Порочная игра

Дорога от ресторана до нашего нового дома заняла немного времени. Я смотрю в окно и вижу перед собой шикарный особняк, но даже это слово кажется слишком скромным. Это не дом, а заявление. Доказательство того, что Карингтоны прибыли с намерением остаться и править. Особняк выглядит свежее нашего мадридского поместья. Тот был тяжёлым, монументальным, пропитанным многовековой пылью аристократии. Этот — лёгкий, открытый, дышащий океаном. Внутренний двор залит мягкой подсветкой, вокруг буйство гибискусов и аромат жасмина, такой густой, что им можно подавиться. Всё ухожено до стерильности. Войдя внутрь, я замираю. Высокие сводчатые потолки, стены цвета песка и морской раковины. Мебель лёгкая, из светлого дерева, но каждый стул, каждый диван — это шедевр дизайна, стоимостью с неплохую машину. И огромные, панорамные окна. Да, это лучше Мадрида. Здесь нет ни грамма духоты, ни намёка на прошлое. Здесь есть только будущее. Тоска по Мадриду накатывает внезапно и остро, как спазм. Там жизнь била ключом. Приёмы в посольствах, благотворительные вечера в музее Прадо, где за бокалом шампанского заключались сделки, знакомства с герцогами, кинозвёздами, банкирами. Я была там центром притяжения. Маркизой. Самой красивой, самой дерзкой, самой желанной наследницей. И самой одинокой. В том обществе, в котором я выросла, нет места дружбе. Только сеть взаимовыгодных связей, сплетённая из лести, сплетен и холодного расчёта. Мне удавалось окружить себя приятными ребятами — сыновьями послов, наследниками модных домов. Мы зависали на вечеринках, обменивались язвительными шутками, но между нами никогда не пробегала искра настоящего понимания и привязанности. Наши разговоры были тонким фехтованием. Наши улыбки — доспехами. Эмоциональная связь? Это был риск и уязвимость. А уязвимость в нашем мире — смертный грех. Единственным человеком, который хоть на сантиметр приблизился к моей настоящей сути, был Поло. Поло с его глубокими голубыми глазами и вечной, чуть надменной улыбкой на идеальных губах. Его родители владели сетью галерей от Мадрида до Милана. Мы встречались два года. Два года я позволяла ему быть моим кавалером, моим спутником на светских раутах, моим первым... во всех смыслах. Он любил меня. Сильно, искренне, с той щемящей нежностью, от которой у меня иногда сжималось сердце от неловкости. Мы были красивой парой, идеальным сочетанием генов, капиталов и социального лоска. Но я не любила его, мне было выгодно. Он был лучшим вариантом из всех возможных — умным, красивым, не назойливым, с безупречными манерами и таким же, как у меня, ледяным сердцем, растопленным лишь для одного человека — для меня. К нему я привязалась. Но любви... той самой, пронзительной и невыгодной, что заставляет забыть о расчёте, не было. Мы расстались ещё до отъезда, по моей инициативе. Я просто сказала ему однажды вечером, глядя, как закат красит в розовый цвет террасу его пентхауса: «Всё. Пора заканчивать, Поло». Он смотрел на меня, и в его глазах было столько тихого, безмолвного страдания, что я почувствовала себя настоящей стервой. Не могу сказать, что что-то было не так. Всё было слишком правильно, как идеально составленное меню, в котором не хватает одной дикой, неправильной специи. Я просто поняла, что хочу другого. Хочу... любить. Так, как любят друг друга мои родители. Клаус и Кэролайн Карингтон. Их брак — не просто союз. Это симфония взаимного уважения, хитрого партнёрства и неистребимой, до сих пор пылающей страсти. Я видела, как отец смотрит на мать, когда думает, что его никто не видит. Это взгляд не собственника, а восхищённого открывателя. Видела, как она касается его руки вскользь, и этого касания хватает, чтобы между ними пробежала молния понимания. Между ними есть химия, глубокая духовная близость и огонь, который не потух за столько лет. Вот к чему я стремлюсь. К этому дикому, прекрасному пламени. С мыслью о Поло и этой неясной тоской в груди я поднимаюсь по широкой мраморной лестнице в свою комнаты. Собственная терраса, ванная комната с ванной из цельного оникса, душ и, конечно, мой личный гардероб. Я начинаю обустраивать своё новое гнездо. Это механическая, почти медитативная работа. Я аккуратно распаковываю бесчисленные боксы и чемоданы. Воздух наполняется запахом свежей кожи, шёлка и тонкой древесной стружки. Десятки, сотни платьев. Вечерние, от кутюр, от «Valentino», «Dior», «Armani Prive», расшитые стразами, кружевами, похожие на вторую кожу или на архитектурные сооружения. Костюмы строгих линий, шёлковые блузы, кожаные юбки, горы обуви на невероятных каблуках. Я развешиваю всё это в шкафах с подсветкой, раскладываю по полочкам сумки «Hermes Birkin» и «Kellys» всех цветов радуги. Глядя на это море роскоши, я чувствую приступ абсурдного смеха. Куда я надену платье за пять тысяч евро на этом острове? Здесь даже богатые, как я успела заметить, ходят в потрёпанных футболках и дорогих, но небрежных шортах. Вечеринки на яхтах — это не балы в Мадриде. Это не про жемчуг и высокую моду. Это про загар, растрёпанные волосы и минимум одежды. А у меня — целая армия нарядов, ждущих своего выхода на арену, которой, кажется, не существует.

