Порочная игра

Вторая рюмка текилы уходит так же легко, как и первая — огненной дорожкой по горлу, обещанием чего-то большего, что пока лишь смутно угадывается за горизонтом этого вечера. Дэйзи откидывается на спинку стула, забрасывает ногу на ногу, и её платье вспыхивает в свете лампы, как будто она только что поймала в складки ткани кусочек Млечного Пути и теперь носит его с собой, как дорогую, но слегка надоевшую безделушку. Она смотрит на меня поверх своей пустой рюмки, и в её глазах пляшут те самые озорные искры, которые я уже начинаю узнавать. Искры, обещающие откровенность. Искры, после которых разговоры становятся либо гениальными, либо опасными. — Ну, Карла, — произносит она, растягивая слова с той особенной, ленивой грацией, которая бывает только после второй рюмки, когда алкоголь уже растопил первые слои льда, но ещё не добрался до самых глубоких, тщательно охраняемых недр. — Рассказывай. Как прошла встреча с Сарой? Я умираю от любопытства! Она тебя съела? Или вы подрались? Я усмехаюсь, вспоминая тот вечер. Вспоминая её настороженный взгляд, ледяное молчание и её пальцы, сжимающие нож так, будто она резала не мясо на тарелке, а невидимые нити, связывающие меня с её братом. — Сначала, — говорю я, отставляя пустую рюмку и облокачиваясь на стол. — Она смотрела на меня так, будто я пришла украсть фамильное золото, совратить её брата и заодно сжечь их дом. Всё одновременно. И, кажется, именно в таком порядке приоритетов. Дэйзи фыркает, её заразительный смех разносится по бару, заставляя пару голов за соседними столиками обернуться. — Я так и знала! — восклицает она, хлопая ладонью по столу. — Я же говорила тебе, она та ещё штучка. Защищает своего братца, как цербер, хотя он этого совершенно не заслуживает. И что дальше? Ты её очаровала? Убила взглядом? Превратила в камень, как Медуза Горгона? — Почти, — я позволяю себе лёгкую, довольную улыбку. — Мы вышли на балкон. Рэйф, как обычно, пытался играть в свои игры, — я делаю паузу, вспоминая его слова. — А я... не поддалась. И Сара это увидела. Она выдохнула с таким облегчением, будто с неё сняли бетонную плиту. Дэйзи заходится смехом — на этот раз громким, почти неприличным. Она откидывает голову назад, её розовые пряди рассыпаются по плечам, как лепестки какого-то диковинного, ядовитого цветка. — О, я могу представить её лицо! — выдыхает она, отсмеявшись и вытирая уголки глаз, стараясь не размазать идеальные стрелки. — Сара — это ходячий детектор лжи. Она чует фальшь за километр. Если ты её прошла, значит, ты действительно не пустышка. Мои соболезнования, теперь она будет считать тебя своим человеком. Это проклятие, но и благословение одновременно. — Я уже поняла, — киваю я. — Она извинилась. Искренне. И потом мы говорили о тебе. — Обо мне? — Дэйзи приподнимает бровь, в её глазах вспыхивает любопытство пополам с тщеславием. — Надеюсь, только хорошее? Или вы обсуждали мои тёмные секреты? — Она сказала, что ты всегда другая. Что у тебя своя орбита. И что если ты выбрала меня, значит, я тебя зацепила. Дэйзи замолкает на мгновение, и я вижу, как что-то меняется в её лице. Уходит привычная маска вечной насмешницы, остаётся что-то более мягкое и уязвимое, что она обычно прячет за слоями дерзости, сарказма и этого своего колдовского макияжа. — Сара... — произносит она тихо, в её голосе звучит тепло, которого я раньше не слышала. — Она сама не знает, насколько она права. Я действительно всегда была где-то между. Не Акула, не Живец. Просто Дэйзи. Слишком странная для богатых, слишком богатая для бедных. Вечный изгой в обоих мирах. Она делает паузу, берёт в руки пустую рюмку, вертит её в пальцах, и свет лампы преломляется в стекле, рассыпаясь крошечными радугами по её коже. — Но знаешь что? — продолжает она, и её голос снова набирает