Порочная игра

Рэйф плавно притормаживает и съезжает на пустынную смотровую площадку, нависающую над океаном. Он глушит мотор, и внезапно наступает оглушительная тишина, нарушаемая лишь мерным рокотом волн да биением двух сердец, ещё не успокоившихся после скорости. — Прогуляемся? — его голос звучит непривычно тихо, почти задушевно. Парень выходит из машины, и его силуэт на фоне ночного неба кажется огромным и немного таинственным. Я следую за ним. Прохладный влажный воздух бьёт в лицо, заставляя меня вздрогнуть. Рэйф прижимается к ограждению, достаёт из внутреннего кармана пачку сигарет и зажигалку. Щелчок зажигалки разрывает тишину, и на мгновение вспышка огня озаряет его лицо. Резкие, идеальные черты — высокие скулы, упрямый подбородок, губы, сложенные в полуулыбке. Огонь отражается в его глазах, и в них читается какая-то глубокая, невысказанная мысль. Он закуривает, и первый клуб дыма растворяется в прохладном ночном воздухе. Я смотрю на него и не могу отвести взгляд. В нём есть какая-то притягательность, которую не скрыть ни под какой грубостью. — Так почему вы всё-таки переехали? — он вдруг спрашивает, глядя куда-то в сторону океана. — Должно быть, скучно до чёртиков после столицы Испании. Я подхожу ближе, опираюсь на перила рядом с ним. Наши плечи почти соприкасаются. — Решение отца, — пожимаю я плечами. — Деловое предложение твоего отца показалось ему слишком интересным, чтобы отказаться. Рэйф фыркает, выпуская струйку дыма. — А, да. Великое слияние. Карингтоны и Кэмероны, — он поворачивает ко мне голову, и его взгляд становится колким, изучающим. — Они что, действительно надеются, что мы поженимся и произведём на свет идеальных наследников для их бизнес-империи? В его голосе сквозит язвительность, но и доля любопытства тоже. — Похоже на то, — мои губы растягиваются в холодной улыбке. — Думаю, отец уже присматривает нам участок для строительства семейного гнёздышка. С видом на океан, разумеется. — Боже, как романтично, — парень качает головой, но я вижу, как напряглись его пальцы, сжимающие сигарету. Ему не всё равно. — А ты что? Готова стать моей прекрасной невестой ради папиных денег? Его тон вызывающий, но в нём скрыт настоящий вопрос. — О, Рэйф, — мой голос звучит сладко и ядовито. — Я не становлюсь чьей-то. Я могу только позволить кому-то быть рядом. Ненадолго. Я внезапно выхватываю сигарету у него из руки. Наши пальцы соприкасаются — его шероховатые, тёплые, мои — ухоженные, холодные. Я медленно, не сводя с него глаз, подношу сигарету к губам и делаю глубокую, томную затяжку. Дым обжигает лёгкие, горький и пьянящий. Я задерживаю его на секунду, а затем выпускаю прямо в лицо Рэйфу, тонкой и дразнящей струйкой. Его глаза сужаются. В них вспыхивает не злость, а дикий, необузданный восторг. Ему нравится моя дерзость. Нравится до дрожи. — Чёрт возьми, Карла, — он хрипло смеётся, и в его голосе слышится восхищение, которое он даже не пытается скрыть. — Иди сюда. — вдруг говорит он, и его голос низкий, властный, почти не терпящий возражений.

