Порочная игра

Ветер на Внешних Отмелях не стихает даже к обеду. Он лишь меняет характер — из ослепительного дуновения превращается в навязчивого, бархатного спутника, который пробирается под платье, шепчет что-то в листву пальм и несёт с собой запах жареных морепродуктов, дорогого дерева и цветов, чей аромат становится удушающе сладким. Мой отец получил срочный звонок и ненадолго уехал отвезти вещи в наш новый дом, оставив меня с мамой и Рэйфом. Тактичный ход Клауса: дать сторонам познакомиться без его давящего присутствия. Или дать мне понять, что я уже передана в другие руки на тест-драйв. Мы ждём родителей Рэйфа у причала. Первое впечатление о них сформировалось в первые же три секунды. Уорд Кэмерон вышел из тёмного «Range Rover» с небрежной уверенностью. Это уверенность скалы, которую века штормов лишь отполировали, но не сдвинули. Высокий, крепко сбитый, в безупречной, но не вычурной рубашке с закатанными рукавами. Его русые волосы с проседью аккуратно уложены, борода идеально подстрижена. Он улыбается широко, по-деловому, и его голубые глаза, такие же, как у Рэйфа, но лишённые того безумного огня, сканируют меня с головы до ног, как инженер изучает новую, дорогую технику перед покупкой. Его рукопожатие сильное, сухое и долгое. Он не просто поздоровался, он оценил температуру кожи и силу ответного сжатия. — Карла, — произнёс он, его голос низкий, с приятной хрипотцой, но в нём чувствуется стальная нить. — Клаус не преувеличивал. Ты действительно производишь впечатление. Добро пожаловать. Его слова — комплимент, но произнесены они с таким же чувством, с каким он, должно быть, говорил бы: «Эта яхта действительно хороша». Я улыбнулась в ответ своей самой холодной, самой безупречной улыбкой Маркизы: губы растянулись, глаза остались зелёными льдинками. Затем из машины вышла она — Роуз Кэмерон. Она моложе, чем я ожидала. Стройная, в лёгком платье песочного цвета, которое идеально гармонирует с её загаром и карими глазами. Её светлые волосы убраны в небрежный, но безумно дорогой узел, из которого художественно выбиваются несколько прядей. Она пахнет чем-то цветочным и дорогим. Женщина подошла ко мне, и её улыбка ослепительная, открытая, почти дружеская. Она взяла обе мои руки в свои. — Карла, милая! Наконец-то! — воскликнула она. Её голос звучит тепло и искренне, но её карие глаза бегают по моему лицу, причёске, платью, считывая бренды, качество кроя, уровень ухоженности. — Уорд только и говорит, что о твоём отце и его потрясающей дочери. А теперь я вижу, что он не смог передать, насколько ты прекрасна. Ты просто затмеваешь этот скучный остров. Её комплимент слаще, тоньше, женственнее, и оттого в десять раз опаснее. Это не сталь Уорда, а шёлковый капкан. Я почувствовала, как Рэйф стоит позади, наблюдая. Я ответила Роуз чем-то столь же сладким и пустым, чувствуя, как по моей спине ползёт его взгляд: тяжёлый, наглый, неотрывный. Как будто он купил себе право смотреть на меня, как на картину в своей галерее. Отец уже вернулся к нам. Он нашёл общий язык с Уордом мгновенно. Они отошли в сторону, и через минуту их диалог уже насыщен терминами: «инвестиционный портфель», «логистические цепочки» и «перспективы развития набережной». Они не разговаривают, а обмениваются кодами, понимая друг друга с полуслова. Два альфа-самца, учуявшие родственный запах силы и амбиций. Мама и Роуз тоже моментально слились в беседу. Их голоса, мелодичные и приятные, льются рекой: об искусстве, дизайне интерьеров для новых вилл и о сложностях поиска хорошей прислуги на острове. Две львицы, метящие свою территорию в мире мягкой силы и эстетического превосходства. Неудивительно: они говорят на одном языке — языке власти, завёрнутой в красивую обёртку. А я стою меж двух этих образовавшихся коалиций, чувствуя себя выставочным экспонатом, который только что осмотрели потенциальные покупатели и теперь оставили в ожидании торга. И на меня смотрит Рэйф. Он прислонился к капоту машины, и его взгляд такой откровенный, такой медленный, что кажется, он видит сквозь тонкий шёлк моего платья. Он изучает каждую линию моего тела с холодным, хищным любопытством. Он не улыбается, а просто потребляет. И в этом молчаливом потреблении больше наглости, чем во всех его словах на причале.