силу, возвращаясь к привычной, боевой тональности. — Мне плевать. Я нашла своих людей. Тех, кому не важно, сколько нулей на моём банковском счету. Тех, кто видит меня, а не мою фамилию. И, кажется, — она поднимает на меня глаза. — Ты одна из них, Маркиза. Я чувствую, как что-то тёплое разливается в груди. Не от текилы, а от её слов. От этого странного, неожиданного признания, которое она завернула в свою обычную броню из сарказма, но которое от этого не стало менее искренним. — Кстати, о «своих людях», — говорит Дэйзи, резко меняя тон и подаваясь вперёд, будто собирается поведать мне страшную тайну. — Вчера днём ко мне в город приезжал Барт. Ну, тот самый спасатель, о котором я рассказывала. — Тот самый герой в дурацких красных шортах? — уточняю я. В моём голосе звучит лёгкая, поддразнивающая усмешка. — Они не дурацкие! — возмущается Дэйзи, но её глаза смеются. — Но да, тот самый. Короче, мы встретились в дешёвом баре. Знаешь, такая дыра, где пол липкий, а музыка играет так, будто её записали на кассету в девяносто восьмом и с тех пор не меняли. И мы выпили. О, как мы выпили. Я даже не помню, сколько именно пива ушло, но когда мы вышли оттуда, я не чувствовала ног. Вообще. Как будто их ампутировали и заменили на две варёные макаронины. Она смеётся, а я смеюсь вместе с ней, представляя эту картину: Дэйзи, едва стоящая на ногах, и её спасатель, который, видимо, снова её спасал — на этот раз не от волн, а от гравитации. — И он потащил меня на себе, — продолжает она, жестикулируя так живо, что я почти вижу эту сцену перед глазами. — Представляешь? Взвалил на спину, как мешок с картошкой, и понёс. А я, вместо того чтобы страдать молча, начала орать песни «Arctic Monkeys». И он подпевал. Мы, наверное, разбудили половину города. Какая-то старушка высунулась из окна и крикнула, что вызовет полицию. А Барт ответил: «Вызывайте, мэм, у нас как раз концерт!» Я смеюсь, уже не сдерживаясь. Смех вырывается из меня свободно и легко, как будто этот бар, эта текила, эта девушка с розовыми волосами и её безумные истории — всё это какое-то лекарство, которое я не знала, что мне нужно. — Он звучит как... — я замолкаю, подбирая слово. — Как кто? — Дэйзи наклоняется ближе, её глаза горят любопытством. — Как кто-то, с кем стоит познакомиться. — заканчиваю я. — О, да! — она хлопает ладонью по столу, наши пустые рюмки подпрыгивают, жалобно звеня. — Тебе обязательно нужно с ним познакомиться! Он, кстати, спрашивал о тебе. Я чувствую, как что-то внутри меня замирает. Любопытство? Предвкушение? Или та самая искра, которая вспыхивает, когда слышишь, что кто-то думал о тебе, спрашивал, хотел узнать больше. — Что именно? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал небрежно. Дэйзи расплывается в улыбке — медленной, хитрой, как у Чеширского кота, который только что узнал, где прячут самое жирное молоко. — Нууу... — тянет она, явно наслаждаясь моментом. — Я ему рассказала про тебя. Про Мадрид, про то, как ты поставила Рэйфа на место. И он... — она делает театральную паузу. — ...нашёл твой профиль. И потом ещё полчаса говорил мне о том, что ты самая горячая девчонка, которую он когда-либо видел. Я чуть не записала на диктофон, чтобы ты послушала, с какой интонацией он это произносил. Я чувствую, как уголки моих губ приподнимаются сами собой. — Польщена, — говорю я. Мой голос звучит ровно, но внутри меня что-то тихо, почти неслышно мурлычет. — А как он выглядит, этот твой Барт? Дэйзи закатывает глаза с видом человека, который собирается описать восьмое чудо света, но не может подобрать слов, достойных этого зрелища. — О, детка, — выдыхает она, её голос становится почти благоговейным. — Ты будешь приятно удивлена. Нет, не так. Ты будешь... поражена. Сражена наповал. У него татуировки, — она начинает загибать пальцы, перечисляя