Порочная игра

Дверь ресторана за моей спиной закрывается с тихим, почти извиняющимся щелчком, и мир снаружи обрушивается на меня всей своей неумолимой реальностью. Солнце, уже начавшее свой медленный спуск к горизонту, висит над океаном тяжёлым, расплавленным диском, и его свет не ласкает, а давит. Он заливает парковку перед «The Wreck» неестественным, почти театральным сиянием, превращая каждую лужу машинного масла на асфальте в зеркало, полное огня, а каждую тень — в глубокую, бархатную пропасть. Я делаю шаг на деревянный настил, и каблуки моих сандалий выбивают по выбеленным солнцем доскам короткую, резкую дробь — звук, который должен был бы означать уверенность, но сейчас выдаёт лишь моё раздражение. В руке у меня бумажный пакет с морепродуктами, и он шуршит при каждом движении, напоминая о том, зачем я вообще сюда приехала. Зачем я вышла из дома, зачем пересекла пол-острова, зачем позволила себе эту нелепую, почти комичную сцену у капота машины Рэйфа. Я поднимаю глаза, уже зная, что увижу. Он всё ещё здесь. Рэйф Кэмерон стоит, облокотившись бёдрами о капот своего чёрного «Porsche» — той самой машины, которая выглядит не как средство передвижения, а как продолжение его самого: хищной, низкой, агрессивной, с линиями, которые обещают скорость, опасность и полное пренебрежение к правилам. Солнце играет на лакированном крыле, заставляя металл мерцать, как спина огромного, сытого зверя, только что заглотившего добычу, а теперь лениво греющегося в лучах солнца. Он стоит в той же позе, в какой я видела его, когда выходила из машины — небрежной, почти ленивой, но в этой лени есть что-то от пружины, сжатой до предела и ждущей только сигнала, чтобы распрямиться. Его плечи расслаблены, руки скрещены на груди. Ткань футболки натягивается на бицепсах так, что виден каждый мускул, каждая линия, которую природа и годы в тренажёрном зале вылепили с избыточной, почти оскорбительной щедростью. Одна его нога чуть согнута, носок дорогого ботинка упирается в гравий, и вся его поза говорит об одном: он никуда не торопится. Он ждал. Ждал меня. Голубые глаза парня находят мои мгновенно, как будто он чувствует моё появление кожей. И в момент, когда наши взгляды встречаются, по его губам разливается улыбка. Медленная, тягучая, до отвращения довольная. Я демонстративно закатываю глаза. Это движение выходит у меня почти рефлекторно — защитный механизм, выработанный годами общения с мужчинами, которые думают, что мир вращается вокруг них. Я закатываю глаза так, чтобы он видел: тот факт, что он всё ещё здесь, для меня не событие, а досадная помеха, вроде комара, жужжащего над ухом. Я направляюсь к краю парковки, где водитель ждёт меня, как верный, молчаливый страж. Мои шаги размеренные, спина прямая, подбородок вздёрнут. Идеальная осанка, которую мама вдалбливала в меня с детства, пока я не начала просыпаться с ней, пока она не стала частью моего скелета, такой же неотъемлемой, как позвонки и рёбра. Я смотрю прямо перед собой, игнорируя его так старательно, что это само по себе становится признанием. Я почти прохожу мимо. Воздух между нами сгущается, и я чувствую его присутствие вибрацией в груди, теплом, исходящим от его тела и запахом, который окутывает меня раньше, чем его рука успевает подняться. Рэйф двигается лениво, плавно. Одно текучее движение, и его тело снова оказывается прямо передо мной, перекрывая путь к моей машине. Он не хватает меня, не прикасается — просто стоит. Но его присутствие само по себе является нарушением границ. Он заполняет собой всё пространство: широкие плечи, закрывающие обзор, тень, падающая на моё лицо. — Садись в мою машину, — говорит он. — Подвезу. В его голосе нет вопросительной интонации, нет той мягкости, с которой обычно обращаются к девушкам. Это