Порочная игра

Несколько дней на острове проходят удивительно спокойно. Настолько спокойно, что эта тишина начинает казаться мне подозрительной. В богатых местах тишина никогда не бывает настоящей, она всегда похожа на затишье перед штормом, на натянутую до предела струну, которая вот-вот лопнет и разрежет воздух резким звуком. Я выросла там, где даже смех гостей звучал фальшиво, потому что за ним всегда стояли цифры. Я научилась чувствовать ложь так же остро, как чувствуют запах дыма задолго до того, как увидят пламя. И сейчас этот внутренний барометр кричит мне, что тишина — это просто маскировка. Рэйф не пишет мне. Это само по себе уже странно. Не то чтобы я ждала его сообщений, боже упаси. Но за то время, что я здесь, он успел превратить мою ленту уведомлений в поле битвы. Каждый день: провокация, намёк, пошлая шутка. А теперь — тишина. Глухая, ватная, неправдоподобная тишина, от которой почему-то чешется под кожей. Я лежу вечером на шезлонге у бассейна нашего дома, лениво перелистываю экран телефона и чувствую, как ветер играет моими волосами. Вода в бассейне переливается аквамарином, таким чистым и прозрачным, что видно каждый завиток мозаики на дне. Рядом на столике стоит кувшин с лимонадом, лёд давно растаял, и я всё думаю, что надо бы попросить Розу принести новый, но мне лень даже пошевелиться. В моей ленте ничего особенного — бесконечные лица, вечеринки, коктейли, фотографии яхт и закатов. Девушки в бикини, парни с идеальными прессами, бокалы с вином, которое никто не пьёт, потому что оно нужно только для красивой картинки. Я смотрю на всё это с холодным любопытством учёного, изучающего чужую цивилизацию. Эти люди живут в стеклянных домах и искренне удивляются, когда в них летят камни. Но одна история заставляет меня остановиться. История Рэйфа. Пальцы замирают над экраном. Фотография сделана в тёплом янтарном свете, будто кто-то специально приглушил лампы, чтобы всё выглядело более интимно. На столе стоит бутылка виски, рядом два бокала, а чуть дальше — упаковка презервативов, лежащая так откровенно и демонстративно, словно это часть декорации. И этот свет, этот чёртов тёплый свет, который падает на стол так уютно, будто приглашает тебя сесть и присоединиться. Подпись короткая и дерзкая: «Надеюсь, она выдержит.» Я некоторое время смотрю на экран, не моргая. Я рассматриваю детали, как криминалист: бутылка «Macallan», дорогой, хороший вкус. Бокалы хрустальные, явно из дома. Упаковка лежит под таким углом, что видно логотип. Он специально её положил. Он специально выбрал ракурс. Он специально написал эту дурацкую подпись, от которой у любой нормальной девушки должны были бы закатиться глаза. Это настолько в его стиле, что даже смешно. Пошло, провокационно, нарочито вызывающе, как если бы он бросал вызов всему острову сразу. Или конкретно мне. Я машинально пролистываю дальше, но мысль уже успела зацепиться за меня, как крючок. Он увидет, что я посмотрела. Я раздражённо блокирую телефон и кладу его на столик рядом, словно это может заставить мою голову перестать думать о глупостях. Но не может. Конечно, не может. Потому что именно глупости сейчас начинают заполнять мои мысли. Я представляю его руки. Чёрт возьми, почему именно руки. Не лицо, не глаза, хотя они у него, надо признать, почти неприлично красивые, эти голубые льдинки, которые умеют плавиться, когда он злится. Я вижу его руки так отчётливо, будто он