The Neighbourhood - A Little Death

(музыка для атмосферы, ставим на повтор)

Он не ждёт, пока я подойду. Он сам делает шаг вперёд, его руки обхватывают мою талию и он притягивает меня к себе резким, уверенным движением. Я оказываюсь в его объятиях, наши тела разделяет лишь тонкий шёлк моего платья и ткань его футболки. Я чувствую тепло его кожи, напряжение в его мышцах, каждый его вдох и выдох. И где-то на задворках сознания мелькает холодная, отрезвляющая мысль: он нарушил условие. Уже дважды. Первый раз — в машине, когда его рука скользнула по моему колену. Одно мимолётное прикосновение, которое можно было бы списать на случайность, на тесноту салона, на что угодно. Но я знала, что это не случайность. Это был тест. Проба. Он проверял, как далеко я позволю ему зайти, и я позволила. Промолчала. Сделала вид, что не заметила, хотя моя кожа горела в том месте ещё несколько минут после того, как его палец исчез. А теперь — второй раз. Его руки на моей талии. Не намёк, не случайность, не проба. Полноценное, уверенное, хозяйское прикосновение. Он притянул меня к себе так, будто имеет на это право. Будто я — его. Будто все мои условия, все мои предупреждения, весь мой холодный, отточенный сарказм ничего не значат перед этим простым, животным желанием чувствовать меня рядом. Я могла бы остановить его. Могла бы упереться ладонями в его грудь, оттолкнуть, отступить на шаг, напомнить ему о правилах, которые он сам принял. Могла бы сказать с той самой ледяной интонацией, которая всегда заставляет его челюсть сжиматься, а глаза темнеть от раздражения: «Ты нарушаешь условие, Кэмерон. Руки прочь». И он бы убрал их. Я знаю, что убрал бы. Потому что он хочет меня, но ещё больше он хочет, чтобы я хотела его в ответ. А для этого ему нужно, чтобы я осталась и не ушла. Чтобы я продолжала смотреть на него этим своим взглядом — полупрезрительным, полузаинтересованным. Но я не останавливаю его. Я позволяю его пальцам впиваться в шёлк. Позволяю его дыханию смешиваться с моим. Позволяю этому моменту длиться — секунду, две, три, хотя каждая из них отдаётся где-то в солнечном сплетении глухим, тревожным ударом. И теперь, здесь, на этой смотровой площадке, под этим небом, полным равнодушных звёзд, я вдруг понимаю то, от чего мне хочется отшатнуться. Я не знаю, как далеко я готова зайти. Если он наклонится сейчас и коснётся губами моей шеи — я отстранюсь или запрокину голову? Если его пальцы скользнут по моей спине, по тому самому вырезу, я отдёрну его руку или прижмусь ближе? Если он прошепчет что-то грязное, пошлое, невозможное, как он делал это до этого, я отвечу колкостью или замолчу, позволяя словам осесть на коже? Я не знаю. И это незнание — как пропасть, которая раскинулась под ногами. Потому что я всегда знала. Всегда просчитывала на десять шагов вперёд. Всегда держала всё под контролем — свою жизнь, свои реакции, свои чувства. А сейчас я стою в его объятиях, и единственное, в чём я уверена — это то, что моё сердце бьётся слишком быстро. Что его пальцы на моей талии кажутся правильными. И что я не хочу, чтобы он убирал их. Мы замираем. Нос к носу. Его дыхание смешивается с моим, пахнет дымом и мятной жвачкой. Его руки лежат на моей талии, прижимая меня к нему. Моя рука с тлеющей сигаретой безвольно опущена вдоль тела. Он смотрит на меня. Его взгляд тяжёлый, горящий, полный такого необузданного желания, что воздух между нами электризуется. Он смотрит на мои губы, которых только что касался фильтр его сигареты, и в его взгляде читается вопрос, вызов и обещание одновременно. Мы просто стоим так, среди ночи. Два эгоистичных, испорченных, идеально подходящих друг другу человека, пойманные в ловушку взаимного влечения, которое сильнее всех их планов и всех предубеждений. И в этой тишине громче любых слов звучит наше учащённое дыхание. Мы застыли в объятиях, как два бойца на ринге между раундами — дыхание спёрто, тела напряжены, а в воздухе висит невысказанная угроза и обещание. Я чувствую каждый его мускул под тонкой тканью футболки, твёрдую планку пресса, тепло его ладоней на моей талии. Его пальцы слегка сжимают шёлк моего платья, и по моей коже бегут мурашки. В его глазах — настоящая буря. Желание, граничащее с яростью. Он хочет притянуть меня ещё ближе, хочет наклониться и поймать мои губы своими. Он может это сделать, у него хватит смелости. Но он не двигается, потому что знает — это будет его поражение. Я не та девушка, которую можно взять силой. Я та, которую нужно заставить захотеть этого. А он, со всем своим эго, не готов рискнуть и получить отказ. Не сейчас. Ирония ситуации невероятна. Наши отцы где-то там, в своих кабинетах из красного дерева, строят планы о династическом браке, о слиянии империй. А мы здесь, на краю земли, два циничных подростка, которые прекрасно понимают: нам никогда не быть вместе. Он — бабник, который любит только себя и свою свободу. Я — стерва, которая не потерпит второго места в чьей-то жизни. Мы идеально подходим друг другу, чтобы уничтожить.