приказ. Как будто он уже знает мой ответ. Как будто он уже видел этот момент в своей голове, а теперь просто разыгрывает его, как актёр, повторяющий знакомую роль. Я медленно поднимаю на него глаза. Я смотрю на него так, как смотрят на особенно назойливое насекомое — с холодным, почти научным любопытством: сколько ещё оно будет жужжать, прежде чем его прихлопнут? — Я приехала с водителем. — отвечаю я ровно. Мой голос звучит спокойно, почти мелодично, и в нём нет ни капли того смятения, которое я чувствую где-то глубоко внутри. Его улыбка становится шире. Он не удивлён. Он ждал этого ответа. Он ждал его так же, как шахматист ждёт предсказуемого хода противника, чтобы разыграть свою заранее подготовленную комбинацию. — Тогда предупреди его, что поедешь со мной. — говорит Рэйф. Он произносит это так просто и обыденно, будто речь идёт о чём-то само собой разумеющемся. Будто мы уже договорились. Будто моё согласие — лишь формальность, которую он великодушно позволяет мне соблюсти, чтобы сохранить лицо. Я ощущаю, как внутри поднимается волна раздражения — горячая, колючая, знакомая. Она поднимается откуда-то из солнечного сплетения, растекается по груди, добирается до щёк, и я знаю, что они сейчас чуть порозовели, несмотря на весь мой самоконтроль. Не от смущения. От злости. От этой его непробиваемой, всепоглощающей уверенности в том, что мир прогнётся под него, стоит ему только нахмурить брови или растянуть губы в этой своей дурацкой ухмылке. — Рэйф, — говорю я, и моё терпение начинает истончаться. — Я не собираюсь ехать с тобой. Он не двигается, не отступает. Не даёт мне ни сантиметра пространства. Его глаза — голубые, как вода в лагуне, где водятся акулы, смотрят на меня с тем самым выражением, которое я уже начинаю ненавидеть. Или не ненавидеть. Сложно сказать. В нём есть что-то, что сбивает мои внутренние настройки, как магнитное поле сбивает стрелку компаса. — Я просто отвезу тебя домой, — говорит он. Его голос становится чуть тише, чуть ниже. — Ничего больше. Он смотрит на меня, и впервые в его глазах нет вызова. Нет той хищной игры, в которую он играет с таким удовольствием. Есть что-то другое. Что-то, чему я не могу подобрать название, но что заставляет меня замереть на месте, забыв о заготовленной колкости, которая уже вертелась на кончике языка. Я смотрю на него и вижу не токсичного, избалованного мажора, который привык получать всё по первому требованию. Я вижу парня, который стоит передо мной с уставшими глазами, в которых затаилась тень. И я размышляю. Мысль работает быстро, чётко, как хорошо смазанный механизм. Мой отец хочет, чтобы я сблизилась с Рэйфом. Не просто создала иллюзию — он ясно дал это понять в машине после ужина у Кэмеронов. Для него это не романтика, а стратегия. Ещё один ход в бесконечной партии, где на кону стоят виноградники, контракты, будущее империи Карингтон. Если я поеду с Рэйфом сейчас, это будет выглядеть как прогресс. Как шаг навстречу и исполнение дочернего долга, завёрнутое в обёртку личного выбора. Но есть и другое. То, что я не готова признавать даже перед собой, но что тихо пульсирует где-то на задворках сознания, как далёкий маяк в ночи. Мне интересно. Мне интересно, что он скажет, когда мы останемся вдвоём в замкнутом пространстве машины. Мне интересно, как он будет себя вести без свидетелей, без сестры, без родителей, без толпы, которой можно играть. Мне интересно, кем он станет, когда исчезнет необходимость носить маску Принца Акул. И самое опасное — мне интересно, кем стану я сама, когда исчезнет необходимость носить маску Маркизы. Я медленно поворачиваю голову в сторону своей машины. Водитель сидит за рулём, терпеливый и безучастный, как часть интерьера. Я поднимаю руку — жест лёгкий, почти небрежный, как будто я