стоит рядом: широкие ладони, костяшки, которые наверняка часто разбиты в драках, потому что Рэйф Кэмерон не из тех, кто уходит от драки. Сильные, уверенные, с выступающими венами, с длинными пальцами, которые всегда двигаются так, будто он прекрасно знает, что делает и какой эффект производит. Эти руки могли бы душить. Могли бы гладить. Могли бы сжимать руль его «Porsche» на скорости двести километров в час. Могли бы сжимать чью-то талию. И вдруг мне приходит в голову совершенно нелепая мысль. Дерзок ли он так же... в постели. Я резко поднимаюсь с шезлонга. — Господи, Карла, — бормочу я себе под нос. — Ты серьёзно? Мой голос звучит глухо в этом раю, где даже собственные мысли кажутся чужими. Мне хочется обвинить во всём жару или океанский воздух. Или этот странный остров, который почему-то заставляет людей вести себя так, словно они находятся внутри какого-то бесконечного летнего сна, где границы стираются, а запреты тают быстрее, чем лёд в стакане с виски. Но на самом деле причина гораздо проще. Рэйф чертовски красив. И я ненавижу себя за то, что это замечаю. Нет, я не просто это замечаю — я это фиксирую. Я позволяю этим мыслям заползать в мою голову, как змеи, и сворачиваться там кольцами, ожидая момента, чтобы ужалить. Я делаю глубокий вдох, задерживаю дыхание, считаю до десяти. Техника, которой научила меня мама, когда я злилась на отца за то, что он пропустил очередной школьный концерт. Иногда это помогает. Но не сегодня. Сегодня помогает только одно — мысль о том, что завтра у меня будет какое-нибудь дело. Нормальное, человеческое, скучное дело, которое отвлечёт меня от мыслей о руках Рэйфа Кэмерона и о том, как бы они могли выглядеть на моей оголённой коже.

𓆝 𓆟 𓆞 𓆝 𓆟

На следующий день родители решают заказать морепродукты на ужин. Мы сидим за завтраком в тени большой террасы, где целый сад из растений — олеандры, бугенвиллеи, какие-то вьющиеся цветы, названия которых я не знаю, но они пахнут сладко и чуть приторно, как духи стареющих актрис. Отец хочет устриц, мама — креветки и какую-то местную рыбу, название которой я даже не запоминаю, потому что в этот момент смотрю на линию горизонта. — Мы можем заказать доставку. — говорит мама, отпивая кофе из тонкой фарфоровой чашки. Она сидит в белом льняном платье, волосы уложены волнами, и выглядит так, будто сошла с обложки журнала для богатых домохозяек. Я знаю, что за этой картинкой стоит железная хватка и умение управлять людьми, но сегодня утром она просто красивая женщина, которая пьёт кофе в своём раю. — Я съезжу сама. — отвечаю я. Она смотрит на меня с лёгкой улыбкой, в которой есть что-то понимающее. Мать всегда знает, когда дочь пытается сбежать от себя самой. Она знает, что я просто хочу выбраться из дома. Я ещё слишком новая на этом острове, чтобы сидеть взаперти. Слишком привыкла к смене декораций, к тому, что мир должен мелькать за окном машины, как кадры киноленты. Мадрид научил меня никогда не стоять на месте — стоящие мишени легче поразить. Мой водитель везёт меня через узкие дороги, по обе стороны которых тянутся пальмы и дома, выкрашенные в пастельные цвета, а воздух становится всё гуще, словно океан медленно проникает в каждую улицу, в каждый двор, в каждую человеческую мысль. Кондиционер в машине работает на полную, но я всё равно чувствую этот запах — йод, водоросли, рыба, жареное тесто, дешёвый кофе из придорожных ларьков. Запах жизни, которая