(выключаем музыку)

— О чём думаешь, Кэмерон? — нарушаю я тишину, мой голос звучит немного хрипло от дыма и напряжения. Мои пальцы, всё ещё держащие его сигарету, поднимаются, и я снова затягиваюсь, не отрывая от него взгляда. Это мой щит, моё оружие, моя маленькая демонстрация контроля. Он усмехается, и его губы, такие соблазнительные и такие язвительные, искривляются. — Думаю о том, как чертовски хорошо ты выглядишь в моих объятиях, — его руки на моей талии слегка разжимаются, но не отпускают. Его большие пальцы начинают совершать лёгкие, почти незаметные круговые движения по шёлку, и это прикосновение сводит с ума. — И о том, как бы я хотел видеть тебя в них всегда. — Мечтать не вредно, — парирую я. — Но вернёмся к реальности. Твои планы на жизнь велики, как я слышала? Или ты просто собираешься целыми днями гонять на своей тачке и разбивать сердца наивных девчонок? Его глаза сужаются. Ему нравится, когда я его провоцирую. Нравится этот вызов. — А что? Тебя волнует моё будущее, Маркиза? — он наклоняется чуть ближе, его дыхание согревает мою щёку. — Уже примеряешь роль миссис Кэмерон? — Скорее роль того, кто будет смеяться последним, когда твой отец отрежет тебя от наследства за твои выходки. — огрызаюсь я, но в моём тоне нет злобы. Это игра. Наш танец. — Он может пытаться. Но я сам сделаю себе состояние. Уже делаю. — В его глазах вспыхивает амбициозный огонёк, который он обычно прячет под маской пофигиста. — Я не так прост, как ты думаешь, Карла. Меня это, к моему удивлению, заинтересовывает. Так вот ты какой, Рэйф Кэмерон. Не просто богатый мажор. — А родительская идея? — не сдаюсь я. — Великое объединение? Ты действительно собираешься плясать под их дудку? Его ухмылка мгновенно сходит с лица. Его взгляд становится тяжёлым, изучающим. — Я ни под чью дудку не пляшу, — говорит он тихо, но с железной интонацией. Его пальцы перестают двигаться, он просто держит меня, фиксирует в пространстве перед собой. — И ты — нет. Это ясно даже им. — он делает паузу, и его глаза пробегают по моему лицу, как будто ища подтверждения своим словам. — Они просто пытаются приручить нас. Посадить в золотую клетку вместе, чтобы мы меньше парили им мозг. Но мы же с тобой не ручные, правда? — Золотые клетки... скучно, — говорю я, бросая окурок на асфальт и затушивая его каблуком. — Мне больше нравятся игровые площадки. Его взгляд снова вспыхивает тем самым опасным огнём. Его рука скользит с моей талии на спину, прижимает меня ещё чуть ближе. Так, что наши бёдра почти соприкасаются. — Тогда, может, закончим эту экскурсию по набережной и найдём себе более интересную площадку? — его голос — низкий, соблазняющий шёпот, который обещает всё и ничего сразу. Он снова предлагает. И снова ждёт моего отказа. Ждёт игры. Потому что для таких, как мы, игра — это всё, что у нас есть. Его слова висят в воздухе между нами — густые, обволакивающие, полные намёка и дерзкого вызова. Ночь вокруг кажется ещё тише, лишь далёкий ропот волн и наше синхронное дыхание нарушают эту напряжённую тишину. Его рука на моей спине — тяжёлая, тёплая, властная. Она не просто лежит — она заявляет права. Я медленно поднимаю взгляд на Рэйфа. Луна выхватывает из полумрака его насмешливый рот, тень от густых ресниц, падающую на скулы. Он ждёт. Ждёт моего движения, моего слова, моего отказа. — Опять пытаешься затащить меня в постель, Кэмерон? — мой голос звучит низко, почти шёпотом, но каждый слог отточен, как лезвие. Я не отвожу глаз от его губ. — Это уже начинает походить на навязчивую идею. Его губы растягиваются в медленной, самоуверенной ухмылке. Он не отрицает. Он наслаждается этим. — А ты опять пытаешься отказать, Карингтон, — парирует он, и его большой палец через тонкий шёлк платья начинает рисовать на моей спине ленивые, развратные круги. Это прикосновение обжигает, словно раскалённая монета. — Это уже начинает походить на ритуал. Ты меня заманиваешь, я пытаюсь тебя