достоинства, как драгоценности в королевской сокровищнице. — Он высокий. Очень. Такой, что приходится задирать голову, и это бесит, но в хорошем смысле. И он... — она замолкает, подбирая слова. — Он одного типажа с Рэйфом. Понимаешь? Русые волосы, голубые глаза, эта хищная, опасная красота. Но при этом он другой. Не такой токсичный, не такой сломанный. В нём есть что-то настоящее. Что-то, от чего хочется быть рядом, а не убегать, как от пожара. Она смотрит на меня, ожидая реакции, и я чувствую, как её слова оседают внутри, как песок на дно прозрачной воды. Тот же типаж, что у Рэйфа. Та же внешность, но другой внутри. — Звучит любопытно. — говорю я наконец. Мой голос звучит спокойно, но внутри меня уже запущен какой-то таймер. Обратный отсчёт до момента, когда я увижу его сама. — В жизни ещё лучше! — с жаром заверяет Дэйзи. — Фотографии не передают. У него есть эта... аура. Не могу объяснить. Ты просто смотришь на него и понимаешь: этот парень пережил дерьмо, но не сломался, а стал сильнее. И это притягивает, как огонь. Как всё, что опасно и прекрасно одновременно. — А тебе он, случайно, не нравится? — спрашиваю я, глядя на Дэйзи. Она фыркает так искренне и неподдельно, что любые сомнения рассеиваются сами собой. — Нравился, — признаётся она легко, без тени смущения. — Когда мы только познакомились. Он реально красавчик, я не слепая. Но очень быстро мы словили дружеский вайб. Вот это чувство, когда ты смотришь на человека и понимаешь: да, он прекрасен, он горяч, он всё такое, но ты не хочешь его целовать. Ты хочешь пить с ним пиво, орать песни и обсуждать, кто из ваших общих знакомых полный идиот. Это другое. Это, может быть, даже лучше. Она делает паузу, и я вижу, как её лицо слегка меняется. Уходит беззаботность, появляется что-то более сложное. — А потом, — продолжает она тише. — Я встретила Чейза. И всё стало... сложно. Я подаюсь вперёд, опираясь локтями на стол. Сейчас не время для шуток. Сейчас время слушать. — Кстати, что у вас с ним? — спрашиваю я осторожно, но прямо. С Дэйзи не нужно ходить вокруг да около, она ценит честность. — Ты говорила, что он тебе нравится, но он встречается с Мэдисон. Это всё ещё так? Дэйзи вздыхает. Глубоко, тяжело, как будто этот вздох нёс на себе вес всех невысказанных слов, неслучившихся прикосновений и бессонных ночей, проведённых в размышлениях о том, что правильно, а что — нет. — Ничего, — говорит она наконец. В её голосе звучит усталость, которую она обычно прячет за семью замками сарказма. — Просто общаемся. Иногда он пишет мне поздно ночью, когда она спит. Иногда мы случайно встречаемся в городе, и он смотрит на меня так, будто хочет сказать что-то важное, но не может. И я знаю, Карла. Знаю, что он хочет меня. Я вижу это в его глазах. Чувствую в том, как он замолкает, когда я вхожу в комнату. Как его рука случайно касается моей, но он отдёргивает её слишком быстро, будто обжёгся. Она замолкает, крутя в пальцах пустую рюмку. Свет лампы играет на стекле, и блики пляшут по её лицу, как тени от пламени. — Но он не сделает шаг, — продолжает она. В её голосе звучит горечь, старательно приправленная сарказмом, чтобы не казаться слишком уязвимой. — Потому что Мэдисон — это его имидж. Его «правильный выбор». Дочь владельца сети отелей, идеальная пара для сына адвоката, который ведёт дела всех богатых семей острова. А я... я просто Дэйзи. Странная девчонка с розовыми волосами, которая дружит с Живцами. Я не вписываюсь в его идеальную картинку. Я — бракованная деталь, которую нельзя показывать на общем фото. Она поднимает на меня глаза, и в них — не боль, не обида. Что-то более сложное. Смесь гордости и усталости, достоинства и горечи. — Санта-Барбара, короче, — подводит она итог. Её губы растягиваются в кривой, но искренней усмешке. — Мексиканский