течёт здесь без оглядки на этикет и правила. Мы останавливаемся возле небольшого ресторана «The Wreck». Деревянное здание стоит почти у самой воды, и ветер гоняет по террасе запах жареной рыбы и лимона, а где-то неподалёку слышится крик чаек — пронзительный, почти истеричный, словно они ссорятся из-за каждой рыбьей головы. Деревянные мостки скрипят под ногами, перила обветрены и выбелены солнцем, и вся эта конструкция выглядит так, будто она здесь стояла всегда, задолго до того, как на острове появились первые богатые дома с их бассейнами и идеальными газонами. Я выхожу из машины, поправляю волосы и направляюсь к входу. И почти сразу останавливаюсь. Потому что вижу его. Сердце делает странный кульбит где-то в горле, и я проглатываю его обратно с усилием, на которое только способна. Рэйф Кэмерон стоит возле своей машины с поднятым капотом, наклонившись вперёд так, что его плечи напряжены, а руки почти полностью скрыты внутри металлического нутра двигателя. Чёрная футболка обтягивает спину, и я вижу, как двигаются мышцы под тканью — плавно, сильно, ритмично. Каждая линия его тела сейчас говорит об одном: усилие, контроль, мощь. Он сосредоточен. Настолько сосредоточен, что кажется, будто весь мир вокруг исчезает. Солнце падает на его руки, и я невольно задерживаю взгляд. Его пальцы испачканы машинным маслом, тёмные следы проходят по коже, как штрихи угля на белом холсте, а вены выступают резко и отчётливо, словно под кожей проходят тонкие канаты. Когда он двигает рукой, суставы напрягаются, сухожилия тянутся, и в этом движении есть что-то почти гипнотическое. Я смотрю, как его пальцы сжимают какую-то деталь, как костяшки белеют от усилия, и вдруг понимаю, что не могу отвести взгляд. Эти руки. Те самые руки, о которых я думала вчера у бассейна. Те самые руки, которые я представляла на своей талии, на своей шее, на своих бёдрах. Я вдруг понимаю, что смотрю слишком долго. Гораздо дольше, чем следовало бы. Моё дыхание едва заметно сбивается. Именно в этот момент Рэйф замирает. Как хищник, который почувствовал чужой взгляд. Я вижу, как напряжение пробегает по его спине — едва заметная дрожь, которую мог бы заметить только тот, кто тоже умеет чувствовать опасность. Он медленно выпрямляется, поворачивает голову и наши глаза встречаются. Голубые льдинки врезаются в меня с такой силой, что на секунду мне кажется, будто воздух между нами становится плотным, почти осязаемым. В них нет удивления, только одно — удовольствие. Я мгновенно отвожу взгляд, словно меня поймали на преступлении. Щёки вспыхивают. Но я слишком хорошо знаю Рэйфа, чтобы надеяться, что он этого не заметил. Когда я снова поднимаю глаза, он уже смотрит на меня. Его взгляд скользит по мне так же неторопливо, как мои глаза скользили по его рукам несколько секунд назад. Я чувствую этот взгляд на своих ногах, талии, ключицах — везде, где ткань моей лёгкой блузки открывает кожу. В его голубых глазах загорается знакомый огонёк — тот самый, который появляется каждый раз, когда он видит меня. И, кажется, сегодня этот огонь горит особенно ярко. Рэйф закрывает капот машины, вытирает руки о тряпку, не отрывая от меня взгляда. Движения медленные, ленивые, почти кошачьи. Тряпка скользит по пальцам, стирая чёрные разводы, но несколько тёмных полос остаются — въелись в кожу, в линии судьбы, в те места, где гадалки читают будущее. Интересно, что они там увидят? Кровь? Деньги? Меня? — Ну