𓆝 𓆟 𓆞 𓆝 𓆟

Теперь мы здесь, в ресторане «Афродита». Меня, конечно же, посадили рядом с Рэйфом. С одной стороны — Уорд и Клаус, с другой — Кэролайн и Роуз, погружённые в тихую, оживлённую беседу. А в центре — мы, молодое поколение. Будущее. Или топливо для него. Внутри ресторана царит искусственный полумрак, который должен создавать атмосферу интимности, но для меня он лишь подчёркивает фальшь всего происходящего. Свет исходит только от массивных свечей в бронзовых подсвечниках и от оранжевой подсветки, идущей снизу вдоль стены. Это не ужин, это — сцена. И мы все актёры, выучившие свои роли ещё до того, как подняли занавес. Стол ломится от еды, которая больше похожа на архитектурные проекты, чем на пищу: башни из устриц на ледяных подушках, миниатюрные тартары, украшенные золотом, стеклянные колбы с дымящимися бульонами. Вина, естественно, наши. Бокал Рэйфа стоит почти полный. Он предпочёл виски: тёмный, с одним кубиком льда. Он вертит стакан в длинных пальцах, и лёд бьётся о хрусталь — звук, почти заглушаемый шумом океана за стеклом. Его нога под столом случайно касается моей. Тёплое, твёрдое давление. Я не отдёргиваю ногу. Я поворачиваюсь к нему, наконец глядя прямо в лицо. — Не надоело молчать, Кэмерон? Или ты уже всё, что хотел, увидел? — мой шёпот настолько тих, что тонет в смехе наших родителей. Он поворачивается ко мне. Свеча отражается в его глазах двумя жёлтыми точками, как у кота в темноте. — Видел, — говорит он так же тихо, его голос грубоват от виски. — Но не всё. И да, надоело. Молчать — не моя сильная сторона. — Удивительное открытие, — сухо отвечаю я, отхлёбывая вино. Оно обжигающе-гладкое, с послевкусием дуба и чернослива. — А какая твоя сильная сторона? Бесцеремонно пялиться на людей? — Моя сильная сторона, Маркиза, — он наклоняется чуть ближе, и его запах — виски, одеколон, та скрытая агрессия, что исходит от его кожи, перебивает аромат трюфелей и моря. — В том, чтобы получать то, на что смотрю. Всегда. Вопрос только во времени и... в цене. Его слова висят в воздухе между нами, густые и тяжёлые, как его дыхание. — Тогда готовься к своему первому поражению, — говорю я, и моя улыбка становится острой, как лезвие бритвы. — Потому что я не предмет интерьера для твоего нового особняка и не трофей. Я — конкурент. Или, в худшем случае, стихийное бедствие. А с этим, как я слышала, не договариваются. Это пережидают, если повезёт. В его глазах вспыхивает огонь. Его губы растягиваются в медленной, одобрительной улыбке. Ему нравится, что я не краснею, не отворачиваюсь, что я бросаю вызов на его же территории, на его языке. — Стихийное бедствие, да? — он хрипло смеётся и делает глоток виски. — Знаешь, что мы делаем со стихийными бедствиями на острове? — Строите на их пути слишком дорогие виллы, которые они потом смывают? — парирую я, глядя на его отца, который в этот момент что-то уверенно доказывает моему, жестикулируя вилкой. Рэйф снова смеётся, уже громче. Настолько громко, что Уорд обрывает свою речь и смотрит на нас. Его взгляд переходит с сына на меня. — Рэйф, не заскучала ли наша Карла? — спрашивает Уорд, и его тон дружелюбный, но в нём слышен подтекст для сына: «Веди себя соответственно, она важна». — О нет, папа, — отвечает Рэйф, и его голос снова становится гладким, почтительным. Он — актёр, способный переключать маски быстрее, чем я моргаю. — Мы как раз обсуждали устойчивость местной архитектуры к капризам природы. — Важная тема, — кивает Уорд, и его взгляд задерживается на мне. — Особенно с учётом наших планов по расширению в северной части острова. Карла, Клаус говорит, ты проявляешь живой интерес к бизнесу? Игра начинается. Настоящая игра. Не та, что под столом, где колено Рэйфа всё ещё соприкасается с моим. А та, что над ним, где решаются судьбы острова и людей. Все взоры обращаются ко мне. Отец смотрит с ожиданием. Мать — с тихой поддержкой. Роуз — с любопытством. Рэйф — с тем же горящим, оценивающим интересом. Я откладываю вилку и выпрямляю спину. Моё платье мягко скользит по коже. — Интерес — недостаточно сильное слово, мистер Кэмерон, — говорю я, и мой голос звучит в полумраке ресторана чисто и уверенно, без тени девичьего