сериал, только без сомбреро и с большим количеством пива. Я смотрю на неё — на эту яркую, дерзкую, невероятно сильную девушку, которая только что вывернула передо мной душу, не прося ни жалости, ни совета, ни оценки. Просто потому что доверяет. Просто потому что я — «свой человек». — Знаешь, что я думаю? — говорю я. Мой голос звучит мягче, чем обычно. — Что? — она смотрит на меня с лёгким вызовом, будто готовится отражать удар. — Что Чейз — идиот. И что Мэдисон — пустышка, каких поискать. И что если он не способен разглядеть сокровище, которое стоит прямо перед ним, только потому что оно не в той оправе, которую он себе придумал... — я делаю паузу, подбирая слова. — ...то он не заслуживает даже смотреть на это сокровище. Не то что прикасаться. Дэйзи смотрит на меня, в её глазах что-то дрожит. Что-то, что она изо всех сил пытается удержать, не дать пролиться наружу. — Ты правда так думаешь? — спрашивает она. Её голос звучит тише, чем обычно. — Я правда так думаю. Она медленно выдыхает, её плечи опускаются, будто с них сняли невидимый груз. — Спасибо, Маркиза, — говорит она. — Ты... ты даже не представляешь, как это важно. Я протягиваю руку через стол и легко касаюсь её пальцев. Жест короткий, почти невесомый, но в нём — всё, что я не умею говорить вслух: «Я с тобой. Ты не одна. Твои чувства важны». Она сжимает мои пальцы в ответ — быстро, крепко, и отпускает. — Ладно, — говорит она, встряхивая головой, и её розовые пряди разлетаются, как фейерверк. — Хватит соплей. Давай ещё по одной. И на этот раз — за нас. За то, что мы, чёрт возьми, стоим больше, чем любые мужики с их «правильными выборами» и дурацкими приоритетами. Я улыбаюсь и поднимаю свою рюмку. — За нас, — повторяю я. — За то, что мы не ломаемся. — И за то, что мы чертовски горячи. — добавляет Дэйзи, подмигивая. — Это само собой. Мы чокаемся, звон стекла звучит как обещание. Третья рюмка текилы уходит мягче, чем первые две — тело уже приняло алкоголь, смирилось с ним, позволило ему растечься по венам тёплой, тягучей рекой, смывающей острые углы реальности. Дэйзи ставит пустую рюмку на стол, откидывается на спинку стула и смотрит на меня тем самым взглядом — прищуренным, искрящимся, полным того особенного, опасного любопытства, которое появляется у неё тогда, когда разговор сворачивает на действительно интересную тему. На ту тему, ради которой она, кажется, и притащила меня в этот бар. — Ладно, Маркиза, — произносит она, растягивая слова с той ленивой, кошачьей грацией. — Давай перейдём к самому горячему. Я устала ждать, пока ты сама начнёшь. Как поживает твой ненаглядный Принц Акул? Я закатываю глаза — жест, который в моём исполнении стал почти рефлекторным за те несколько дней, что я знакома с Рэйфом Кэмероном. Глаза закатываются сами собой, как будто у них есть собственная воля и собственное мнение о происходящем. — Он не мой, — отвечаю я. Мой голос звучит ровно, холодно, как всегда, когда речь заходит о нём. Но внутри что-то предательски вздрагивает. — И он меня бесит. Невыносимо, до желания запустить в него чем-нибудь тяжёлым. — Ну конечно, — Дэйзи усмехается. В её усмешке столько понимания и женской солидарности, что я на мгновение чувствую себя прочитанной, как открытая книга. — «Бесит» — это первая стадия. Потом идёт «раздражает, но я постоянно о нём думаю», потом «ненавижу, но хочу, чтобы он меня поцеловал», а потом — бах! — и ты уже в его постели, и тебе плевать на все стадии вместе взятые. Рассказывай. Я что-то пропустила? Выглядит так, будто между вами случилось что-то, о чём ты мне не рассказала. А я, знаешь ли, очень обижаюсь, когда от меня скрывают самое интересное. Я вздыхаю. Глубоко, тяжело, как будто этот вздох может вытолкнуть из лёгких всё то, что скопилось там за эти дни. Все эти взгляды, прикосновения, слова, которые