отпускаю прислугу после долгого дня. Мои пальцы описывают в воздухе короткую дугу, и я вижу, как он понимает, кивает, заводит двигатель. Машина трогается с места мягко, почти бесшумно, и уезжает, оставляя за собой лишь лёгкое облачко пыли, которое тут же развеивает ветер с океана. Я смотрю ей вслед и чувствую, как захлопывается ловушка, в которую я сама себя загнала. Или дверь клетки, которую я сама выбрала открыть. Я снова поворачиваюсь к Рэйфу. Его глаза горят. В них — торжество, чистое и незамутнённое, как вода в горном озере после таяния снегов. Он смотрит на меня так, будто я только что подарила ему что-то бесценное, чего он ждал гораздо дольше, чем готов признать. — Я согласна. — говорю я. Мой голос звучит ровно и холодно, как всегда. Ни одна эмоция не просачивается сквозь эту ледяную броню. Рэйф медленно выдыхает. Он не говорит «я знал», не отпускает свою обычную пошлую шутку, не пытается превратить этот момент в очередную победу. Он просто смотрит на меня, и в его голубых глазах появляется что-то, чего я никогда раньше не видела. Искренность. Настоящая, не отрепетированная перед зеркалом. Она делает его лицо другим — мягче, почти уязвимым. И от этого мне становится страшно. Потому что уязвимость Рэйфа Кэмерона — это, возможно, самое опасное оружие из всех, что у него есть. Он отступает на шаг, давая мне пространство, затем открывает пассажирскую дверь. Его движение плавное, почти церемонное — жест, которого я от него не ожидала. Я делаю шаг вперёд. Гравий хрустит под подошвами моих сандалий, и этот звук кажется оглушительно громким в наступившей тишине. Я опускаюсь на пассажирское сиденье, и кожаная обивка принимает меня с мягким, почти дружелюбным шорохом. В салоне пахнет им — одеколоном, сигаретами, чуть-чуть виски и чем-то ещё, тёплым и живым, что невозможно разложить на ноты. Этот запах окутывает меня, как вторая кожа, и я понимаю, что уже запомнила его. Что он уже стал частью моей внутренней карты этого острова. Рэйф закрывает дверь. Я смотрю, как он обходит машину спереди, как солнечный свет скользит по его плечам, по рукам. Он садится за руль, и его присутствие заполняет салон до краёв, вытесняя воздух, мысли и всё, что было до этого момента. Парень поворачивает ключ в замке зажигания, и двигатель оживает с низким, утробным рокотом. Рэйф смотрит на меня, и его губы растягиваются в улыбке. — Пристегнись, Маркиза, — говорит он. — Поездка будет интересной. Я медленно тяну ремень безопасности. Щелчок замка звучит как выстрел стартового пистолета. Машина срывается с места, гравий летит из-под колёс, и мир за окном начинает размываться, превращаясь в сплошную полосу света, тени и обещания. Я смотрю на его профиль и понимаю, что только что совершила самый опасный поступок с момента приезда на этот остров. Я добровольно села в клетку с хищником. И, кажется, мне это нравится. Двигатель урчит низко, утробно, как большой, сытый зверь, которому лень подниматься, но который в любой момент готов сорваться с места и разорвать тишину в клочья. Я чувствую эту вибрацию всем телом — она поднимается от сиденья, проходит через позвоночник, отдаётся где-то в затылке ритмичной, почти гипнотической пульсацией. Машина Рэйфа не просто едет. Она дышит, она живёт. И, кажется, у неё такой же дурной характер, как у её хозяина. Я сижу, откинувшись на спинку кожаного сиденья, и смотрю в окно. Вернее, делаю вид, что смотрю. На самом деле моё внимание приковано к нему, к его присутствию, которое заполняет салон так же плотно, как запах дорогого одеколона, смешанный с сигаретным дымом. Рэйф сидит за рулём — расслабленный, почти ленивый, одна рука небрежно лежит на руле, пальцы второй перебирают что-то на панели управления. Солнце, клонящееся к закату, льётся сквозь лобовое стекло