Порочная игра

После всего, что было сказано — после всех этих откровений, которые до сих пор пульсируют в воздухе между нами, как недосказанная мелодия, мы с Дэйзи одновременно, не сговариваясь, поднимаем глаза друг на друга. В её взгляде — тот самый огонь, который я уже научилась распознавать. Огонь, который говорит: «Мы ещё не закончили. Эта ночь только начинается». — Алехандро! — голос Дэйзи разрезает гул бара, как нож разрезает масло. — Ещё один сет! И не смотри на нас так осуждающе, мы всё равно уже безнадёжны! Алехандро, протирающий стаканы за стойкой с тем же невозмутимым видом, с каким, должно быть, протирал их последние двадцать лет, поднимает на нас глаза. В его взгляде — смесь укора и нежности. Та особая, отеческая интонация, которая бывает только у людей, повидавших достаточно, чтобы не осуждать, но достаточно любящих, чтобы предостеречь. — Безнадёжны? — переспрашивает он, и его испанский акцент становится заметнее. — Вы не безнадёжны, chicas. Вы просто молоды и глупы, как все мы когда-то. Но текила на ночь — это билет в ад, из которого вы будете возвращаться весь завтрашний день. Я говорю это из личного опыта. — О, не драматизируй! — Дэйзи машет рукой. — Ты каждый раз так говоришь. И каждый раз мы возвращаемся. Значит, ад не такой уж и страшный. Может, у тебя там хотя бы подают холодное пиво? — В моём аду подают только тёплую воду. С похмелья. — ворчит Алехандро, но его руки уже достают с полки новую бутылку текилы, и я вижу, как уголки его губ подрагивают в с трудом сдерживаемой улыбке. Он ставит перед нами шесть новых рюмок — три мне, три Дэйзи, ровным строем, как солдатиков перед боем. Рядом водружает тарелочку с лаймом и солонку с таким видом, будто это не соль, а по меньшей мере прах его врагов. — Держите, пропащие души. Но если завтра вы будете проклинать меня, мой бар, текилу и весь мексиканский народ в придачу — я предупреждал. Запомните это. — Запомним. — хором отвечаем мы, и это звучит как клятва, которую никто из нас не собирается выполнять. Четвёртая рюмка уходит легче, чем все предыдущие. Тело уже не сопротивляется алкоголю — оно принимает его, как любовника, с которым у вас давний, проверенный временем роман. Текила течёт по венам тёплой, тягучей рекой, смывая последние островки напряжения, растворяя барьеры, которые я так тщательно выстраивала. Мир становится мягче, добрее, как будто кто-то невидимый приглушил резкость и добавил в реальность чуть больше золотого света. — Знаешь, что нам сейчас нужно? — спрашивает она. Её глаза загораются тем самым огнём, который не предвещает ничего хорошего. Или, наоборот, предвещает всё самое лучшее. С Дэйзи никогда не знаешь наверняка. — Что? — спрашиваю я, хотя уже чувствую подвох. — Потанцевать! — она вскакивает со стула с такой энергией, будто не выпила только что четыре рюмки текилы, а провела весь день в спа-салоне, попивая смузи. — Потанцевать, Карла! Мы слишком долго сидели и говорили о мужчинах. Она протягивает мне руку — ладонь узкая, с длинными пальцами, унизанными серебряными кольцами, с ногтями, выкрашенными в цвет ночного неба. Я беру её за руку. — Вот это моя девочка! — восклицает Дэйзи и тянет меня в центр бара, туда, где несколько человек уже танцуют. Из динамиков льётся что-то испанское — ритмичное, жаркое, с гитарой и низким, хрипловатым голосом, поющим о любви, которая не случилась, но всё равно была прекрасна. Ритм подхватывает меня, как волна подхватывает доску для сёрфинга, и я отдаюсь ему. Позволяю своему телу двигаться так, как оно хочет, а не так, как предписывают правила хорошего тона. Бёдра качаются в такт, руки поднимаются вверх, волосы, собранные в высокий хвост, хлещут по плечам, и я чувствую себя свободной. Дэйзи танцует напротив меня, её движения — дерзкие, полные какой-то