надо же, — произносит парень своим низким, хриплым голосом, в котором всегда звучит насмешка. — Маркиза собственной персоной. Он делает шаг в мою сторону. — Ты что, следишь за мной, детка? Я медленно поднимаю бровь. — Не льсти себе, Кэмерон. Он тихо усмехается: — Забавно. — говорит он. Его взгляд скользит по моему лицу, затем ниже, и я почти физически чувствую этот взгляд на своей коже. Он останавливается на моих губах на долю секунды дольше, чем нужно, и снова возвращается к глазам. — Я могу поклясться, что ты только что пялилась на мои руки так, будто собираешься написать о них стихотворение. Я смотрю на него холодно. — Ты слишком высокого мнения о себе. — Правда? — лениво отвечает он. И делает ещё один шаг ближе. Теперь расстояние между нами становится почти опасным. Я чувствую запах его одеколона, смешанный с сигаретами и машинным маслом, и этот странный запах почему-то кажется удивительно... правильным. Таким, каким должен пахнуть мужчина, который только что копался в двигателе, а через час будет пить виски в баре и смеяться своим низким смехом. — А я вот думаю, — тихо говорит он, наклоняясь чуть ближе. — Что ты просто слишком долго смотрела мой Instagram вчера вечером. Моё сердце на секунду делает странный, резкий толчок. Но я улыбаюсь так холодно, как только могу. Ледяная королева, неприступная Маркиза, которая не тает даже под этим безжалостным солнцем. — Ты переоцениваешь свою популярность, Принц Акул. Он наклоняет голову и улыбается шире. — Карла... — он произносит моё имя медленно, растягивая гласные так, что оно звучит почти как комплимент. — Если бы я не знал тебя, я бы подумал, что ты ревнуешь. Я смотрю на него несколько секунд. Ветер играет моими волосами, бросая пряди на лицо, и я не убираю их — пусть. Пусть видит, что я не совершенна. Пусть видит, что мне тоже может быть некомфортно. Это не даст ему власти надо мной. Потом спокойно отвечаю: — Рэйф, если бы я ревновала, ты был бы уже мёртв. На его лице мелькает что-то странное, будто он только что получил подтверждение тому, что и так знал. Будто я сказала именно то, что он хотел услышать. Несколько секунд он просто смотрит на меня. Ветер доносит крик чаек, где-то хлопает дверь машины, а мы стоим друг напротив друга, и расстояние между нами такое маленькое, что я могу разглядеть шрам на его шее — тонкую белую линию, уходящую под воротник футболки. Интересно, как он его получил? Драка? Несчастный случай? Или кто-то пытался его убить? И вдруг Рэйф начинает тихо смеяться. Негромко, почти про себя, но в этом смехе слышится что-то настоящее. Что-то, что он обычно прячет за пошлыми шутками и циничными ухмылками. — Ты чертовски невозможная, знаешь это? И почему-то в этот момент я понимаю одну простую и очень опасную вещь. Он получает удовольствие от этой войны между нами. И, кажется... я тоже. — Конечно, я знаю. — говорю я, вкладывая в голос столько холодного сарказма, сколько способна удержать моя выдержка, и делаю шаг в сторону, собираясь обойти его и направиться к входу в ресторан. Но я не успеваю сделать и двух шагов. Его рука перехватывает моё запястье так резко, что дыхание на мгновение сбивается, воздух застревает где-то в горле острым осколком стекла. Рэйф тянет меня вперёд, как человек, который абсолютно уверен, что ему позволено всё. Как тот, кому никогда не отказывали настолько часто, чтобы он начал сомневаться в собственной власти.