густым, янтарным потоком, зажигая в его волосах медные искры и превращая его профиль в нечто, достойное резца скульптора: резкая линия скулы, твёрдый подбородок, губы, которые даже в покое хранят тень вечной, чуть презрительной усмешки. Он даже не спросил, куда ехать. Я замечаю это не сразу, погружённая в свои мысли, в этот странный, вязкий коктейль из раздражения и чего-то ещё, чему я отказываюсь давать имя. Но когда мы сворачиваем на нужную дорогу без единой подсказки с моей стороны, до меня доходит. Я поворачиваю голову и смотрю на него. — Ты даже не спросил адрес. Мой голос звучит ровно, но в нём есть лёд. Тонкий, прозрачный, острый, как кромка стекла, о которую можно порезаться, если не быть осторожным. Рэйф не поворачивается. Его глаза остаются прикованными к дороге, но уголок его губ — тот самый, левый, который всегда дёргается первым, когда он собирается сказать что-то, что ему самому кажется невероятно остроумным, ползёт вверх. — А зачем? — отвечает он. В его голосе слышится та самая ленивая, обезоруживающая интонация, которая, я уверена, действует на девушек как гипноз. — Я и так знаю, где живёт девушка, которая не даёт мне спать. Я фыркаю. Звук получается коротким, резким, почти презрительным, но внутри меня что-то предательски вздрагивает. Не от комплимента — я слышала комплименты, от которых у других кружилась голова, а у меня вызывали только скуку. — Льстить ты умеешь, — говорю я сухо. — Но это не ответ. Откуда ты знаешь адрес? Он наконец поворачивает голову. Всего на секунду, но этого достаточно, чтобы я увидела его глаза. В них пляшут золотые искры заката, и от этого голубизна радужки кажется почти нечеловеческой, как у существа из другого мира, которое только притворяется обычным парнем. — Роуз, — говорит он просто. — Она... — он делает паузу, подбирая слово, и я вижу, как что-то меняется в его лице. — Она любит быть в курсе всего. Особенно того, что касается нашей семьи. И вашей. Я киваю. Этого следовало ожидать. На этом острове нет тайн, есть только информация, которая ещё не дошла до нужных ушей. — Значит, ты знал, где я живу, с самого первого дня. — Знал. — И не сказал. — А зачем? — он снова пожимает плечами, и это движение такое естественное и расслабленное, что я на секунду забываю, с кем разговариваю. С парнем, чьи руки прижимали меня к горячему капоту, а глаза смотрели так, будто он уже видел меня обнажённой. — Мне нравилось наблюдать, как ты думаешь, что у тебя есть от меня секреты. Я отворачиваюсь к окну. За стеклом проплывают пальмы, выбеленные солнцем заборы, яркие пятна бугенвиллей, которые здесь растут как сорняки — буйно, неконтролируемо, захватывая всё пространство. Море где-то слева, я чувствую его запах даже сквозь закрытые окна, даже сквозь кондиционированный воздух салона. Соль, йод, свобода. Или иллюзия свободы, которая на этом острове продаётся по цене хорошего вина. — Ты всегда такой самоуверенный? — спрашиваю я, не поворачивая головы. Он тихо смеётся. Смех у него низкий, с хрипотцой, и он заполняет салон, как дым, проникая во все щели. — Нет, — отвечает он. — Только когда рядом ты. Я резко поворачиваюсь к нему, готовая выпустить колкость, отточенную, как лезвие бритвы, но натыкаюсь на его взгляд. Он смотрит на меня, и в его глазах нет насмешки, нет вызова. Есть что-то другое, от чего все мои заготовленные фразы застревают в горле, как рыбьи кости. — Смотри на дорогу, Кэмерон. — говорю я наконец. Мой голос звучит мягче, чем я хотела бы. Он усмехается и переводит взгляд на асфальт. Но я вижу, что его губы всё ещё растянуты в улыбке. Некоторое время мы едем молча. Тишина в салоне не неловкая, а какая-то наполненная. Я слышу своё дыхание, слышу его дыхание, слышу, как шины шуршат по асфальту, и все эти звуки сплетаются в