смущения. — Мой отец не строил империю на одном интересе. Он строил её на анализе, расчёте и понимании, что настоящее вино, как и настоящий бизнес — не продукт одного сезона. Это терпение, стратегия и безупречное качество на каждом этапе. Даже если для этого нужно сначала выкорчевать старые, больные лозы. Наступает секундная тишина, нарушаемая только рокотом океана. Затем Уорд Кэмерон медленно улыбается. Широко, искренне. Он обменивается взглядом с моим отцом, и в этом взгляде читается: «Да. Она в тему». — Выкорчевать старые лозы... — повторяет Уорд задумчиво. — Мудрая аналогия. Иногда пространство нужно расчистить для чего-то нового и ценного. Его взгляд скользит с меня на Рэйфа и обратно. Послание ясно как день. Мы и есть те «новые, ценные» лозы, которые должны дать гибридный, невиданно прибыльный урожай. Рэйф под столом снова надавливает своей ногой на мою. Теперь это не случайность, а напоминание: «Ты видишь? Ты уже в моей игре». Я поднимаю бокал с вином. Рубиновое зеркало отражает пламя свечи и профиль парня. — За новые начинания, — говорю я, глядя прямо на Рэйфа. — И за мудрость знать, какие лозы стоит поливать, а какие... обречены. Я отпиваю. Вино кажется теперь не просто вкусным. Оно — оружие. Точно такое же, как моя улыбка и мои слова. Рэйф держит мой взгляд. Он не пьёт, а просто смотрит. В глубине его голубых глаз, за насмешкой и наглостью, я впервые улавливаю что-то ещё. Не уважение, но признание. Признание того, что перед ним не просто красивая девчонка из хорошей семьи, а противник, которого нельзя будет просто взять напором или купить. Он медленно поднимает свой стакан с виски. — За новые начинания. — говорит он, и его голос звучит как обет или как угроза. Мы пьём под одобрительные улыбки родителей, под ропот океана, под тяжёлый, пряный воздух острова, пахнущий деньгами. Уорд Кэмерон, откинувшись на спинку кресла, жестикулирует рукой, на которой золотые часы ловят отблески свечей. Он рисует в воздухе невидимые карты будущего, участки земли на северном склоне, где якобы идеальный микроклимат для наших лоз. — Представь, Клаус, не просто винодельню. Целый эко-курорт. Винный спа, дегустационные залы с панорамным видом. Люди будут платить бешеные деньги не за бутылку, а за опыт. За право прикоснуться к мифу. Мой отец кивает, его профиль в полумраке кажется высеченным из гранита. Он в своей стихии. Впитывает, анализирует, просчитывает на десять шагов вперёд. Его тёмно-голубые глаза сейчас холодные и ясные, как горное озеро. Он задаёт точные, колющие вопросы о геологии, о водных правах, о налогах. Это их танец. Танец двух акул, которые уже почувствовали запах крови — крови будущих прибылей. На другом конце стола иная, но не менее изощрённая война. Мама поправляет салфетку на коленях, и её движение безупречно. Она рассказывает Роуз о последней лимитированной коллекции «Hermes Birkin», о том, как чуть не достала сумку цвета «гималайского крокодила» на аукционе в Милане. Её голос лёгкий, музыкальный, но каждое слово — это тонко заточенный стилет статуса. Роуз, сияя своей ослепительной улыбкой, отвечает с таким же увлечением, но в её карих глазах я читаю не просто интерес коллекционера. Она оценивает не только сумку, но и мою мать как игрока, как союзницу или соперницу в будущих социальных баталиях острова. Мне становится невыносимо скучно. Скучно до тошноты. От того, что каждый жест, каждая улыбка, каждая поднятая бровь здесь имеют цену и цель. Я отламываю кусочек хлеба, смотрю, как крошки падают на белую скатерть, и чувствую себя такой же крошкой — маленькой, незначительной, которой вот-вот смахнут со стола в угоду будущего. Мой взгляд находит Рэйфа. Его лицо — маска вежливого безразличия. Но я вижу то, чего не видят наши родители. Вижу, как его челюсть слегка напряжена, как большой палец левой руки методично постукивает по ребру стакана — быстрый, нервный ритм, противоречащий его расслабленной позе. Его голубые глаза сейчас смотрят куда-то в пространство, в чёрную пучину океана, и в них читается то же самое, что и во мне: тоска. Тоска по чему-то настоящему. Наши взгляды встречаются на долю секунды. Мгновение чистого, безмолвного понимания. Мы две птицы в