дикой, необузданной грации. Она двигается так, будто музыка — это её личный враг, с которым она сражается, и одновременно её любовник, которому она отдаётся. Её платье мерцает, волосы разлетаются вокруг лица, как нимб безумной святой, и в этот момент она так прекрасна, что у меня перехватывает дыхание. Мы танцуем, а мир вокруг исчезает. Нет больше бара, нет никаких Акул и Живцов. Есть только музыка, ритм и две девушки, которые смеются, двигаются, живут здесь и сейчас, в этом крошечном, бесконечном моменте. Я чувствую на себе взгляды. Мужские, женские — неважно. Они смотрят, и я знаю, что мы — центр этого маленького, прокуренного, пропитанного солью и текилой мира. Мы — звёзды этой ночи. И мы сияем. После нескольких песен, запыхавшиеся, раскрасневшиеся, с бьющимися в бешеном ритме сердцами, мы падаем обратно за наш столик. Дэйзи хватает со стола свой телефон и, не глядя на экран, командует: — Селфи. Срочно. Мы должны запечатлеть этот момент для вечности. Точнее, для моих соцсетей. Что, в сущности, на данном этапе развития цивилизации одно и то же. Я смеюсь и придвигаюсь ближе. Она поднимает телефон над нами, ловит лучший ракурс — тот самый, при котором свет лампы падает на наши лица золотистым сиянием, а тени ложатся ровно так, чтобы подчеркнуть скулы и сделать глаза глубже, загадочнее. Мы позируем: она показывает язык, я посылаю в камеру взгляд, от которого, я знаю, у некоторых людей подкашиваются колени. Щелчок. — Идеально, — выдыхает Дэйзи, разглядывая результат. — Ты выглядишь так, будто только что сошла с подиума, а я... будто я твоя сумасшедшая подруга, которую ты подобрала на улице из жалости. Но это работает. Она показывает мне экран. На фотографии мы обе — раскрасневшиеся, с блестящими глазами, с лёгким безумием во взглядах. Красивые, живые и настоящие. — Выкладывай, — говорю я. — Пусть все видят, с кем ты проводишь свои ночи. — О, они увидят, — она уже стучит пальцами по экрану. — Особенно кое-кто. Пусть знают, что мы отлично проводим время и без них.

𓆝 𓆟 𓆞 𓆝 𓆟

Мы допиваем остатки текилы. Пятая рюмка, шестая. Я уже сбилась со счёта, да это и не важно. Важно другое: как легко мне сейчас, как свободно дышится, как мир кажется большим и полным возможностей. Как будто все барьеры и стены, которые я строила годами, вдруг стали прозрачными, и за ними — не пустота, а что-то новое, неизведанное и манящее. Я чувствую, как алкоголь мягко обволакивает сознание, делает его податливым, как воск в тёплых руках. Мысли текут медленнее, но в этой медлительности есть своя мудрость. Они не скачут, как обычно, с темы на тему, выискивая опасности и просчитывая риски. Они просто плывут, как облака. Дэйзи сидит напротив, подперев щёку ладонью, и смотрит на меня с той особенной, пьяной нежностью, которая бывает только у близких людей после большого количества алкоголя. — Знаешь, Маркиза, — говорит она. Её голос звучит чуть медленнее обычного, чуть более растянуто. — Я рада, что ты здесь, на острове. Ты даже не представляешь, как это ценно — найти кого-то, с кем можно просто сидеть, пить текилу и знать, что тебя не осудят. Я смотрю на её раскрасневшееся лицо, на блестящие глаза, на съехавшую набок причёску, из которой выбиваются розовые пряди, и чувствую, как внутри разливается тепло от её слов. От того, что она только что сказала вслух то, что я сама чувствовала. — Я тоже рада, — говорю я. Мой голос звучит мягче, чем обычно, без привычной ледяной брони. — Ты первый человек за долгое время, с которым я могу дышать. Не думать о том, как выгляжу со стороны, что обо мне подумают, как мои слова будут использованы против меня. И в этот момент телефон Дэйзи, лежащий на столе экраном вверх, издаёт короткий, мелодичный сигнал. Она бросает на него взгляд и её лицо меняется. Глаза расширяются, губы приоткрываются, а