Грань дозволенного

Две машины сорвались с места одновременно, но разница в стиле была заметна сразу. Серая «Ауди» отца пошла в атаку — агрессивно, давя, сокращая дистанцию до опасной близости. Хисын на пассажирском сиденье вцепился в поручень, но не проронил ни звука. — Он пытается заставить тебя ошибиться, — сказал он сквозь зубы. — Я знаю, — Джейк не повысил голоса. Он вел машину с холодной, почти пугающей концентрацией. Каждый поворот, каждый метр прямой — всё было просчитано, как шахматная партия. Первый круг. «Ауди» давила, но чёрный спорткар держал дистанцию в полкорпуса. — Ты мог бы обогнать, — заметил Хисын. — Ты быстрее. — Я не хочу обогнать, — ответил Джейк, и его голос дрогнул впервые за всю гонку. — Я хочу, чтобы он смотрел. Чтобы видел мой стиль. Свой стиль. И понимал, что бросил не кого-то, а часть себя. Второй круг. Джейк пошёл на сближение. Серьёзное. Он прижал «Ауди» к внутренней стене заброшенного ангара, заставив отца сбросить скорость. Расстояние сократилось до метра. — Он злится, — прошептал Хисын, глядя на то, как серая машина дернулась, но выровнялась. — Пусть злится, — Джейк стиснул руль. — Пусть чувствует хоть что-то. Третий круг. Решающий. Длинная прямая — семьсот метров до финишной черты. Джейк нажал газ до упора. Чёрный спорткар взревел, как живое существо. «Ауди» ответила тем же, но этого было недостаточно. Он слабее на длинных дистанциях, — всплыли в голове Джейка его собственные слова, сказанные Хисыну тогда, в тоннеле. Он теряет тягу после четырёхсот. Четыреста метров. Они шли нос к носу. Пятьсот. Чёрная машина вырвалась на четверть корпуса. Шестьсот. Разрыв увеличился. Семьсот. Финиш. Джейк проскочил линию первым. А после — всё случилось одновременно. Серая «Ауди» резко вильнула влево, съехала с трассы и скрылась в тумане, даже не затормозив. Фантом ушёл. Снова. — Нет! — Джейк ударил по тормозам, развернулся, но отец уже исчез в лабиринте заброшенных строений. — Нет, чёрт возьми! Ты не сделаешь это снова! Он рванул следом, но дорогу перекрыли другие машины — зрители, участники, судьи. Толпа высыпала на трассу, празднуя победу. — Джейк! — Хисын схватил его за плечо. — Джейк, остановись! Ты его не догонишь! Он знает эти дороги лучше! — Я должен! — голос сорвался. — Я должен спросить его! Зачем он пришёл, если просто сбежал? Зачем смотрел мне в глаза? Зачем? — Потому что он трус, — Хисын вырвал ключ из замка зажигания. — Потому что он боится. Потому что ты победил его не в гонке — в правде. А правда больнее любой аварии. Джейк сидел, сжимая руль так, что костяшки побелели. Его трясло. Не от холода — от ярости, боли, от пустоты, которая раскрылась внутри, когда серая «Ауди» скрылась в тумане в третий раз. — Уведи их, — сказал он Рики, который подбежал к машине. — Уведи всех. Мне нужно… побыть одному. — С ним? — Рики кивнул на Хисына. — С ним. Рики понял без лишних слов. Он развернул толпу, раздавая фальшивые интервью и отвлекая внимание. Через пять минут аэродром опустел. Только чёрная машина стояла посреди бетонной плиты, окутанная туманом, как коконом. — Джейк, — Хисын коснулся его лица. Пальцы были горячими, шершавыми, пахли бензином. — Смотри на меня. Джейк поднял голову. Глаза были сухими, но красными. — Он снова ушёл. Он даже не сказал «прости». Он просто… — Я знаю, — Хисын погладил его по щеке. Грубо, почти жёстко. — Знаю. Но ты не один. Ты слышишь? Ты не один. Джейк смотрел на него. На тёмные волосы, растрёпанные ветром. На чёрные глаза, в которых больше не было льда — только огонь. На губы, чуть приоткрытые, которые он однажды уже пробовал на вкус. Он не знал, кто поцеловал первым. Может быть, он сам. Может быть, Хисын. Но когда их губы встретились во второй раз, это было совсем не похоже на первый поцелуй в гараже. Тот был жестоким, пробным, почти подростковым. Этот — был взрывом. Грязным, яростным, отчаянным. — Я не… — прошептал Хисын между поцелуями, но не остановился. — Я никогда не делал этого. С парнями. — Мне всё равно, — выдохнул Джейк, вцепившись в его волосы, потянув так, что Хисын зарычал. — Делай сейчас. Заднее сиденье чёрного спорткара было тесным. Джейк оказался снизу — руки закинуты за голову, глаза полузакрыты, дыхание сбито. Хисын навис сверху, тяжелый, горячий, пахнущий