одной, пусть и золотой клетке. И мы оба это знаем. И тут он двигается. Резко, без предупреждения, отодвигает тяжёлое кресло. Дерево скрипит по полу, и разговоры за столом замирают на секунду. — Выйду покурить. — говорит он спокойно, нейтрально. Его голос звучит глухо, как будто он говорит это себе, а не нам. Уорд бросает на него быстрый, острый взгляд. Взгляд, в котором смешаны критика и что-то ещё. Усталость? Раздражение? Он едва заметно кивает, разрешая, но этот кивок больше похож на удар хлыстом: «Веди себя прилично. Не порть момент». Рэйф игнорирует этот взгляд. Он проходит мимо стола, и его рука на мгновение задевает моё плечо. Намеренно или нет, я не знаю. И тут звучит голос моего отца. Спокойный, ровный, но неумолимый, как закон природы. — Карла, почему бы тебе тоже не проветриться? На террасе, должно быть, чудесно. Воздух в зале становится тяжёлым от разговоров о бизнесе. Он даже не смотрит на меня. Он смотрит на Уорда, и в его глазах тонкий, понятный обоим расчёт. Его слова висят в воздухе, прозрачные и прочные, как стеклянная стена. Приказ, завёрнутый в заботу: «Иди. Иди и сделай то, для чего тебя сюда привезли. Завяжи нить, зацепи его. Стань не просто активом, а клеем, который намертво скрепит две империи». Внутри у меня всё сжимается в тугой, горячий узел протеста. Я ненавижу эту игру. Ненавижу, что меня используют как приманку, как разменную монету. Но я — Карла Карингтон. Папина дочка. Не в смысле послушной принцессы, а в смысле наследницы его стальных нервов и ледяного расчёта. Мне хватает ума, чтобы понять его мотивы, но и хватает гордости, чтобы не быть сломленной пешкой. Если это игра, то я буду играть лучше всех, по своим правилам. Я медленно кладу салфетку рядом с тарелкой. Моё движение плавное, полное того показного достоинства, которому меня учили с детства. Я чувствую на себе взгляды — оценивающий Уорда, одобрительный отца, внимательный Роуз, лёгкий и тревожный матери. — Да, пожалуй, — говорю я, и мой голос звучит ровно, без тени внутренней бури. — Я ненадолго. Я встаю. Шёлк моего платья мягко шуршит. Выхожу на террасу, и дверь за мной закрывается, отрезая мир притворных улыбок и деловых планов. Воздух бьёт в лицо, как хлёсткая, солёная пощечина. После духоты зала он кажется очищающим. Терраса — длинная, выложенная тёмным полированным камнем, уставленная олеандрами. Рэйф стоит у перил, спиной ко мне. Силуэт его широких плеч и узкой талии чётко вырисовывается на фоне бескрайней чёрно-синей глади океана. В его руке тлеет сигарета — не обычная белая, а длинная, тонкая, коричневая, с золотым ободком. Дорогая, как и всё, что его касается. Он увлечённо что-то пишет в телефоне. Я подхожу ближе. Парень не оборачивается, но я знаю, что он слышал. Останавливаюсь в полуметре от него, опираюсь локтями на холодные перила. — Ну что, красотка, — говорит он, не отрываясь от экрана, его голос хриплый от дыма. — Не могла дождаться, чтобы мы остались наедине? Папочка прислал тебя по следу, как гончую? Я закатываю глаза, хотя он этого не видит. Но он должен чувствовать это в моей позе, в молчании. — Конечно, — отвечаю я, и в моём голосе вся сладость самого ядовитого мёда. — Мечтаю об этом ещё с парома. Особенно после твоего изысканного приветствия и тонких намёков. Как тут устоять? Он наконец поворачивается. Убирает телефон в карман шорт. Его лицо кажется вырезанным из мрамора — тени под скулами, подбородком, в углублениях глаз. — О, ты запомнила, — он выпускает струйку дыма в сторону. Дым клубится и тут же разрывается ветром. — Я польщён. Обычно девушки забывают всё, кроме размера моего кошелька и... ну, ты поняла. — Как скромно, — говорю я, глядя на море. — Ты, должно быть, страдаешь от этого. От всего этого внимания, от этих несчастных девушек, которые видят в тебе только твой кошелёк. Бедный, непонятый мальчик. Он хрипло смеётся. — Ты знаешь, в чём разница между тобой и ими, Маркиза? — он делает шаг ближе. Теперь он в моей личной зоне, но я не отступаю. — Они притворяются, что им интересно не только моё состояние. А ты даже не притворяешься, что тебе интересно хотя бы оно. Ты смотришь на меня так, будто я — сложная, но решаемая бизнес-задача. Или