на щеках, уже тронутых румянцем от текилы, проступает ещё больше краски. — Ого. — выдыхает она. — Что? — спрашиваю я, хотя уже догадываюсь по тому, как она смотрит на экран. По тому, как её пальцы чуть дрожат, когда она берёт телефон в руки. — Чейз, — говорит она. В её голосе звучит целая гамма эмоций: удивление, радость, волнение, страх, надежда. Всё сразу, смешанное в такой сложный коктейль, что даже текила, при всём её могуществе, не смогла бы его повторить. — Он пишет. Спрашивает, где я. Говорит, что хочет увидеться. Я смотрю на неё. Воздух между нами полон невысказанных вопросов и непроизнесённых предостережений. — И что ты ответишь? — спрашиваю я осторожно. Дэйзи на секунду замирает, её пальцы зависают над клавиатурой, как стрекоза над водой. Потом она поднимает на меня глаза, и в них — та самая смесь решимости и уязвимости, которая бывает только у людей, стоящих на пороге важного выбора. — Я хочу его увидеть, — говорит она. — Очень хочу. Я знаю, что это, возможно, глупо. Я знаю, что он всё ещё с Мэдисон. Я знаю, что он, возможно, просто хочет... ну, ты понимаешь. Но я хочу его увидеть. Хочу посмотреть ему в глаза и понять, есть ли там что-то настоящее, или мне это только кажется. Я делаю глубокий вдох. Алкоголь всё ещё туманит сознание, делает мысли более податливыми, но где-то в глубине, под слоями текилы и ночной эйфории, мой разум всё ещё работает. — Дэйзи, — говорю я, и мой голос звучит серьёзнее. — Ты взрослая девочка. Ты сама решаешь, что делать. Но просто помни: он всё ещё в отношениях. И если он действительно хочет быть с тобой, он должен сначала закончить то, что у него есть с ней. Не оставляй себя в подвешенном состоянии. Не позволяй ему использовать тебя как запасной вариант. Дэйзи кивает — медленно, задумчиво. Её пальцы всё ещё держат телефон, и я вижу, как она прокручивает в голове мои слова, взвешивает их, примеряет к ситуации. — Я знаю, — говорит она наконец. — Я всё это знаю. Я не собираюсь спать с ним сегодня, если ты об этом. Я просто... хочу его увидеть. Хочу поговорить и понять, что между нами на самом деле. А для этого мне нужно посмотреть ему в глаза. Не через переписку, не через соцсети. Вживую. Понимаешь? Я киваю. Я понимаю. Слишком хорошо понимаю. Я сама была в такой ситуации — когда слова на экране значат одно, а глаза при встрече могут сказать совсем другое. Когда ты готова на всё, лишь бы получить определённость. Даже если эта определённость окажется болезненной. Даже если она разобьёт тебе сердце. — Тогда действуй, — говорю я. — Пиши ему, что ты в баре. И делай то, что считаешь нужным. Я поддержу тебя в любом случае. Дэйзи смотрит на меня, в её глазах вспыхивает благодарность. — Ты чудо, Карла, — говорит она. — Настоящее чудо. Она быстро печатает ответ, и её пальцы, обычно такие ловкие и уверенные, сейчас дрожат. Я вижу, как она набирает адрес бара, как колеблется над последним словом, прежде чем нажать «отправить». И когда сообщение уходит, она выдыхает — длинно, прерывисто, как будто только что пробежала марафон. — Он приедет, — говорит она. — Сказал, будет через двадцать минут. Мы подзываем Алехандро, чтобы расплатиться. Он подходит к нашему столику с тем же невозмутимым видом, но я вижу, как в его глазах мелькает что-то тёплое, когда он смотрит на нас. — Уходите? — спрашивает он. — Или сбегаете? — И то, и другое, — отвечает Дэйзи, отсчитывая купюры. — Спасибо, Алехандро. Ты, как всегда, был лучшей частью этого вечера. После текилы, разумеется. — После текилы — это уже не комплимент, — ворчит он. — Возвращайтесь. И в следующий раз пейте воду. — Ни за что. — хором отвечаем мы и смеёмся. Мы встаём из-за стола, и я чувствую, как пол покачивается под ногами. Не сильно, но достаточно, чтобы напомнить: текила сделала своё дело. Я опираюсь на