка льется в раковину. Леви открывает вентиль крана на полную, чтобы вода моментально смывала проклятую жидкость, от которой в голове возникают ненужные картины.       Пей. Залпом, прям с бутылька. Слижи лауданум со стенок раковины, выжми в рот воду с губки и будешь спать.       Леви прикрывает веки и видит низкое небо, низкий горизонт, статую, бронзовую Браун, которая целится в облака, будто сейчас прострелит их, и каждое, по очереди, свалится на землю, как шарик сахарной ваты, и растает под осенним дождем.       Пипетка за пипеткой в раковину утекает маленький шанс жить без боли.       В правой руке лаунданум, слева сопит Ханджи. Она ворочается, мечется, пытается сбросить с себя одеяло, но Леви подоткнул на совесть, пусть только попробует раскрыться.       Когда последняя капля проклятой жижи вылита, он полощет бутылек — сначала водой, затем — с мылом. Жестяной губкой сдирает этикетку, чтобы ничто не напоминало о том, что здесь было.       Пипетка летит в мусорник, Леви тут же закрывает его крышкой и клянется, что выбросит завтра, как выбросил чертовы вешенки.       До утра не смыкает глаз. Все идет круговертью — нога, тело, которое сводит судорогами, компресс, вода, ругань, поленья, тени.       И только под утро, когда Леви снова касается лба Ханджи губами и не чувствует жара, он позволяет себе выдохнуть.       Та уже постепенно приходит в себя, пьет безвкусный чай, закусывая булкой с маслом, а Леви набрасывает куртку и катит коляску в сторону рынка.       Покупает мед и лимоны, последнее — за баснословные деньги, и маленькую веточку вербены на сдачу. И когда Ханджи снова засыпает, набирает в бутылек из-под лауданума воды и помещает в него вербену, с едва различимыми в полумраке фиолетовыми цветами. Ставит на прикроватный столик, рядом с полным стаканом воды с медом и лимоном и обхватывает голову руками. Сдавливает до боли. Чтобы одна заменила другую.       Придется научиться строить новый мир на старых костях.