странную, почти гипнотическую симфонию. — О чём ты думаешь? — спрашивает он вдруг. Вопрос застаёт меня врасплох. Не своей прямотой — Рэйф всегда прямолинеен до грубости. А тем, как он его задаёт. Без подвоха, без попытки перевести разговор в привычное ему русло пошлости. — О том, что этот остров странный, — отвечаю я после паузы. — Здесь всё не так, как кажется. Люди, дома, даже воздух. Всё будто... притворяется. Он кивает. Медленно, задумчиво, будто мои слова задели что-то в нём самом. — Это правда, — говорит он. — Здесь все носят маски. Даже я. — Особенно ты. Он смеётся, и на этот раз смех звучит почти искренне. — Особенно я, — соглашается он. — Но знаешь что, Маркиза? — Что? — С тобой мне хочется её снять. Я смотрю на него, пытаясь понять, издевается он или говорит серьёзно. Его лицо непроницаемо, как всегда, но в глазах горит что-то, от чего у меня перехватывает дыхание. — Не стоит, — говорю я тихо. — Маска тебе идёт. — Знаю, — он ухмыляется. — Но под ней ещё интереснее. Обещаю. Я качаю головой, не в силах сдержать улыбку. Улыбку. Я, Карла Карингтон, улыбаюсь в машине Рэйфа Кэмерона после того, как он прижимал меня к капоту и рассказывал о своих фантазиях. Если бы кто-то сказал мне это несколько дней назад, я бы рассмеялась ему в лицо. Он снова смотрит на меня, и в его взгляде появляется что-то тёплое. Что-то, от чего мои щёки начинают предательски гореть, хотя я изо всех сил пытаюсь сохранить ледяное выражение лица. — Ты улыбаешься, — говорит он тихо. — Я впервые вижу, как ты улыбаешься по-настоящему. Я тут же стираю улыбку с лица, возвращая привычную маску холодной отстранённости. Но поздно. Он уже видел. Он уже запомнил. — Тебе показалось. — Конечно, — он кивает с серьёзным видом, но глаза его смеются. — Конечно, показалось. Как и то, что ты пялилась на мои руки у ресторана. Как и то, что ты задержала дыхание, когда я прижал тебя к капоту. Как и то, что ты сейчас смотришь на мои губы. Я резко отвожу взгляд, чувствуя, как краска заливает щёки. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. Он прав. Я действительно смотрела на его губы. На эти проклятые, идеально очерченные губы, которые кажутся созданными для того, чтобы целовать. Или чтобы шептать пошлости. Или и то, и другое одновременно. — Ты слишком многое себе воображаешь. — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал холодно. Получается не очень. — Возможно, — он пожимает плечами. — Но я редко ошибаюсь в людях. А тебя, Маркиза, я, кажется, начинаю читать, как открытую книгу. — Это вряд ли, — отвечаю я. — Мои страницы запечатаны. — Значит, я найду способ их открыть. Он произносит это так просто и уверенно, что у меня по спине пробегают мурашки от того странного, пьянящего чувства, которое возникает, когда встречаешь достойного противника. Мы замолкаем. Машина мягко катится по извилистой дороге, и закатное солнце заливает салон жидким золотом, в котором плавают пылинки, как крошечные звёзды в миниатюрной вселенной. Я смотрю на его руки на руле — те самые руки, о которых я думала вчера у бассейна, которые представляла на своей талии, на своей шее, на своих бёдрах. Сейчас они расслаблены, пальцы легко обхватывают кожаную оплётку, и в этом движении есть что-то почти нежное. Как будто он гладит не руль, а кого-то живого. И я снова представляю, как эти руки касаются меня. Не грубо, не властно. А так же — легко, почти невесомо, исследуя, узнавая. Представляю, как его пальцы скользят по моей щеке, по линии челюсти, спускаются на шею, туда, где бьётся пульс. Представляю, как он наклоняется ближе, как его дыхание касается моих губ, как... Я резко одёргиваю себя. Стоп. Хватит. Это просто игра. Он просто парень. Опасный, красивый, невыносимый парень, который привык получать всё, что хочет. И я не