он бросал мне, как перчатку. И я начинаю рассказывать. Сначала — коротко, сбивчиво, стараясь уместить в слова то, что, кажется, невозможно передать. Нашу переписку, начавшуюся с комментариев и переросшую в личные сообщения. Его пошлые шутки, на которые я отвечала ледяным сарказмом. Его попытки задеть меня, которые разбивались о мою броню, как волны о скалы. И то, как он впервые написал мне «ты сводишь меня с ума» — не как комплимент, а как обвинение и признание собственной слабости, вырванное с мясом. Дэйзи слушает, не перебивая. Её глаза смотрят на меня с тем особым, женским пониманием, которое не нуждается в словах. Она кивает, иногда хмыкает, иногда качает головой, но не произносит ни звука, позволяя мне выговориться. И в этом молчании есть что-то удивительно целительное. Как будто я не просто рассказываю историю, а выгружаю из себя всё то, что копилось, наслаивалось, давило на грудную клетку, мешая дышать полной грудью. Я рассказываю о семейном ужине у Кэмеронов. О том, как он схватил меня за талию, притянул к себе, и его губы были в миллиметре от моих — в том самом миллиметре, который изменил бы всё, но я не позволила этому случиться. — И ты оттолкнула его? — спрашивает Дэйзи. В её голосе звучит искреннее удивление. — Серьёзно? Когда такой парень, как Рэйф Кэмерон, нависает над тобой и практически умоляет о поцелуе... — Я не оттолкнула, — поправляю я. — Я просто... не поддалась. Дэйзи присвистывает. — Ты либо святая, либо сумасшедшая, — говорит она. — Либо и то, и другое одновременно. Я бы не устояла. Когда такие глаза смотрят на тебя так близко... — она вздрагивает, будто представляя. — Это же чистое искушение. Он же как ходячий грех. Как будто бог создавал его специально, чтобы проверить женщин на прочность. Я продолжаю. Рассказываю о том, как он прижал меня к капоту своей машины у «The Wreck». О том, как пуговица на моей блузке расстегнулась, а его глаза потемнели. О том, как он рассказывал мне свои фантазии — подробно, пошло, без капли стеснения, и о том, как моё тело реагировало на каждое его слово, на каждое движение его губ, которые были так близко, что я чувствовала их тепло. Дэйзи выдыхает — длинно, прерывисто, как будто сама только что пережила эту сцену. — Чёрт, — говорит она. — Это... это даже звучит горячо. А что ты? Что ты чувствовала в этот момент? Вопрос повисает в воздухе. Тяжёлый, острый, как лезвие ножа, которым только что резали лайм. Я смотрю на свою пустую рюмку, на следы соли на столе, и пытаюсь найти слова. Честные слова. Потому что Дэйзи заслуживает честности. Потому что я сама заслуживаю честности, хотя бы перед собой. — Я хотела его, — говорю я наконец. Мой голос звучит ровно, но в нём есть что-то, чего я обычно не позволяю себе показывать. — В тот момент, когда он держал меня... я хотела его. Не как человека, не как личность. Как... физическое воплощение всего, что я себе запрещаю. Он красивый, Дэйзи. Безумно, до отвращения красивый. У него такое тело, что хочется провести по нему руками. У него такие глаза, что когда он смотрит на меня, я забываю, как дышать. И этот его голос... низкий, хриплый, с этой вечной насмешкой... он действует на меня. Действует на самом примитивном, животном уровне. Моё тело хочет его. Моё тело реагирует на него так, как не реагировало ни на кого раньше. Я делаю паузу, переводя дыхание. Воздух в баре кажется слишком густым, слишком горячим, пропитанным солью, текилой и этой странной, пьянящей откровенностью, которая возможна только глубокой ночью, только после третьей рюмки, только с человеком, которому доверяешь. — Но мой разум, — продолжаю я, и мой голос становится твёрже, возвращаясь к привычной, ледяной тональности. — Мой разум понимает: это не более чем физиология. Химия. Игра гормонов, которую природа придумала, чтобы