добиться, ты делаешь вид, что не хочешь... Мы могли бы сэкономить время. — Скучно, — выдыхаю я, и моё дыхание смешивается с его. — Ты сразу получишь то, что хочешь, и потеряешь ко мне всякий интерес. А мне ещё нужно кого-то мучить по вечерам. Он издаёт низкий, хриплый смешок, и его грудь вибрирует так близко от меня. — О, поверь, с тобой скучно не будет никогда, — его голос становится тише, интимнее. Он наклоняется так, что его губы оказываются в сантиметре от моего уха. Его дыхание горячим влажным шёпотом скользит по моей коже. — Я придумаю, как развлечься. Мы могли бы... нарушать правила вместе. Шокировать всех этих скучных богатых ублюдков. Ты же это любишь. Его слова — это яд, и он знает, как их преподнести. Они падают прямо в самое нутро, будоража самые тёмные, самые запретные уголки моей души. — Ты предлагаешь мне стать твоим партнёром по преступлениям? — я откидываю голову, подставляя шею прохладному ночному воздуху, но не отдаляюсь от него. Наоборот, моя рука, до этого безвольно висевшая вдоль тела, поднимается и ложится ему на грудь. Через тонкую ткань футболки я чувствую жар его кожи и учащённый, ровный стук сердца. Оно бьётся так же быстро, как моё. — А что я получу с этого, кроме испорченной репутации? — Со мной — всё, что захочешь, — он не отрывает взгляда от моей шеи, его глаза темны, как сама ночь. — Скучать не придётся, обещаю. Я знаю все самые тёмные места этого острова. Все самые дикие вечеринки. Самых интересных людей. — Довольно самоуверенно, — замечаю я, позволяя кончикам ногтей слегка впиться в его упругую грудную мышцу. Он замирает под моим прикосновением, и я чувствую, как по его телу пробегает лёгкая дрожь. Ему нравится, что я касаюсь его. — А если я захочу чего-то, чего ты не сможешь дать? Он наконец отрывает взгляд от моей шеи и смотрит мне прямо в глаза. В его взгляде — неподдельная, азартная искра. — Попробуй. Я дам тебе это. Всё, что угодно. Лишь бы посмотреть, что ты сделаешь дальше. Его вызов висит в воздухе между нами — густой, пьянящий, как самый крепкий наркотик. Его глаза горят тёмным огнём, в котором смешались азарт и та самая дикая, необузданная свобода, которую он олицетворяет. Я держу паузу, позволяя напряжению нарастать. Позволяя ему гадать. Позволяя ночи впитать в себя наши желания. Мы замираем в этом тихом противоборстве. Два эго, два желания. Два человека, которые слишком похожи, чтобы устоять друг перед другом, и слишком разрушительны, чтобы быть вместе. Воздух трещит от непроизнесённых слов и нереализованных фантазий. — Осторожнее с такими обещаниями, — произношу я. — Вдруг я захочу твою гордость на серебряном блюдце? Она, знаешь ли, занимает много места, но я уверена, что смогу найти для неё подходящую полку. Он издаёт короткий, хриплый смешок, и его пальцы на моей талии сжимаются чуть крепче. Не больно, а предупреждающе. Я чувствую каждый его палец по отдельности: большой — на изгибе бедра, указательный — на линии рёбер, остальные — расставлены так, будто он уже считает меня своей территорией. — Ты сначала попробуй, — отвечает он, и его голос садится до шёпота. — А потом посмотрим, кто чью гордость будет коллекционировать. — Твоя уверенность, Кэмерон, — я позволяю себе лёгкий, почти неуловимый вздох. — Она должна меня раздражать. Но вместо этого... — я делаю паузу, ровно настолько, чтобы его зрачки расширились, а дыхание сбилось на полсекунды. — Вместо этого я думаю о том, что, возможно, именно эта твоя черта будет самой забавной, когда ты проиграешь. Он смотрит на меня, и я вижу, как в его глазах борется раздражение с восхищением. Как его губы, только что растянутые в усмешке, чуть приоткрываются, обнажая ровный ряд зубов. Я смотрю на его рот. На то, как лунный свет касается нижней губы — более полной, чем верхняя, с той лёгкой, почти неуловимой припухлостью, которая выдаёт привычку прикусывать её, когда он сосредоточен. Или когда он хочет кого-то. И в этот