насекомое под стеклом. — Может быть, и так. По крайней мере, я честна. В отличие от тебя, который притворяется циником и бабником, а на самом деле просто боится, что кто-то увидит, что под толстой кожей бьётся обычное, уязвимое сердце. Его усмешка замирает, глаза сужаются. Я попала в цель. Я знала, что попаду. — Ого, — тихо говорит он. — Психоанализ на первой встрече. Смело. И глупо. Моё сердце, детка, если оно и есть, то давно заковано в титан. Оно никого не интересует. Особенно меня. — Видимо, поэтому ты так яростно его защищаешь. — парирую я, возвращая взгляд к океану. Он молчит. Выглядит... задумчивым. Не злым, не раздражённым. Интересующимся. — Ты говоришь так, будто знаешь меня годами, — наконец произносит он, и в его голосе нет привычной насмешки, есть усталое любопытство. — А мы знакомы три часа. — Иногда трёх часов хватает, — говорю я. — Чтобы увидеть игру. А в тебе, Рэйф Кэмерон, всё — игра. Грубость, чтобы спрятать неуверенность. Наглость, чтобы скрыть страх. Вульгарность, чтобы никто не догадался, что тебе может быть одиноко. Это так же прозрачно, как это стекло. — я киваю в сторону ресторана. Он отбрасывает окурок. — Ты очень умна для красивой картинки, — говорит он, и теперь он смотрит на меня не как на добычу, а как на того, кто разгадал его первый шифр. — Это опасно. — Для кого? Для тебя? Или для твоего тщательно выстроенного образа плохого парня, который всех пугает? — Для всех, — он пожимает плечами. — Умные девушки здесь долго не задерживаются. Они либо сбегают, либо ломаются. Остров не любит, когда в его игру вносят новые правила. — А я обожаю ломать правила, — говорю я, и моя улыбка, наверное, выглядит хищной. — Это моё хобби. Начиная с того, что я вообще вышла к тебе сюда, вместо того чтобы сидеть и восхищённо внимать речам твоего отца. Он снова смеётся, но на этот раз смех звучит иначе, почти естественно. — Ладно, ладно, ты меня убедила. Ты не такая, как все. Ты особенная сучка, — говорит он, и в его тоне снова появляется привычный сарказм. — И кстати... расскажи про Мадрид. Это правда, что там всё такое чопорное, пахнет старыми деньгами и грустью? Вопрос застаёт меня врасплох. Не своей наглостью, а интересом. Он спрашивает не для того, чтобы потом перевести разговор. Он спрашивает, потому что хочет знать. Я смотрю на него, пытаясь разгадать подвох. Но в его глазах я вижу только любопытство. — Мадрид не пахнет грустью, — отвечаю я после паузы. Мой голос звучит тише. — Он пахнет жаренным на углях хамоном, пылью с площади Майор, дорогой кожей в салонах Саламанки и свободой. Той, которой здесь, в этом аквариуме, никогда не будет. Там можно было затеряться. Быть кем угодно. Здесь... — я делаю жест, охватывая террасу, ресторан, весь остров. — Здесь все роли уже расписаны заранее. Он кивает, не отрывая взгляда от моего лица. — Заранее, — повторяет он за мной. — Как в плохом спектакле. И ты жалеешь, что сюда приехала? Это уже слишком личный вопрос. Острый, как игла, он вонзается прямо в незащищённое место. — Я не делаю того, о чём потом жалею, — говорю я, и это не совсем правда, но звучит убедительно. — Я адаптируюсь и заставляю обстоятельства адаптироваться под меня. — Боевой настрой. Мне нравится. Значит, будешь «адаптировать» и меня? — Если понадобится. — говорю я, и мы снова смотрим друг на друга. Воздух между нами теперь другой. Он заряжен пониманием. Странным, хрупким союзом двух пленников, которые только что обнаружили, что говорят на одном тайном языке. Из-за стеклянной двери до нас доносится смутный гул смеха. Рэйф вздыхает, и в этом вздохе — целая вселенная усталости. — Нас ждут, снежная королева, — говорит он, выпрямляясь. — Надо возвращаться в клетку. Делать вид, что мы очарованы друг другом и будущим, которое для нас построили. — Да, — просто говорю я. — Надо. Он не двигается с места. Смотрит на меня. — Знаешь что? — говорит он вдруг. — Я рад, что ты не из тех, кто скулит и жалуется. С тобой... не будет скучно. — Это ты уже говорил. — напоминаю я ему. — Говорил. Но теперь я в этом уверен. И он уходит внутрь ресторана, оставляя меня одну на террасе, с рёвом океана и странным, непонятным чувством в груди. Это начало какой-то