спинку стула, а Дэйзи берёт меня под руку. — Держись, Маркиза, — говорит она. В её голосе звучит искренняя забота. — Мы с тобой сегодня героини. А героини не падают. По крайней мере, не на виду у всех. — Я в порядке, — отвечаю я, хотя мой голос звучит чуть более растянуто, чем обычно. — Просто... мир немного покачивается. Но это приятно. Как на яхте. Мы выходим на улицу, колокольчик над дверью звенит нам вслед — тонко, мелодично, как обещание новой встречи. Ночь встречает нас влажным, тёплым дыханием океана. Воздух густой, липнет к коже, как тонкий прозрачный шёлк. Он пахнет водорослями и чем-то ещё — тем самым неуловимым ароматом, который бывает только на островах, только глубокой ночью, когда весь мир спит, а ты — нет. Луна висит над водой огромным серебряным диском, и её свет чертит по тёмной глади океана дрожащую, переливающуюся дорожку, уходящую за горизонт, в бесконечность. Мы делаем несколько шагов по деревянному настилу, и Дэйзи, споткнувшись о собственную ногу, хватается за меня. Мы обе едва не падаем. В последний момент она удерживает равновесие, и мы замираем, глядя друг на друга, а потом взрываемся смехом — громким, безудержным, совершенно неуместным в этой тихой, благопристойной ночи. — Ты видела? — выдыхает она, держась за мой локоть. — Я почти упала. Я, чемпионка по хождению по бортикам бассейнов, почти упала на ровном месте. Это было бы эпично. Мы снова смеёмся. Наш смех разносится над набережной, пугая чаек, спящих на крыше бара. Они взмывают в воздух с возмущёнными криками, а Дэйзи показывает им средний палец. — Простите, птички! — кричит она в ночное небо. — Мы не хотели вас будить! Но вы такие громкие! И у вас такое осуждающее выражение... клювов. Да, я знаю, что это бред. Я пьяна. Я признаю это. Я праздную это! Она раскидывает руки в стороны и кружится на месте. Её платье развевается вокруг неё, как крылья огромной, диковинной бабочки, случайно залетевшей в эту ночь из какого-то другого, волшебного мира. — Ты безумна. — говорю я, но в моём голосе нет осуждения. Только восхищение. — А ты нет? — она останавливается и смотрит на меня, слегка пошатываясь. — Посмотри на нас. Мы две богатые девицы, которые напились в баре для Живцов, танцевали под испанскую музыку, обсуждали сексуальные фантазии, а теперь стоим на набережной и орём на чаек. — Пожалуй, ты права. — соглашаюсь я. — Я всегда права. — отвечает она с королевским достоинством, которое слегка подпорчено тем, что она снова спотыкается. Мы снова смеёмся. И в этот момент на дороге, ведущей к бару, появляются фары. Свет разрезает ночную темноту, скользит по пальмам и стенам бара. Машина замедляется, паркуется у обочины, и из неё выходит Чейз. Он высокий, подтянутый, в тёмной рубашке с закатанными рукавами, открывающими загорелые предплечья. Его волосы слегка растрёпаны — то ли от ветра, то ли от того, что он слишком часто проводил по ним рукой, пока ехал сюда. Его серые глаза смотрят оценивающе, как у адвоката, которым он, возможно, когда-нибудь станет, сейчас смотрят только на Дэйзи. Дэйзи, увидев его, издаёт радостный вопль и, забыв о всём на свете, бросается к нему. Она почти падает — текила всё ещё держит её в своих тёплых, но коварных объятиях. Чейз ловит её. Его руки обхватывают её талию, притягивают к себе, и она повисает у него на плечах, смеясь, задыхаясь и сияя. — Ты приехал! — выдыхает она. Её голос звучит так, будто она только что получила самый дорогой подарок в своей жизни. Она смотрит на него снизу вверх, в её карих глазах то самое выражение, которое я уже видела однажды. В тот вечер на яхте, когда она говорила о нём. Выражение, в котором смешаны надежда и что-то, что бывает только у людей, которые любят. Настоящей, безусловной, пугающей своей силой любовью. Она приподнимается на носочки и