AWOLNATION - Sail

(музыка для атмосферы, ставим на повтор)

Я успеваю только коротко выдохнуть, когда моя спина оказывается прижата к горячему металлическому капоту его машины. Солнце нагрело железо так, что тепло мгновенно пробирается сквозь тонкую ткань блузки, обжигает кожу, и этот контраст — раскалённый металл сзади и горячее тело Рэйфа спереди, создаёт ощущение, будто я попала в ловушку между двумя стихиями, каждая из которых грозит испепелить меня заживо. Парень ставит ладони по обе стороны от моей талии, запирая меня между своими руками и машиной, и теперь его тело настолько близко, что я чувствую исходящее от него тепло. В этой близости есть что-то первобытное, что-то, от чего включаются древние инстинкты: бей или беги. Но моё тело, предатель, выбирает третье — замереть. Я поднимаю голову. Наши лица разделяет меньше ладони. Его глаза голубые, как океан перед бурей, как лёд, который только притворяется безжизненным, а на самом деле прячет в глубине тёмное, опасное течение. Они медленно скользят по моему лицу, задерживаются на губах, потом ниже, и в этом взгляде есть что-то настолько откровенное, настолько голодное, что мне хочется одновременно ударить его и... провести языком по своим собственным губам, чтобы увидеть, как меняется выражение его глаз. Я не делаю этого. — Куда ты так спешишь, Маркиза? — тихо говорит он, и его голос звучит низко и хрипло, будто каждая буква проходит через дым, оседая где-то внизу живота тяжёлым, вязким осадком. — У меня есть дела. — Да? — он склоняет голову, и солнечный свет падает на его острые скулы. — Когда ты смотрела на меня минуту назад, у тебя был такой вид, будто твои дела — это стоять и разглядывать мои руки. — Не переоценивай себя. — холодно отвечаю я. Мой голос звучит ровно, хотя пульс пустился в галоп где-то в запястьях, в висках, в кончиках пальцев, которые сейчас упираются в горячий металл капота. Он усмехается. Его пальцы вдруг касаются моего запястья снова, но теперь движение другое — медленное, почти ленивое, и от этого прикосновения по коже пробегает неожиданная искра, разряд статического электричества. Я резко пытаюсь вырваться. Он не отпускает. — Спокойно, детка, — тихо говорит он. В его голосе появляются нотки, от которых у любой другой девушки подкосились бы колени. — Ты ведёшь себя так, будто я собираюсь тебя съесть. — Уверена, ты бы не отказался. Он наклоняется чуть ближе, и теперь я чувствую его дыхание у своей щеки — горячее, чуть сбившееся, с лёгким привкусом кофе и мятной жвачки, которой он, видимо, пытался перебить запах сигарет. — С тобой... возможно. От этого «возможно», растянутого, почти промурлыканного, у меня внутри всё сжимается в тугой узел. Мои ладони скользят по горячему капоту, пытаясь найти опору, пальцы нащупывают край, но хвататься не за что. И именно в этот момент — от напряжения, от того, как я пытаюсь удержать равновесие и одновременно сохранить хотя бы иллюзию контроля, тонкая пуговица на моей блузке тихо щёлкает, расстёгиваясь. Звук такой тихий, что его почти не слышно за криком чаек и шумом прибоя. Но мы оба его слышим. Я чувствую, как прохладный воздух касается кожи там, где ткань расходится, открывая треугольник загорелой кожи, ложбинку груди и край белого кружева. И я сразу вижу, как меняется его взгляд. Он застывает, упиваясь этим зрелищем. Рэйф медленно проводит языком по нижней губе, не отрывая взгляда от открывшейся кожи. Это движение такое интимное, такое бессознательное, действует на меня сильнее, чем любой пошлый жест. В нём нет игры. В нём есть только чистый, неприкрытый голод. — Боже, Маркиза... — тихо говорит он, и его голос садится до хриплого шёпота. — Ты такая сексуальная сучка. Это даже лучше, чем я ожидал. Я резко выпрямляюсь, насколько это возможно в моём положении, и пытаюсь закрыть расстёгнутый участок рукой. Пальцы