мы размножались и выживали. Он притягателен для меня в сексуальном плане, да. Отрицать это глупо. Но это не значит, что я должна поддаваться. Это не значит, что он мне нравится как человек. Это не значит, что я хочу быть с ним. Дэйзи кивает — медленно, задумчиво, переваривая мои слова. — Знаешь, — говорит она наконец. Её голос звучит серьёзнее, чем обычно. — Я тебя понимаю. Внешность Рэйфа — это отвал бошки. Я сама, когда впервые его увидела, минуты две просто стояла и смотрела, забыв, как меня зовут. Такая красота не бывает случайной. Такая красота — это либо дар, либо проклятие. В его случае, кажется, и то, и другое. Она отставляет стопку в сторону. — Но, Карла... — она смотрит на меня. — Почему бы тебе не рискнуть? Почему бы не попробовать Принца Акул на вкус? Не позволить себе такую роскошь, как отличный секс? Ты же сама говоришь: тело хочет. Так дай телу то, что оно хочет. Это же не обязывает тебя выходить за него замуж, рожать ему детей и жить с ним долго и счастливо. Это просто секс. Просто удовольствие. Просто способ снять напряжение, которое между вами искрит так, что я почти вижу молнии. Я качаю головой, но она продолжает, не давая мне вставить слово. — Послушай, — говорит она, подаваясь вперёд и понижая голос, будто собирается поведать мне великую тайну. — Я знаю, что ты не из тех, кто прыгает в постель к первому встречному. Но Рэйф — не первый встречный. Он тот, кого ты хочешь. Тот, кто хочет тебя не меньше. Так почему нет? Она делает паузу, её глаза становятся ещё более хитрыми и провоцирующими. — У тебя вообще когда последний раз был секс? Вопрос застаёт меня врасплох, но я смеюсь. Смех вырывается свободно, легко, как будто этот разговор и текила смыли последние остатки скованности. — Очень давно, Дэйзи, — отвечаю я. — Очень, очень давно. Ещё с бывшим парнем. А это было... дай подумать... около шести месяцев назад. Целая вечность. — Тогда тем более! — она всплёскивает руками. — Бери от жизни всё! Переспи с ним, закрути небольшую интрижку. Просто... получи удовольствие. Ты этого заслуживаешь. Твоё тело этого заслуживает. И, чёрт возьми, если кто и способен доставить тебе это удовольствие, так это Рэйф Кэмерон. Я уверена, что в постели он просто зверь. В самом лучшем смысле этого слова. Я смотрю на неё, на её раскрасневшиеся от текилы и возбуждения щёки, и понимаю: она искренне верит в то, что говорит. Для неё секс — это не что-то сакральное, не что-то, что нужно обставлять условиями, клятвами и обязательствами. Для неё это просто... удовольствие. Ещё один способ чувствовать себя живой. — Дэйзи, — говорю я. Мой голос звучит мягче, чем обычно, но в нём есть сталь. Та самая, которую я унаследовала от отца. — Я понимаю, о чём ты. И, наверное, для кого-то это работает, но не для меня. Я не хочу просто секс ради секса. Я не осуждаю тех, кто так делает, но для меня это что-то большее. Я не могу лечь в постель с человеком только потому, что моё тело хочет его. Моё тело многого хочет. Оно хочет съесть целую коробку шоколадных трюфелей на ночь. Оно хочет спать до полудня, хочет никогда не ходить в спортзал. Но я не иду у него на поводу, потому что у меня есть разум. И этот разум говорит мне: Рэйф Кэмерон — не тот, с кем стоит играть в такие игры. Я делаю паузу, собираясь с мыслями. За окном шумит океан — ритмично, бесконечно, как дыхание огромного, древнего существа. — И потом, — продолжаю я. — Есть ещё кое-что. Если я пересплю с ним, он получит то, что хочет. Он докажет себе, что я такая же, как все. Что я не устояла, что его власть надо мной реальна. И даже если я буду пользоваться им в ответ и получу от этого удовольствие, он всё равно будет считать это своей победой. Я не хочу быть галочкой в его списке. Я хочу... я хочу, чтобы он запомнил меня не как ту, которая сдалась, а как