целует его в щёку — нежно, почти невесомо, но в этом поцелуе столько чувства, столько невысказанных слов, что у меня перехватывает дыхание. Я отвожу взгляд, чувствуя себя лишней. Чувствуя, что подглядываю за чем-то слишком личным и хрупким, чтобы делить это с кем-то ещё. — Конечно, приехал, — отвечает Чейз, и его голос сейчас звучит мягче. — Как я мог не приехать? Они смотрят друг на друга и воздух между ними искрит. Я вижу, как его руки всё ещё лежат на её талии. Вижу, как её пальцы сжимают ткань его рубашки на плечах. Вижу, как они оба забыли о том, что мир вообще существует. Есть только они и этот момент. Только это притяжение, которое не спрятать и не уничтожить. — Эй, Карла! — голос Дэйзи вырывает меня из размышлений. Она машет мне рукой, всё ещё не выпуская Чейза из объятий. — Ты чего там стоишь? Иди сюда! Я подхожу. Чейз переводит взгляд на меня, и в его глазах — вежливый интерес, смешанный с лёгкой настороженностью. Мы знакомы с вечеринки на яхте, но не более. Я для него — новенькая Акула, подруга Дэйзи и девушка, которую Рэйф почему-то выделил из всех. — Привет, Карла, — говорит он. — Выглядишь... весело. — Спасибо, — отвечаю я с лёгкой усмешкой. — Текила постаралась. — Вижу, — он улыбается уголком губ. — Вы тут, я смотрю, времени зря не теряли. — Мы никогда не теряем время зря, — вставляет Дэйзи, отстраняясь от него, но всё ещё держа за руку. — Мы его инвестируем в веселье. В те небольшие эпизоды, которые потом будет стыдно вспоминать, но весело пересказывать. Чейз смеётся и качает головой. — Узнаю мою Дэйзи. Мою. Он говорит «мою». И Дэйзи слышит это. Я вижу, как её глаза на секунду прикрываются, как она впитывает это слово и прячет улыбку, которая слишком счастлива, чтобы показывать её полностью. Мы стоим ещё несколько минут, разговаривая о пустяках. Чейз спрашивает как прошёл наш вечер. Дэйзи в красках расписывает достоинства текилы. Я добавляю детали и мы смеёмся. На секунду кажется, что мы — просто трое друзей, которые встретились после долгого дня. — Нам, наверное, пора, — говорит Чейз, глядя на Дэйзи. — Уже поздно. Мы прощаемся. Я обнимаю Дэйзи и шепчу ей на ухо: — Будь осторожна. И помни: ты заслуживаешь самого лучшего. Не соглашайся на меньшее. Она сжимает мои пальцы в ответ. — Ты тоже, Карла. Ты тоже. Чейз открывает перед ней дверь своей машины, и она садится — не без труда, потому что каблуки и текила не лучшие союзники, но с грацией, которая всё равно остаётся при ней, даже когда она пьяна. Машина трогается с места, и я машу ей вслед, пока красные огни задних фар не исчезают за поворотом, растворившись в ночи. Я остаюсь одна на набережной. Луна всё так же висит над океаном, её свет всё так же чертит по воде серебряную дорожку. Ветер с моря трогает мои волосы, обнажённые плечи, разгорячённую кожу. Я достаю телефон и вызываю водителя. Через несколько минут знакомая машина появляется из темноты и останавливается у обочины. Сажусь на заднее сиденье, откидываюсь на подголовник и закрываю глаза. Перед внутренним взором проплывают картины этого вечера: смех Дэйзи, танец под испанскую музыку, блеск серебряных звёзд на её платье. И где-то на задворках сознания — он. Тот, о ком мы говорили весь вечер. Тот, чьё имя я стараюсь не произносить даже в мыслях. Тот, кто всё равно там, всегда там, как далёкий маяк в ночи, от которого не спрятаться, не скрыться и не уйти. Машина мягко поглощает километры ночной дороги, и за окном проплывает остров, которого я почти не знаю — спящий, укутанный в бархатную темноту, прошитую редкими жёлтыми бусинами фонарей. Они выхватывают из мрака то пальму, склонившуюся над дорогой, словно усталый путник, то белый забор, то вывеску закрытого кафе. Я достаю телефон и экран вспыхивает в темноте салона, на мгновение ослепляя. Палец скользит по