дрожат — от злости, от адреналина, от того, как он на меня смотрит. — Отвернись. Он тихо смеётся — гортанно, довольно. — Ни за что. Его взгляд прикован к моей груди, и от этого наглого, бесстыдного внимания у меня вспыхивает злость — горячая, обжигающая, которая хоть немного возвращает мне контроль над ситуацией. — Насмотрелся? — раздражённо спрашиваю я. — Даже не начал. Он наконец поднимает глаза к моему лицу, и теперь в них горит тот самый опасный огонь, который я уже успела заметить раньше — тёмный, тягучий, обещающий. Мимо нас проходит компания подростков, и несколько из них явно замедляют шаг, бросая на нас косые взгляды. Я слышу приглушённый смех, чей-то удивлённый свист. Прекрасно. Просто великолепно. Карла Карингтон, которую все называют снежной королевой, неприступной Маркизой, стоит, прижатая к машине главным бабником острова, с расстёгнутой блузкой. Я снова пытаюсь вырваться, но он не позволяет. — Рэйф, — холодно говорю я, вкладывая в голос весь лёд, на который способна. — Убери руки. — Или что? — Или я сломаю тебе нос. Он усмехается. Его глаза вспыхивают — ему нравится. Ему чертовски нравится, что я огрызаюсь, что я не таю в его руках, как дура. — Мне нравится, когда ты угрожаешь. Он чуть наклоняется ближе, и его голос становится интимным, проникающим под кожу. — Знаешь, о чём я думал вчера? Я закатываю глаза, хотя сердце пропускает удар. — Боюсь представить. — Когда я трахался вчера с очередной глупой блондинкой... — он делает паузу. Его взгляд скользит по моему лицу, изучает каждую микроскопическую реакцию, ловит расширение зрачков, которое я не могу контролировать. — ...я всё время представлял, что это ты. Моя челюсть сжимается до скрежета зубов. Он продолжает, словно ему доставляет физическое удовольствие наблюдать, как во мне медленно закипает раздражение, смешанное с чем-то ещё, с чем я отказываюсь себя идентифицировать. — Представлял, как ты смотришь на меня этим своим ледяным взглядом. Представлял, как ты сначала отталкиваешь меня... — его пальцы медленно скользят по моей талии — едва касаясь, дразняще, мучительно. Я резко втягиваю воздух. — ...а потом перестаёшь. Его большой палец описывает ленивый круг на ткани моей блузки, прямо над бедром, и даже через материю я чувствую жар его кожи. — Я представил, как ты садишься сверху, — продолжает он, и его глаза не отпускают мои ни на секунду, держат в плену этого голубого льда, в котором сейчас плавится что-то тёмное и опасное. — Как ты смотришь на меня сверху вниз, и в твоих глазах нет ничего, кроме этого чёртового холода. Ты всегда такая холодная, Карла. Такая грёбаная снежная королева. Его пальцы чуть сжимаются на моём бедре, и я чувствую, как подушечки вдавливаются в плоть даже через джинсовую ткань шорт. — И я представил, как смотрю на тебя снизу, на твоё лицо, на твою грудь, на то, как ты двигаешься, и думаю только об одном — как заставить тебя сломаться. Как заставить тебя забыть, что ты чёртова Маркиза. Как заставить тебя просто быть моей. Он наклоняется ещё ближе, и теперь его губы почти касаются моего уха. Я чувствую его дыхание — горячее, неровное. — Я представил, как твои руки сжимают мои плечи, как твои ногти оставляют следы на моей спине. Ты ведь оставила бы следы, да? Ты из тех, кто хочет оставить отметину. Кто хочет, чтобы помнили. Я представил, как ты двигаешься надо мной, медленно, как кошка, которая играет с мышью перед тем, как съесть. И как я смотрю на твоё лицо и вижу, как твои пухлые губки приоткрываются, как твой взгляд становится мутным, как ты забываешь, кто ты, и помнишь только одно — как меня зовут. Он чуть отстраняется, чтобы заглянуть мне в глаза. — Я представил, как твои бёдра сжимаются вокруг меня, как ты выгибаешься, как твои пальцы запутываются в моих волосах, как ты тянешь их, больно, сильно, и как я хочу, чтобы ты никогда