момент я понимаю, что он тоже смотрит на мои губы. Он смотрит на них так, будто они — последняя капля воды в пустыне, которую он пересекает уже много дней. — Твои слова всегда такие острые, — говорит он, и его голос звучит чуть хрипло и более напряжённо, чем он, вероятно, хотел бы показать. — Ты хоть когда-нибудь говоришь то, что чувствуешь на самом деле? — Я всегда говорю то, что чувствую, — отвечаю я. — Просто ты не всегда понимаешь, что именно чувствуешь сам от моих слов. Его глаза сужаются. Он хочет возразить — я вижу это по тому, как напряглась его челюсть. Но он молчит. Вместо слов его пальцы на моей талии совершают короткое, почти судорожное движение — притягивают меня ещё ближе, так что между нашими телами не остаётся и миллиметра пространства. Я чувствую его тепло. Чувствую, как его грудная клетка поднимается и опускается в такт дыханию. И тут он задаёт вопрос, который разбивает напряжение, как брошенный в стекло камень. — Не замёрзла? Ветер с океана и правда прохладный — он пробирается под шёлк моего платья, касается обнажённой спины, заставляет кожу покрываться мурашками. Но я не чувствую холода. Я вообще ничего не чувствую, кроме его рук на моей талии и его дыхания на моём лице. «В твоих-то руках? Конечно нет» — проносится у меня в голове. И это чистая правда. Он прижимает меня к себе, и жар его тела — тот самый, который я ощущала даже на расстоянии, сейчас обволакивает меня, как вторая кожа. Мне тепло. Мне слишком тепло, до дрожи. До того странного, предательского жара, который разливается где-то в низу живота и поднимается выше, к груди, горлу и щекам. — Нет, — отвечаю я вслух. — Здесь довольно... жарко. Рэйф смотрит на меня так, будто прекрасно понимает, о каком именно жаре я говорю. Его губы растягиваются в улыбке. Я больше ничего не говорю, просто смотрю на него. И он принимает это как согласие. Мы возвращаемся к машине. Его ладонь ложится на мою поясницу — жест одновременно направляющий и собственнический, и я позволяю ему это. Ночь вокруг нас — глубокая, бархатная, полная звуков, которые становятся слышны только когда замолкают люди: стрекот цикад где-то в кустах, шелест ветра в кронах пальм, мерное дыхание океана, который ни на секунду не затихает. «Porsche» встречает нас приглушённым блеском лакированных бортов в лунном свете. Рэйф открывает передо мной пассажирскую дверь, на этот раз сам — без той показной небрежности, с которой он отпихнул её изнутри, когда забирал меня от дома. Я опускаюсь на кожаное сиденье, и холодная обивка на мгновение остужает разгорячённую кожу. Он садится за руль, и первое, что делает — нажимает кнопку. Откидной верх с тихим, почти бесшумным жужжанием закрывается над нами, отсекая ветер. Салон становится тихим и почти интимным. Воздух здесь пахнет кожей, его одеколоном, и чем-то ещё — тем самым запахом скорости и риска, который я уже начинаю ассоциировать с ним одним. — Поехали на пляж? — спрашивает он. — Там сейчас тихо, никого нет в такое время. Можем погулять, можем просто посидеть в машине. Как хочешь. — Поехали. — говорю я. Мой голос звучит ровно, хотя внутри всё ещё что-то вибрирует — послевкусие разговора на смотровой площадке, тех прикосновений, того напряжения, которое так и не нашло разрядки. Он заводит мотор и автомобиль оживает с низким, утробным рокотом. В салоне тихо — только приглушённый шум мотора и едва слышная музыка, которую он не стал делать громче. Я смотрю в окно на проплывающие мимо пальмы, на тёмные виллы, спящие за высокими заборами, на редкие фонари, которые выхватывают из темноты куски белых стен и цветущих бугенвиллей. Остров спит. Весь этот мир — мир Акул, мир богатства и порока, мир золотой молодёжи, которая днём лежит у бассейнов, а ночью жжёт себя на вечеринках, сейчас кажется замершим, притихшим, почти нереальным. Машина замедляется, и я понимаю, что мы приехали. Пляж. Не тот, где я была с Топпером на рассвете, а другой — более