стеклу, открывая приложение, и первое, что я вижу — наша с Дэйзи фотография. Подпись под фото в её стиле. Дерзкая, вызывающая, с той особенной интонацией, которая одновременно и приглашает, и предупреждает: «Маркиза и Ведьма: сладкая жизнь, текила и никаких тормозов. Мальчики, можете смотреть, но не приближаться — обожжётесь». Я усмехаюсь, и отражение моего лица в тёмном стекле окна на секунду озаряется этой усмешкой. Дэйзи неисправима. Она умеет превратить даже обычное селфи в манифест, декларацию независимости и вызов всему миру, который пытается загнать её в рамки. Под фото уже десятки лайков и комментариев. Скайлер оставила восторженный комментарий с огненными эмодзи. Келси написал что-то короткое и остроумное про «двух королев, которые захватили бар». Топпер добавил смеющийся смайлик и спросил почему мы его не позвали. Гриффин ограничился лаконичным «огонь». Я листаю их машинально, скользя взглядом по знакомым именам и аватаркам, чувствуя, как где-то в глубине сознания уже зреет ожидание. И вот он. Его комментарий всплывает среди остальных, как акулий плавник над поверхностью воды — безошибочно узнаваемый, несущий в себе скрытую угрозу. Рэйф Кэмерон, Принц Акул собственной персоной, написал всего несколько строк, но я слышу его голос так отчётливо, будто он сидит рядом со мной в этой машине, развалившись на сиденье с той своей ленивой, хищной грацией. Рэйф: Смотрю, без меня веселитесь. Дэйзи, не наливай ей больше, а то она станет слишком буйной. Я её такой не удержу. Я перечитываю дважды, и с каждым разом внутри закипает знакомое, острое чувство — смесь раздражения и азарта. Он не может просто пройти мимо. Не может не оставить свой след, своё ядовитое «я здесь, я вижу, я контролирую». И эта фраза — «я её такой не удержу», пропитана собственничеством, как дорогой одеколон пропитывает его рубашки. Он говорит обо мне так, будто я — вещь, которую он уже почти приобрёл, осталось только упаковать и унести. Будто моё время, мои решения, мои вечера принадлежат ему по какому-то негласному, им же придуманному праву. Мои пальцы зависают над экраном. Я обдумываю ответ с той же тщательностью, с какой шахматист обдумывает решающий ход. Нужно ударить точно — не слишком агрессивно, чтобы не показать, что он задел меня, но достаточно остро, чтобы он почувствовал укол. Чтобы он понял: я видела его комментарий, расшифровала его послание, и оно меня не впечатлило. Скорее, позабавило. Я: Удержать меня в принципе невозможно, Кэмерон. И Дэйзи тут ни при чём, она просто составляет компанию, пока ты где-то там меряешься с кем-то... достоинством. Кстати, кто сегодня побеждает? Отправляю. И почти мгновенно — так быстро, что это даже не подозрительно, а показательно, Рэйф появляется в сети. Зелёный кружок рядом с его именем загорается, как сигнал тревоги и предупреждение о приближающейся буре. Уведомление в личных сообщениях вспыхивает на экране, и я открываю чат с тем чувством, с каким открывают дверь, за которой, ты знаешь, стоит кто-то опасный, но ты всё равно открываешь, потому что опасность манит сильнее, чем безопасность. Рэйф: Меряюсь достоинством? Серьёзно, Маркиза? Ты даже в переписке умудряешься быть грязной. Мне это нравится. Но я бы предпочёл, чтобы ты говорила мне такое лично, желательно шёпотом и на ухо, пока мои руки будут заняты кое-чем более интересным, чем телефон. Я чувствую, как уголки моих губ приподнимаются против воли. Он никогда не упустит шанс превратить любой диалог в пошлость, но в этом есть своё извращённое искусство. Только я не собираюсь доставлять ему удовольствие и смущаться. В конце концов, после сегодняшнего разговора с Дэйзи я знаю о нём достаточно, чтобы понимать: это всё — игра. Отработанный сценарий и набор фраз, которые, он уверен, действуют на всех девушек одинаково.