новой, более сложной и опасной игры, правила к которой нам только предстоит написать вместе. Или друг против друга. Я делаю глубокий вдох, вбирая в себя соль и этот новый, тревожный вкус на губах — вкус неожиданной искренности. Потом выпрямляю плечи и иду следом, обратно в клетку. Но теперь — с новым знанием. И с новым оружием. Я возвращаюсь в мир приглушённого света, клонящихся теней от свечей и густого, тёплого воздуха, пропитанного запахом дорогой еды, выдержанного вина и лёгкой радости. Первое, что я вижу — лицо отца. Клаус сидит ровно, как всегда, но его взгляд, скользящий с моего лица на Рэйфа, который следует впереди — это не просто взгляд. Это сканер, считывающий данные. Рэйф, входя, проводит рукой по волосам, сметая следы ветра, и на его лице застывает не насмешливая маска, а что-то более спокойное, почти задумчивое. И да, на губах играет лёгкая улыбка. Не та, что предназначена для публики, а та, что осталась от разговора на террасе. Отец ловит его улыбку. Его собственные губы растягиваются в тонкой, одобрительной линии. Он едва заметно кивает мне, и в этом кивке — целый спектр оценок: «Молодец. Держи курс». Меня от этого тошнит. Но я улыбаюсь в ответ холодной, безупречной улыбкой хорошей девочки, которая выполнила домашнее задание, и возвращаюсь на своё место. Рэйф опускается в кресло рядом. Его движение по-кошачьи ловкое, наполненное скрытой силой. Он не смотрит на меня сразу. Он наливает себе виски из хрустального графина, его пальцы, длинные и с крупными суставами, крепко обхватывают стекло. Но я чувствую его внимание. Оно тяжёлое, физическое, как одеяло. Затем он поворачивает голову. Его голубые глаза в свете свечей теперь кажутся не ледяными, а глубокими. Ужин входит в свою заключительную, десертную фазу. Уорд Кэмерон, отодвинув бокал, скрещивает руки на столе. Его взгляд, тёплый и заинтересованный, обращается ко мне. Взгляд стратега, который изучает ключевую фигуру на доске. — Карла, твой отец много рассказывал о твоей учёбе, о твоём проницательном уме, — начинает он, и его бархатный голос льётся, как дорогой коньяк. — Но бизнес — это только часть жизни. Расскажи, как тебе жилось в Мадриде? Неужели не скучаешь по бурлящей жизни столицы? Уорд умеет читать людей. Я чувствую, как Рэйф слегка напрягается рядом, но не подаёт вида. — Мадрид — это энергия, мистер Кэмерон, — говорю я, выбирая слова тщательно, как драгоценности из шкатулки. — Он не даёт застыть, не даёт забыть, что мир огромен и в нём есть место для всего: и для старинных дворцов, и для бунтарского граффити на стенах. Здесь, на острове, энергия другая. Она концентрированная, как хороший коньяк. Её нужно учиться чувствовать, а не потреблять залпом. Уорд улыбается, явно довольный ответом. Он ценит аналогии, они говорят о гибкости ума. — Мудрое наблюдение для столь юной особы. А личная жизнь в этом бурлящем Мадриде? Не оставила ли ты там разбитых сердец? — его вопрос звучит легко, по-отечески шутливо, но я знаю, что за ним стоит. Оценка моей репутации, моей способности привлекать и управлять. Мой отец слегка кашляет в салфетку — знак, что вопрос в рамках дозволенного, но на грани. Рядом со мной Рэйф замирает. Он не пьёт, не ест. Он просто слушает. Я чувствую его взгляд на своей щеке, горячий и пристальный. — Сердца, как и хорошее вино, должны уметь выдерживать конкуренцию. Если они разбиваются от первого же отказа или от появления более интересного сорта, то, возможно, они и не представляли особой ценности. Я предпочитаю... выдержанные экземпляры. Те, что знают себе цену. — уклончиво отвечаю я. В зале раздаётся одобрительный, немного удивлённый смех Уорда. Даже мой отец смотрит на меня с новым интересом. Я только что сравнила мужские сердца с бутылками вина, и это прозвучало не пошло, а дерзко и умно. — Браво, Карла! — восклицает Уорд, и в его глазах настоящее восхищение. — Клаус, ты скромничал. Твоя дочь не просто умна. Она обладает редким даром превращать жизнь в искусство, а разговор — в дуэль. Ты должен гордиться. — Я горжусь. — сухо, но с неоспоримой искренностью говорит мой отец. Его взгляд на мне тёплый. В этот момент я не пешка. Я — доказательство успешности генов и воспитания.