дикий, более уединённый. Огромная полоса песка, уходящая в темноту, и океан, который дышит где-то совсем рядом. Рэйф глушит мотор. Тишина обрушивается на нас — полная, почти звенящая, нарушаемая только мерным рокотом волн где-то внизу. Парень поворачивается ко мне и вдруг тянется назад, к заднему сиденью. Я слышу, как он роется там, и через секунду из темноты появляется кофта. Он протягивает её мне. — Держи. Там ветер с океана, холодно будет. Я беру её из его рук — ткань мягкая, толстая, пахнущая им. Простая серая кофта на молнии, из тех, что носят не ради стиля, а ради тепла и комфорта. Я надеваю её поверх платья, застёгиваю молнию до самого горла, и оказываюсь полностью окутана его запахом. Древесный одеколон и табак. Что-то тёплое, что бывает только когда вещь долго носил кто-то другой. Кто-то, чья кожа оставила на ткани невидимый, но стойкий след. Она слишком велика для меня, рукава свисают, закрывая ладони, и я чувствую себя странно — защищённой и уязвимой одновременно. — Спасибо. — говорю я. Это слово звучит неожиданно искренне даже для меня самой. Рэйф кивает и выходит из машины. Я слышу, как открывается багажник, и через минуту он появляется с моей стороны с небольшим пледом в руках. Он открывает мне дверь, и я выхожу в ночь. Воздух здесь другой. Солёный, влажный, он оседает на коже тонкой, невидимой плёнкой, от которой волосы начинают виться сильнее, а ресницы кажутся тяжелее. Ветер с океана действительно холодный — он треплет мои волосы, забирается под кофту, холодит разгорячённую кожу. Но мне тепло. Тепло от его кофты. От его присутствия рядом. Мы идём по песку нашей обычной походкой — медленной, размеренной, в такт волнам. Рэйф ступает тяжело, уверенно, оставляя за собой глубокие следы. Мои шаги легче, осторожнее. Каблуки тонут в песке, и я снимаю туфли, неся их в руке. Он выбирает место почти у самой воды — там, где песок становится влажным и плотным, а волны набегают на берег в нескольких метрах от нас. В лунном свете океан кажется жидким серебром — он мерцает, переливается, дышит, как огромное, бесконечно спокойное существо. Он расстилает плед прямо на песке. Ткань ложится ровно, приглашая нас сесть. Я опускаюсь на плед, подобрав ноги под себя. Песок под тонкой тканью всё ещё хранит дневное тепло, и это ощущение — прохладный ветер сверху и тёплый песок снизу — создаёт странный, почти сюрреалистический контраст. Рэйф садится рядом — не вплотную, но достаточно близко, чтобы я чувствовала тепло его тела. Ночной пляж прекрасен. Волны накатывают на берег одна за другой, и каждая оставляет после себя белую, светящуюся в темноте пену, которая исчезает через несколько секунд, впитываясь в песок с тихим, почти неслышным шипением. Звук плеска ритмичный, успокаивающий, он похож на сердцебиение самой земли. На небе россыпь звёзд, таких ярких и близких, что, кажется, можно протянуть руку и коснуться их кончиками пальцев. Луна висит над горизонтом — огромная, серебряная, она чертит по воде дрожащую дорожку, уходящую в бесконечность. — Здесь красиво. — говорю я, и мой голос звучит тихо, почти благоговейно. Рэйф поворачивает голову и смотрит на меня. В лунном свете его лицо кажется вырезанным из мрамора. Но глаза... его глаза сейчас другие. — Да. Красиво. — отвечает он, но смотрит при этом совсем не на океан. На меня. Я чувствую это раньше, чем осознаю разумом. Этот взгляд тяжелее океанского бриза и ощутимее, чем песок под тонкой тканью пледа. Рэйф смотрит на меня не так, как смотрят на пейзаж — с рассеянным восхищением, с отстранённым любованием, с той лёгкой, ни к чему не обязывающей нежностью, которую дарят закатам, звёздам и волнам. Он смотрит на меня так, как смотрят на то, что хотят запомнить. На то, что боятся потерять, ещё не успев обрести. На то, что уже принадлежит им — по крайней мере, в их собственном воображении. Я не выдерживаю. Отвожу взгляд первой, потому что слишком сильна, чтобы позволить ему увидеть