собираюсь становиться очередным трофеем в его коллекции. Но моё тело, кажется, не согласно с разумом. Оно помнит тепло его рук на моей талии. Помнит, как его глаза потемнели, когда расстегнулась пуговица на моей блузке. Помнит его голос, низкий и хриплый, шепчущий все эти грязные, невозможные вещи, от которых у меня до сих пор что-то сжимается внизу живота. Я сжимаю бёдра чуть сильнее, чем нужно, и надеюсь, что он этого не замечает. Но он, конечно, замечает. Он замечает всё. Его правая рука отрывается от руля и медленно движется в мою сторону. Я слежу за ней, как заклинатель следит за коброй, готовой к броску. Она ложится на моё колено — тёплая, тяжёлая и уверенная. Я чувствую жар его ладони. Чувствую, как его пальцы чуть сжимаются, пробуя мою кожу на ощупь. Моё тело на секунду замирает. Сердце пропускает удар, потом другой, потом пускается в галоп, как безумное. Воздух в салоне становится густым, горячим, почти непригодным для дыхания. Его прикосновение жжёт, проникает сквозь кожу, сквозь все слои защиты, которые я выстраивала. — Убери руку. — говорю я. Мой голос звучит ровно, холодно, как всегда. Но внутри меня всё горит. — Не хочу. — отвечает он, не поворачивая головы. — Рэйф. — Карла. Я кладу свою ладонь поверх его и снимаю его руку со своего колена. Медленно, но твёрдо. Его пальцы на мгновение цепляются за мои, будто не хотят отпускать, но я настойчива. Я возвращаю его руку на руль, туда, где ей самое место, и отпускаю. Рэйф поворачивается ко мне. В его глазах — удивление, смешанное с чем-то ещё. С чем-то, похожим на... уважение? — Ты действительно этого не хочешь? — спрашивает он. — Да, — отвечаю я. — Я хочу, чтобы ты держал руки при себе. По крайней мере, пока я сама не попрошу об обратном. Он смотрит на меня долго. Так долго, что я начинаю считать удары своего сердца. Один, два, три, четыре. На пятом он кивает. — Хорошо, — говорит он. — Как скажешь, Маркиза. И в этом «как скажешь» столько неожиданной покорности, что я на секунду теряю дар речи. Парень, который привык брать всё, что хочет, не спрашивая разрешения, только что отступил. По моему слову. По моему желанию. Это маленькая победа. Крошечная. Но она согревает меня изнутри больше, чем любой комплимент. Машина замедляется, и я понимаю, что мы подъезжаем к моему дому. Высокие кипарисы, белые стены, черепичная крыша, которая сейчас, в закатном свете, кажется объятой пламенем. Дом, который должен был стать моей клеткой, но почему-то начинает ощущаться иначе. Рэйф паркуется у ворот и глушит двигатель. Тишина накрывает нас, как тёплое одеяло — плотная, уютная, почти интимная. Он поворачивается ко мне всем корпусом, и я вижу, как закат отражается в его глазах, превращая их в расплавленное золото с голубыми искрами. — Слушай, — говорит он. — Сегодня поздно вечером. Бар на набережной. Тихое место, где почти никого не бывает. Приходи. Выпьем. Только ты и я. Я смотрю на него и пытаюсь понять, что за игру теперь он ведёт. После всего, что было сегодня — после его рук на моей талии, после его хриплого шёпота о том, как он представлял меня в своей постели. После всего этого он зовёт меня в бар. Не в свою спальню, не на яхту, не в тёмный угол клуба. В бар. Выпить и поговорить. И на одно безумное, головокружительное мгновение я почти соглашаюсь. Почти говорю «да». Почти позволяю себе представить, как мы сидим за маленьким столиком у окна, как океан шумит за стеклом, как его глаза смотрят на меня без этой вечной войны. Как мы разговариваем, и это оказывается... легко. Но я не позволяю этому чувству взять верх. Я не та дурочка, которая верит в сказки. И я знаю: такие, как Рэйф Кэмерон, не меняются за один вечер. Не становятся «хорошими парнями» после одного разговора в машине. Его демоны никуда не делись. Они просто