Я:

Твои руки итак заняты постоянно. И, кажется, всегда кем-то однообразным. Не надоедает? Могла бы порекомендовать тебе хобби, но боюсь, ты и его сведёшь к анатомии.

Рэйф: Анатомия — лучшее хобби. Особенно когда объект изучения — ты. Кстати, о хобби. Сегодня вечером у Топпера вечеринка. Бассейн, выпивка, никаких родителей. Приходи. И захвати купальник. Самый маленький, какой найдёшь. Вот оно. Приглашение, которого я подсознательно ждала с того самого момента, как увидела его комментарий. Он не мог долго обходиться без того, чтобы попытаться затащить меня на свою территорию. И вечеринка у Топпера идеальный предлог: неформально, без давления, в компании общих знакомых. Но этот его комментарий про купальник выводит меня из себя. Не потому что он пошлый, а потому что он уверен, что я приду, надену то, что он хочет и буду играть по его правилам. Мои пальцы барабанят по экрану.

Я:

Ты так старательно описываешь, что мне надеть, будто уже мысленно раздеваешь. Не устаёшь фантазировать? Я, знаешь ли, не из тех, кто облегчает людям работу. И тем более не из тех, кто носит микроскопические купальники ради чьего-то развлечения.

Рэйф: Я не устаю фантазировать вообще. Это одна из моих многочисленных суперспособностей, о которых ты пока только догадываешься. Так что, ты придёшь или нет? Скажи честно. Я же вижу, что ты хочешь. Твоё «нет» всегда звучит как «да, но попозже, когда ты ещё немного помучаешься». Я смотрю на его сообщение, а внутри меня сталкиваются два противоположных порыва. Первый — холодный, рациональный, унаследованный от отца, говорит: «Не ходи. Он не стоит того». Второй — горячий, импульсивный, тот самый, что заставил меня сегодня пить текилу и танцевать под испанскую музыку, шепчет: «А почему бы и нет? Будет весело. Ты же хочешь посмотреть, как он будет себя вести. И ты же хочешь увидеть Топпера и остальных». Я делаю глубокий вдох и выдыхаю медленно, чувствуя, как алкоголь всё ещё пульсирует в крови, делая мысли более гибкими, а решения менее взвешенными. Машина замедляется, и я понимаю, что мы подъезжаем к дому. Высокие кипарисы, белые стены, черепичная крыша, спящая под луной. Я представляю, как тихо открою дверь, как сниму туфли и на цыпочках поднимусь в свою комнату. Я снова смотрю на экран, где всё ещё светится его последнее сообщение. Он отчасти прав, и именно это бесит меня больше всего. Не то, что он так думает, а то, что я сама не могу до конца разобраться в собственных желаниях.

Я:

Я подумаю, Кэмерон. Но не обольщайся, моё «подумаю» не равно твоему «она согласна». Это равно «я решу сама, без твоего давления, и если решу прийти, то точно не ради тебя». Спокойной ночи.

Я отправляю сообщение и тут же блокирую экран, не дожидаясь ответа. Пусть читает, пусть думает. Пусть его раздирает любопытство — приду я или нет. Машина останавливается. Водитель, всё такой же молчаливый и безучастный, как статуя, выходит и открывает мне дверь. Ночной воздух обнимает меня — влажный, солёный, пахнущий жасмином и океаном. Я делаю шаг на дорожку, и гравий хрустит под каблуками, нарушая тишину спящего дома. Я иду к входной двери, и где-то в глубине сознания уже зреет мысль: какой купальник надеть, если я всё-таки решу пойти. Что-то, что заставит его смотреть и понимать: смотреть — это всё, что ему позволено.