𓆝 𓆟 𓆞 𓆝 𓆟

Далее разговор течёт плавно. Обсудив планы на завтра и обменявшись любезностями, которые висят в воздухе, как дорогие духи, Уорд делает властный жест официанту. — Счёт, пожалуйста. И прошу — мне. Мой отец начинает вежливо протестовать — ритуал, предписанный протоколом. — Вы — гости. Более того, — Уорд кладёт руку ему на плечо, и в этом жесте столько мужской, почти грубой теплоты, что протесты затихают сами собой. — Сегодня мы заложили начало чему-то большему. Пусть это будет моим скромным вкладом в фундамент. «Фундамент». Слово тяжёлое, необратимое. Оно висит над столом, как приговор. Мы выходим на парковку и прощаемся. Отцы жмут друг другу руки долго и крепко. Матери обмениваются воздушными поцелуями и обещаниями обязательно встретиться на ланч. Роуз сияет мне своей ослепительной улыбкой и шепчет: — До скорого, дорогая. Ты просто чудо. И вот, прежде чем мы разойдёмся к своим машинам, Рэйф делает шаг вперёд. Его лицо кажется резким, решительным. — Карла, можно на минуту? — его голос звучит не как просьба, а как констатация факта, с которой не спорят. — Да. — говорю я, и мы отходим в сторону, под тень огромной пальмы. — Слушай, — начинает он, и его голос тихий, быстрый, но в нём слышится искра азарта. — Завтра на яхте «Океанида» будет вечеринка местной элиты. Показуха, пьянка. Всё, что ты ненавидишь. Или любишь. — И зачем мне туда? — спрашиваю я, скрестив руки. — Потому что это моя территория, — говорит он, и его глаза горят холодным огнём. — И если ты хочешь понять правила игры здесь и показать им всем, что ты не просто красивая кукла, которую привезли на брачный аукцион, тебе нужно выйти на эту территорию. — И что, ты будешь моим гидом по этому месту? — иронизирую я. — Я буду твоим противником, — поправляет он, и его губы растягиваются в той самой дерзкой ухмылке, но теперь в ней нет пренебрежения. — Или союзником. Смотря как ты себя поведёшь. Придёшь? Я смотрю на него. На этого невыносимого, красивого, сложного парня, который только что протянул мне руку помощи для знакомства с местными. — Во сколько? — спрашиваю я. — К десяти вечера. — его взгляд выжидательный, оценивающий. — Я приду. — говорю я. Он кивает, удовлетворённый. Затем, неожиданно, его рука поднимается. Не чтобы коснуться меня, он просто указывает пальцем на меня. — Не опаздывай, Маркиза. И надень что-то... интересное. Будут смотреть. Особенно я. Он разворачивается и уходит к родителям, подмигнув мне напоследок. Я остаюсь под пальмой, чувствуя, как по спине пробегают мурашки, но не от страха, а от предвкушения. И я уже знаю — я приду не для того, чтобы быть зрителем. Я приду, чтобы устроить собственное шоу. И пусть этот богатенький мальчик готовится. Его корона может оказаться тесной, когда на его территорию ступит настоящая королева.