затаились, ждут момента, когда я потеряю бдительность. — Нет. — говорю я. Слово падает в тишину салона, как камень в воду. Рэйф не выглядит удивлённым. Его губы растягиваются в медленной, понимающей ухмылке. — Боишься. — говорит он. — Не боюсь. — Боишься, — повторяет он, и в его голосе появляется та самая бархатная, обволакивающая интонация, которая действует на меня как гипноз. — Боишься остаться со мной наедине. Боишься, что если мы просидим вдвоём больше часа, ты не сможешь держать себя в руках. Боишься, что твоя ледяная броня треснет, и я увижу, что под ней — обычная девушка, которая хочет меня так же сильно, как я хочу её. Я смотрю на него и внутри меня закипает ярость. Горячая, чистая, освобождающая. Как он смеет? Как он смеет думать, что знает меня? Что может читать мои мысли, мои желания, мои страхи? Как он смеет быть таким... правым? — Ты ничего обо мне не знаешь, — говорю я. Мой голос звенит от сдерживаемой злости. — Ты видишь только то, что хочешь видеть. То, что тебе удобно. Ты смотришь на меня и видишь очередную вершину, которую нужно покорить. Но ты не видишь меня настоящую. И никогда не увидишь, потому что ты не способен смотреть дальше собственных желаний. Я делаю паузу, переводя дыхание. Моё сердце колотится где-то в горле, щёки горят, но я не отвожу взгляда. Я смотрю ему прямо в глаза — в эти проклятые голубые глаза, которые сейчас потемнели, стали почти чёрными, как океан перед штормом. — Я не боюсь тебя, Рэйф, — продолжаю я тише, но твёрже. — Я боюсь себя рядом с тобой. Но это не значит, что я сломаюсь. Это значит, что я достаточно умна, чтобы не давать тебе оружие, которое ты неизбежно используешь против меня. Потому что ты не умеешь иначе. Потому что для тебя близость — это всегда война. И я не собираюсь воевать на твоих условиях. Я замолкаю. Воздух в салоне вибрирует от напряжения. Рэйф смотрит на меня, и в его глазах происходит что-то, чего я не могу расшифровать. Гнев? Удивление? Боль? Всё вместе, смешанное в такой сложный коктейль, что даже я, привыкшая читать людей, теряюсь. Он медленно выдыхает. Его челюсть напряжена, желваки ходят под кожей. Он отворачивается и смотрит на дорогу перед собой. Его пальцы сжимают руль так сильно, что костяшки белеют. — Ты ошибаешься, — говорит он наконец. Голос тихий, хриплый, лишённый обычной насмешки. — Ты ошибаешься насчёт меня. — Возможно, — отвечаю я, открывая дверь. — Но я не готова проверять это прямо сейчас. Я выхожу из машины. Воздух окутывает меня, тёплый и влажный, пахнущий океаном и цветущим жасмином. Я делаю шаг к воротам, но останавливаюсь и оборачиваюсь. Рэйф всё ещё сидит в машине, глядя перед собой. Его профиль в закатном свете кажется вырезанным из тёмного камня — прекрасный и совершенно неподвижный. — Спасибо, что подвёз. — говорю я. Он поворачивает голову. Наши взгляды встречаются. — Всегда пожалуйста, Маркиза, — отвечает он, и его губы растягиваются в той самой улыбке, которую я, кажется, начинаю понимать. — Я всё равно буду ждать. Я не спрашиваю, чего именно. Просто киваю и иду к дому. Я только что отказала ему. Снова. В третий раз? В четвёртый? Я сбилась со счёта. Но почему-то эта победа не приносит удовлетворения. Почему-то, закрывая за собой дверь дома, я чувствую не триумф, а странную, щемящую пустоту. Как будто я только что упустила что-то важное. Что-то, что могло изменить всё. Перед внутренним взором — его лицо. Его глаза, потемневшие от моих слов. Его губы, растянутые в понимающей ухмылке. Его руки на руле — те самые руки, которые я не могу выбросить из головы. «Я всё равно буду ждать». Я не знаю, что он имел в виду. Не знаю, чего именно он будет ждать. Но где-то глубоко внутри, в том месте, которое я обычно держу под замком, что-то тихо, почти неслышно шепчет: «Я тоже...».