адреналином и потом. — Ты уверен? — хрипло спросил он, уже расстёгивая джинсы Джейка дрожащими пальцами. — Нет, — ответил Джейк, изогнувшись навстречу. — Но сделай это так, чтобы я забыл, как его зовут хотя бы на пять минут. Сделай так, чтобы я чувствовал только тебя. Этого оказалось достаточно. Хисын двигался грубо, почти жестоко. Он не знал, как правильно — в этом не было опыта или нежности. Была только сырая, животная потребность сделать Джейка своим. Владеть. Сломать ту стену, которая стояла между ними с первой минуты, когда Джейк протянул руку для пожатия, а Хисын проигнорировал. — Ты… — выдохнул Хисын, вжимая Джейка в кожу сиденья, — ты не представляешь, что ты со мной сделал. — Покажи, — ответил Джейк, и его голос сорвался на стон, когда Хисын вошёл резче. — Покажи, как ненавидишь меня. — Я не ненавижу, — прорычал Хисын, вжимаясь лбом в его плечо, впиваясь зубами в ключицу. — Чёрт возьми, я не ненавижу. Я хочу. Я всегда хотел. С первого дня. Когда ты стоял на пороге и смотрел на меня с этим вызовом. — Тогда трахни меня, — прошептал Джейк, обхватывая его ногами. — Трахни так, чтобы я не мог ходить. Чтобы я забыл его имя. Своё имя. Забыл всё, кроме того, как ты внутри меня. Это был не секс в привычном смысле. Это была битва. Каждый толчок — как удар. Каждый стон — как крик. Машина раскачивалась на амортизаторах, стекла запотели, в салоне пахло кожей, потом, солью и чем-то первобытным, что нельзя назвать иначе, как одержимостью. Джейк царапал спину Хисына, оставляя красные полосы. Хисын сжимал его бёдра так, что наутро останутся синяки. Они не целовались — в какой-то момент стало не до этого. Они смотрели друг другу в глаза — чёрные встречались с тёмно-карими, и в этих взглядах было всё: боль, ярость, желание, отчаяние, страх и что-то ещё, для чего нет слов. — Кончаю, — вырвалось у Хисына — хрипло, почти жалобно. — Со мной, — потребовал Джейк, сжимаясь вокруг него. И они разбились волной одновременно. Плечо Джейка оказалось залитым слезами — непонятно, чьими. Может быть, его собственными. Может быть, Хисына. А может быть, это конденсат с запотевших стёкол капал на кожу. Долго они лежали молча. Спутанные волосы, сбитое дыхание, тела, которые ещё помнили каждое движение. — Что это было? — спросил наконец Джейк, глядя в потолок машины. — Понятия не имею, — честно ответил Хисын, уткнувшись носом ему в шею. — Но я хочу повторения. И не только этого. — А чего ещё? — Смотреть, как ты гоняешь. Смотреть, как ты улыбаешься, когда думаешь, что никто не видит. Смотреть, как ты ешь мой тост за завтраком и делаешь вид, что не замечаешь моего взгляда. — Ты стал поэтом, Ли Хисын? — почти улыбнулся Джейк. — Я стал тем, кто не хочет тебя отпускать, — ответил Хисын, поднимая голову и глядя ему прямо в глаза. — Даже если этот ублюдок — твой отец — сбежал. Даже если весь мир против. Ты остаёшься. Потому что я не позволю тебе уйти так же, как он. Джейк медленно провёл пальцами по его губам — припухшим, разбитым в одном месте, где он сам укусил слишком сильно. — Договорились, — прошептал он. — Но сначала — увези меня отсюда. Я не могу больше здесь находиться. Хисын кивнул. Они оделись молча — быстро, не глядя друг на друга, потому что любой взгляд сейчас мог стать спусковым крючком для нового круга. Хисын перелез на водительское сиденье, завёл двигатель. Когда они выезжали с аэродрома, Джейк обернулся на серый туман, где скрылась «Ауди» его отца. Внутри была не боль. Была решимость. — Я найду тебя, — прошептал он. — И в следующий раз ты не сбежишь. Хисын выжал газ, и чёрная машина растворилась в предрассветной мгле, увозя их прочь от призраков прошлого.

***

Они вернулись в особняк, когда небо начало светлеть. Прокрались в комнату Хисына — в доме все спали. Не говоря ни слова, скинули одежду, которая пахла гонкой и друг другом, и упали в постель. Хисын обнял Джейка со спины, уткнулся носом в затылок. — Не уходи утром, — попросил он. — Не уйду, — пообещал Джейк. Через минуту они уже спали — впервые спокойно, без кошмаров, без отцов, которые сбегают, без гонок, которые нужно выигрывать. Только дыхание двоих, которые нашли друг друга в самой неподходящей семье, в самой неподходящей обстановке, в самый неподходящий момент. И это было идеально.