ту, которая не сдалась никогда. Дэйзи молчит так долго, что я начинаю сомневаться, не сказала ли я что-то не то. Но когда она наконец поднимает на меня глаза, в них нет ни насмешки, ни разочарования. — Знаешь, — говорит она тихо, и её голос звучит иначе, без обычной бравады. — Я, наверное, не смогла бы так. У меня не хватило бы выдержки. Но я тебя понимаю. И... — она замолкает, подбирая слова. — И я уважаю это. Ты другая, Карла, ты не ломаешься. И это, чёрт возьми, восхищает. Она поднимает свою рюмку — пустую, но это не важно. Жест важнее содержимого. — Хорошо, — говорит она. Её голос снова обретает привычную, дерзкую интонацию. — С этим разобрались. Ты — святая, я — грешница. Но теперь, — она наклоняется ближе, понижая голос до заговорщицкого шёпота. — Теперь давай поговорим о том, что ты на самом деле хочешь знать. Я приподнимаю бровь. — И что же я, по-твоему, хочу знать? Она усмехается — медленно, растягивая губы в той самой улыбке, которая появляется у неё тогда, когда она собирается сказать что-то действительно интересное. — Ты хочешь знать, что я имела в виду на вечеринке, когда сказала, что знаю про Рэйфа много грязных подробностей. Признайся, Маркиза. Ты же умираешь от любопытства. Я чувствую, как внутри что-то вспыхивает. То самое любопытство, которое заставляет нас читать чужие письма, подслушивать чужие разговоры, заглядывать в замочные скважины. То самое, которое делает нас людьми. — Рассказывай, — говорю я. Мой голос звучит ровно, но глаза, я знаю, выдают меня с головой. — Всё, что знаешь. Я хочу понять, с кем имею дело. — О, Карла, — произносит она, и в её голосе звучит обещание. Обещание тайн, которые она хранила, сама не зная зачем, но теперь понимает: для этого момента. — Ты даже не представляешь, что я тебе сейчас расскажу. Я вижу, как её глаза загораются тем особым огнём, который бывает только у людей, собирающихся поведать чужую, тщательно скрываемую правду. — Начнём с самого простого, — говорит она. Её голос становится тише, интимнее, как будто стены этого бара могут подслушивать. — Ты уже поняла, что Рэйф никогда не был в отношениях. У него не было девушки, он ни с кем не встречался, он никого не любил и, честно говоря, вряд ли вообще понимает, что это такое. Для него существуют только два типа женщин: те, с кем он уже переспал, и те, с кем он ещё не переспал. Ты во второй категории, и именно поэтому он так за тобой охотится. Ты — вершина, которую он ещё не покорил. И его это бесит. И заводит одновременно. Она делает паузу, позволяя мне переварить услышанное. Я киваю — медленно, задумчиво. Это не новость. Это то, что я и так знала. То, что чувствовала кожей каждый раз, когда он смотрел на меня. Но слышать это от кого-то другого, от кого-то, кто знает его дольше и видит со стороны — это подтверждение. Холодное, отрезвляющее подтверждение. — Он трахается, как дышит, — продолжает Дэйзи. — Постоянно, много, с разными. У него нет постоянной девушки, но у него есть постоянный поток девушек. Они сменяют друг друга, как времена года, только намного быстрее. Он не запоминает их имена, не звонит им на следующий день. Он вообще не считает их людьми. Они для него — просто тела. Красивые, доступные, способ снять напряжение, получить удовольствие и почувствовать власть. Ничего больше. Я чувствую, как внутри что-то сжимается. Не от ревности — от отвращения к самой ситуации. К тому, что я — одна из этих «тел» в его глазах. Просто ещё одно красивое тело, которое он хочет добавить в свою коллекцию. — Ты хочешь подробностей? — спрашивает Дэйзи. — Настоящих, грязных, таких, о которых не пишут в соцсетях и не рассказывают за семейным ужином? Я делаю глубокий вдох. Воздух в баре кажется слишком густым, пропитанным солью, текилой и этим странным, пьянящим предвкушением. — Давай. Рассказывай