не останавливалась. Его рука скользит выше, почти касаясь расстёгнутой пуговицы. — Я представил, как ты кончаешь, глядя мне в глаза, и как в этот момент твой ледяной взгляд наконец-то тает. Как ты становишься просто девушкой. Моей сучкой. Хотя бы на минуту. Он замолкает. Воздух между нами вибрирует, густой и тяжёлый, как перед ударом молнии. Я смотрю на него так, будто собираюсь убить, но внутри у меня всё дрожит. Он только улыбается шире, видя, что его слова достигли цели. — Знаешь, что самое интересное, Карла? — Что? — выдавливаю я. Мой голос звучит хрипло, чуждо для моих собственных ушей. — Я почти уверен, что ты тоже иногда думаешь обо мне. Я холодно смеюсь — насколько это возможно, когда твоё сердце колотится где-то в горле. — Ты слишком самоуверен. Он наклоняется ещё ближе. Теперь наши губы разделяет всего несколько сантиметров. Я чувствую его дыхание на своих губах — горячее, с привкусом мяты и чего-то ещё, тёмного и опасного. — Нет, — тихо говорит он. Его глаза смотрят в самые зрачки, проникают в душу, видят всё, что я пытаюсь спрятать. — Я просто наблюдательный. Несколько секунд мы смотрим друг на друга. Воздух между нами становится густым, как смола, в которой вязнут все мысли, все доводы и вся злость. Я вижу отражение себя в его глазах — растрёпанную, с раскрасневшимися щеками, с расстёгнутой блузкой, с губами, которые приоткрылись сами собой, без моего разрешения. Я вижу, как его взгляд снова падает на мой рот, как его зрачки расширяются, съедая голубизну радужки. Как его грудь поднимается и опускается чаще, чем должен позволять себе человек, который контролирует всё. Он хочет поцеловать меня. Я это знаю. Я вижу это в каждой линии его напряжённого тела. И в этот момент — в этот крошечный, бесконечный момент, я понимаю, что я тоже хочу, чтобы он это сделал. Хочу узнать, каковы на вкус его губы. Хочу почувствовать, сломается ли этот ледяной контроль, который я так долго выстраивала вокруг себя. Хочу узнать, исчезнет ли этот проклятый остров, если он просто прикоснётся ко мне. Но я не сдаюсь так легко.

(выключаем музыку)

Потом я резко толкаю его в грудь обеими руками. Ладони упираются в твёрдые мышцы, чувствуют жар его тела даже через ткань футболки, и на секунду мне кажется, что он не сдвинется с места, что я просто не смогу его отодвинуть, потому что он тяжелее, сильнее, потому что он Рэйф Кэмерон и он никогда не отпускает то, что хочет. На этот раз он позволяет мне вырваться. Делает полшага назад, даёт мне пространство, воздух, иллюзию свободы. Я поправляю блузку дрожащими пальцами, застёгиваю пуговицу с третьей попытки, потому что руки не слушаются, и стараюсь сохранить достоинство, которое этот безумный парень только что попытался уничтожить полностью. Он опирается на машину рядом со мной — лениво, расслабленно, как хищник, который только что наигрался с добычей и теперь наблюдает, что будет дальше. — Осторожнее, Карла. — С чем? — огрызаюсь я, наконец справляясь с тканью. — С тем, как ты на меня смотришь. Я замираю. Потом медленно поднимаю голову, встречая его взгляд. — А ты осторожнее с тем, как много себе позволяешь, Кэмерон. Он усмехается — довольно, хищно, обезоруживающе. Я разворачиваюсь и иду ко входу в ресторан. Спина прямая, плечи расправлены, шаг ровный — я заставляю себя двигаться так, будто ничего не произошло, будто моё сердце не колотится где-то в горле. Будто мои руки не дрожат. И его голос летит мне вслед: — Когда-нибудь ты всё равно окажешься у меня в кровати. И мы сделаем всё то, о чём я тебе поведал. Я не оборачиваюсь. Дверь ресторана закрывается за мной, отсекая запах соли и его присутствие, которое заполняло собой всё пространство. Я опираюсь на деревянную стойку и закрываю глаза. Делаю глубокий вдох, потом ещё один. Чёрт возьми. Чёрт возьми, моё сердце бьётся гораздо быстрее, чем должно.