то, что прячется в моих глазах. Отражение его собственного голода. Искру ответного желания, которую я так тщательно гашу. Мои глаза устремляются к горизонту. Туда, где океан сливается с небом в одну сплошную, непроглядную черноту, прошитую лунной дорожкой. Волны набегают на берег одна за другой, ритмично и равнодушно. Они не знают, что мы здесь. Им всё равно, кто на них смотрит. В этом есть что-то успокаивающее. — Расскажи мне о своём отце, — произношу я, всё ещё глядя на воду. Мой голос звучит ровно, но я знаю, что вопрос острый. Я бросаю его не чтобы ранить, а чтобы понять. Чтобы увидеть, как он отреагирует. Рэйф молчит так долго, что я начинаю думать, что он вообще не ответит. Что встанет, отряхнёт песок с ног и скажет что-то вроде «пойдём, поздно уже». Вместо этого я слышу, как он делает глубокий, тяжёлый вдох — такой, каким дышат перед прыжком в ледяную воду. — Мой отец, — произносит он наконец. — Это человек, который считает, что любовь измеряется в цифрах, прибыли и активах. В том, насколько ты полезен для дела. Я поворачиваю голову и смотрю на него. Его лицо сейчас — маска. Но маска не та, которую он носит на вечеринках — нахальная, самоуверенная и вызывающая. Эта маска другая — замкнутая, почти суровая. Я вижу, как напряжены его плечи, как его пальцы, лежащие на колене, сжаты в кулак. — Он бьёт тебя? — спрашиваю я тихо. Он поворачивается ко мне и в его глазах горит вспышка удивления. Как будто никто никогда не задавал ему этот вопрос так прямо. Как будто все вокруг предпочитали делать вид, что в семье Кэмерон всё идеально — идеальный дом, идеальный бизнес, идеальные дети. — Бывало, — отвечает он коротко. — Сейчас он больше давит психологически. Это почти хуже. — Почти? — Да. Потому что синяки заживают быстрее, чем... — он не договаривает, проводит рукой по волосам, и я вижу, как напряжены его пальцы. — Неважно. Он замолкает. Я жду. Я умею ждать — это один из первых уроков, которые преподал мне отец, когда я ещё была достаточно маленькой, чтобы верить, что мир можно переделать под себя. — Я хочу, чтобы он мной гордился, — произносит он вдруг, и эти слова звучат так, будто он вырывает их из себя с мясом. — Не просто видел во мне наследника, которого можно контролировать, а гордился. По-настоящему, как отец. Он делает паузу и его пальцы на колене сжимаются ещё крепче. Костяшки белеют в лунном свете. — Я хочу продолжить его бизнес, — говорит он, и в его голосе звучит что-то, чего я раньше никогда не слышала. — «Cameron Development» — это не просто компания. Это то, что он построил с нуля. То, ради чего он работал каждый день, пока я рос. И я хочу быть частью этого. Хочу однажды встать рядом с ним, посмотреть ему в глаза и сказать: «Я справился. Я сделал всё, что ты от меня ждал и даже больше. Я достоин». Он замолкает. В этой паузе — всё, что он не говорит. Вся тяжесть отцовских ожиданий, которая давит на его плечи с самого детства. Вся горечь от того, что, сколько бы он ни старался, этого всегда недостаточно. — И что тебе мешает? — спрашиваю я. Он смеётся — коротко, резко, без тени веселья. — Я, — отвечает он. — Мой характер и мои выходки. Моя неспособность держать себя в руках, когда что-то идёт не по плану. Я срываюсь постоянно. На отце, на Саре, на всех вокруг. Ты сама видела. Я могу быть... неуправляемым. Я молчу. Отрицать это было бы глупо. — Уорд смотрит на меня и видит не наследника, а проблему, которую нужно решить, — продолжает он и его голос становится тише. — Он не верит, что я справлюсь. Он думает, что я слишком импульсивный и злой, чтобы вести дела. И он, возможно, прав. — И поэтому он тебя ломает, — говорю я. — Чтобы переделать. Чтобы вылепить из тебя ту версию, которую он хочет видеть. Рэйф поднимает на меня глаза. Это взгляд человека, который только что осознал: кто-то другой видит то же, что и он сам. Кто-то другой понимает. — Да, — говорит он. — Именно так. Он отводит взгляд и смотрит