𓆝 𓆟 𓆞 𓆝 𓆟

Вечером мы спускаемся ужинать. Стол в столовой накрыт просто — домашний суп, лёгкий салат, фрукты. Тишина звенящая, нарушаемая только звоном приборов о фарфор. Отец отламывает кусочек хлеба и, не глядя на меня, спрашивает: — И что сказал тебе Рэйф, когда вы отошли? Я кладу ложку. — Он позвал меня на вечеринку завтра вечером, на яхте «Океанида». Собрание местной элиты, как он выразился. Лицо отца озаряется мгновенной, почти хищной удовлетворённостью. Он откидывается на спинку стула. — Видишь? Он уже проявляет инициативу. Это очень хорошо. Уорд — сложный человек, но он построил здесь всё. И Рэйф, при всём своём... своенравии, — он подбирает мягкое слово. — Ключ к доверию. Уорд его обожает, несмотря ни на что. Если Рэйф будет заинтересован, Уорд пойдёт на любые уступки в наших совместных проектах. — Рэйф показался мне умнее, чем можно подумать. — осторожно замечаю я, вспоминая тот разговор у ресторана. — Естественно, — кивает отец. — Он не дурак. Скандалист — да, но не дурак. В этом его опасность, и его ценность. Карла, тебе нужно сблизиться с ним. Соблазнить его, очаровать. Сделай так, чтобы он думал, что это его идея — быть с тобой. Чтобы он хотел этого больше всего на свете. Его слова падают, как инструкция к применению оружия. Холодные, безэмоциональные. Я должна стать приманкой. И тут вступает мама. Она кладёт свою руку поверх моей на столе. Её пальцы холодные. — Клаус, подожди. Я не хочу, чтобы Карла слишком сближалась с этим парнем. Её голос тихий, но в нём звучит сталь, которую я знаю. Это материнский инстинкт, пробивающийся сквозь слой светской утончённости. Отец смотрит на неё с лёгким удивлением, будто столкнулся с неучтённым сопротивлением. — Кэролайн, о чём ты? Это же идеальный вариант. Статус, перспективы... — Перспективы чего? — перебивает его мать, и её голос становится резче. — Серьёзных проблем? Ты слышал, что о нём говорят? Он нестабильный, Клаус. Вспыльчивый. Уорд, по слухам, его не просто воспитывает, а ломает. И этот мальчик в ответ ломает всё вокруг. Наркотики, драки, скандалы. Ты хочешь нашу дочь бросить в эту бурю? Чтобы она стала его новой игрушкой, которую он сломает, когда наиграется? Её слова жгут, потому что в них правда, которую я сама видела в его дерзких глазах. Правда о неконтролируемой ярости, прячущейся под маской наглости. — Ты драматизируешь, — говорит отец, но в его тоне уже нет прежней уверенности. — У него сложный характер, да. Но он молод, а Карла умна. Она сможет с ним справиться. Более того, она сможет его... приручить. Сделать из него того, кто нам нужен. Союзника, а не проблему. — Приручить? — мама произносит это слово с такой горечью, что мне становится не по себе. — Ты говоришь о нём, как о диком звере. А зверей не приручают за ужинами и вечеринками. Их или усмиряют силой, или они рано или поздно кусают руку кормильца. Я не хочу, чтобы нашу дочь кусали. Она не должна быть разменной монетой в твоих деловых комбинациях, Клаус. Она наша дочь. — Она — Карингтон! — голос отца звучит громче, чем нужно. Он ударяет кулаком по столу, и стеклянная посуда звенит. — И она понимает, что значит ответственность перед семьёй! Я не предлагаю ей выйти замуж за него завтра, я предлагаю ей выстроить отношения, повлиять на него. Это взаимовыгодно. Для неё, для нас, для бизнеса. — Бизнес, бизнес! — мать встаёт, её лицо бледное. — А её счастье? Её чувства? Ты видел, как она смотрела на Поло? Она была спокойна, в безопасности. А этот Рэйф... он искра рядом с пороховой бочкой. И я не хочу, чтобы моя дочь сгорела. Они смотрят друг на друга — два титана, столкнувшиеся на узком мостике. Он — холодный стратег, видящий на десять ходов вперёд. Она — защитница, чувствующая опасность на уровне инстинкта. Между ними пробегает молчаливая молния давнего спора: расчёт против чувств, империя против сердца. Я сижу между ними, чувствуя, как разрываюсь на части. Папина дочка, понимающая его логику, его амбиции. И девушка, которая слышит правду в словах матери и которая сама боится этого хаотичного, притягательного пламени по имени Рэйф. — Мама, папа, — говорю я тихо, и мой голос звучит хрупко в этой напряжённой тишине. — Я пойду на эту вечеринку. Оба взгляда устремляются на меня. — Но я пойду не для того, чтобы соблазнять или приручать. Я пойду, чтобы посмотреть. Чтобы понять, кто он на самом деле. И кто я — в его мире. Обещаю, я буду осторожна. Я не та, кого можно легко сломать. Я говорю это, глядя в глаза матери, чтобы успокоить её. А потом смотрю на отца, чтобы подтвердить свой долг. Отец медленно кивает, удовлетворённый компромиссом. Мать снова садится, её губы сжаты. Она не согласна, но она видит мою решимость. И, возможно, понимает, что запретить мне — значит толкнуть меня к Рэйфу с ещё большим азартом. Ужин заканчивается в тяжёлом молчании. Я поднимаюсь в свою комнату и подхожу к окну. И я стою, чувствуя на своих плечах вес холодной, амбициозной любви отца и тёплой, тревожной любви матери. А в груди бьётся моё собственное, дикое и непокорное сердце, которое хочет не выбирать между ними, а найти свой, третий путь. Путь, который, возможно, лежит через завтрашнюю ночь и через дерзкий взгляд голубых глаз, полных обещания бури.