всё. Дэйзи наклоняется ближе, её голос становится почти шёпотом, как будто мы две школьницы, которые обсуждают запретные темы под одеялом с фонариком. — Говорят, — начинает она, растягивая слова с явным удовольствием. — Что он никогда не спит с одной и той же девушкой дважды. Это его железное правило: одна ночь — и всё. На следующее утро он даже не смотрит в её сторону, как будто её никогда не существовало. Девушки, конечно, надеются на продолжение, пытаются писать ему, ищут встреч, случайно оказываться там, где бывает он. Бесполезно. Он вычёркивает их из памяти, как только застёгивает ремень на джинсах. Я вижу, как она наслаждается моментом. Не злорадствует, нет. Просто... делится знанием, которое делает её посвящённой, хранительницей тёмных тайн этого острова. — Ещё говорят, что он очень требовательный в постели. Он любит контролировать. Он не предлагает, а приказывает. И девушки подчиняются, потому что он умеет делать так, что подчинение кажется единственно правильным выбором. Потому что, когда он смотрит на тебя этими своими глазами и говорит своим голосом то, что он говорит... — она вздрагивает, будто представляя. — Устоять невозможно. Я слушаю, и каждое её слово падает в меня, как капля кислоты. Прожигает, оставляет след. Я это знала, чувствовала. Каждый раз, когда он прикасался ко мне, сокращал дистанцию, каждый раз, когда его голос становился низким и хриплым, а глаза темнели — я чувствовала это. Его потребность контролировать. Его уверенность в том, что он получит то, что хочет. — Ещё, — продолжает Дэйзи. — Слышала, что он любит грязные разговоры. Очень любит. Что он может шептать тебе на ухо такие вещи, от которых ты забудешь своё имя и принципы. Что он знает, как словами довести до грани, а потом перешагнуть её. Что он использует голос как оружие. И, судя по тому, что ты мне рассказала о сцене у машины... — она многозначительно приподнимает бровь. — ...это чистая правда. Я киваю. Да, это правда. Я испытала это на себе. Его голос, его слова, его грязные, пошлые, невозможные фантазии, которые он выливал на меня, как расплавленный воск — они действовали. Они проникали под кожу, отключали разум, заставляли тело реагировать помимо моей воли. — Говорят, — Дэйзи делает театральную паузу. — Что у него, прости господи, большой член. Я не знаю, правда ли это. Но те девушки, которые проверяли, говорят, что это так, и он знает, как им пользоваться. Он может довести девушку до оргазма так быстро и так интенсивно, что она потом час лежит и не может пошевелиться. Или, наоборот, он может растягивать удовольствие часами, мучить, доводить до исступления, не давая разрядки. Он играет с девушками, как кошка с мышью. И они благодарят его за это. Я чувствую, как мои щёки заливает румянец от того, как моё тело реагирует на эти слова. На эти образы, которые Дэйзи рисует с таким смаком. Я представляю его руки на моей коже. Его голос, шепчущий все эти сводящие с ума вещи. И моё тело отзывается, тянется, хочет. — Вот такой он, твой Принц Акул, — подводит итог Дэйзи. Её голос звучит почти сочувственно. — Красивый, опасный, токсичный, потрясающий в постели, но совершенно не способный на что-то большее, чем секс на одну ночь. Он такой, какой есть. Ты можешь принять это и получить удовольствие, или отказаться и сохранить свою гордость. Третьего не дано. Я медленно выдыхаю. Воздух выходит из лёгких, как из проколотого шара. Я смотрю на свои руки, лежащие на столе, на следы соли на коже, на пустую рюмку, в которой всё ещё мерцает капля текилы, как слеза, которую я не пролила. — Спасибо, — говорю я наконец, и мой голос звучит ровно, хотя внутри всё дрожит. — За честность. За то, что рассказала. Дэйзи пожимает плечами. — Я же говорила: ты — свой человек. А своим людям я не вру. Даже когда правда неудобная.