на океан. — Знаешь, что самое дерьмовое? — спрашивает он после паузы. — Я всё равно хочу этот бизнес. Я хочу доказать ему, что я способен. Не чтобы быть его копией, а чтобы показать, что я могу вести дела по-своему, что мой способ тоже работает. Что я не просто его проблемный сын, который только и умеет, что устраивать драки и трахать всё, что движется. Он замолкает и я понимаю: разговор окончен. Он сказал больше, чем планировал. Больше, чем позволял себе когда-либо. И теперь ему нужно спрятаться и сменить тему. — А что насчёт тебя? — спрашивает он и его голос снова меняется. Становится легче, почти игривым. — Расскажи мне о своей личной жизни в Мадриде. У такой девушки, как ты, наверняка был целый список ухажёров. Я издаю короткий, сухой смешок. Типичный Рэйф. Только что он был на грани откровения, и вот уже прячется за этим своим вечным флиртом. — Список ухажёров, говоришь? — я позволяю себе лёгкую, едва заметную усмешку. — Ну, если считать тех, кто пытался пригласить меня на свидание и получил отказ, то да, список был длинный. Но если говорить о чём-то серьёзном... — я делаю паузу, и он замирает, ожидая. — У меня был один парень. Мы были вместе два года. — Два года? — переспрашивает он и я вижу, как его брови ползут вверх. — Это... дохрена. Серьёзно, два года? — Два года, — подтверждаю я. — Его зовут Поло. Его родители владеют сетью галерей. Мы были... — я замолкаю, подбирая слово. — Идеальной парой. Красивые, богатые, из хороших семей. Все говорили, что мы созданы друг для друга. Он любил меня и смотрел на меня так, будто я — лучшее, что случилось в его жизни. И, наверное, так и было. — Но? — он слышит это «но» в моём голосе раньше, чем я его произношу. — Звучит так, будто ты не была счастлива. — Потому что я не была, — отвечаю я просто. — С ним всё было правильно. Слишком правильно. Он смотрит на меня, и в его глазах есть что-то похожее на узнавание. Как будто он понимает это чувство лучше, чем кто-либо другой. Как будто он сам жил в этом «слишком правильно» всю свою жизнь и задыхался от него так же, как задыхалась я. — И ты его бросила. — говорит он. — Да. Но я знала, что поступаю правильно. Я не любила его, и продолжать притворяться было бы жестоко по отношению к нам обоим. Рэйф молчит. Я чувствую его взгляд на своём лице — он изучает меня, как изучают сложную головоломку, к которой наконец-то подобрали ключ. — А до него были парни? — спрашивает он. — И после? — Нет, — отвечаю я. — Поло был моим первым во всех смыслах. Я не из тех, кто прыгает из постели в постель, Кэмерон. Разочарую тебя, наверное, но твои фантазии обо мне как о распутной испанской принцессе — это всего лишь фантазии. Он смотрит на меня и я вижу, как его брови ползут вверх. Он удивлён. Искренне, неподдельно удивлён. — Два года с одним парнем... — произносит он медленно, будто пробует эти слова на вкус. — Тебя это шокирует? — Немного, — признаётся он. — Ты выглядишь так, будто... — он замолкает, подбирая слова. — Будто могла бы иметь любого. И ты хочешь сказать, что за всё это время не было ни одной интрижки? — Нет. — подтверждаю я. Он качает головой и на его губах появляется улыбка. — Чёрт, Маркиза, — говорит он. — Знаешь, что я сейчас думаю? — Дай угадаю. Что-то пошлое? — Нет, — он смотрит мне прямо в глаза и его голос звучит серьёзно. — Я думаю, что ты, наверное, самая порядочная девушка из всех, кого я встречал. Это... неожиданно. И, блять, очень идёт тебе. Я издаю короткий, едва слышный смешок. — Ну, о тебе этого не скажешь, — парирую я. — Дэйзи просветила меня насчёт твоего... послужного списка. Он не злится, не отшучивается. Вместо этого он откидывается назад, опираясь на локти, и смотрит на звёзды. Лунный свет ложится на его лицо, смягчая резкие черты, делая его ещё красивее. — Дэйзи много чего знает, — произносит он наконец. — И много чего болтает. Но да, она права. У меня было много девушек. — Зачем ты это делаешь? — спрашиваю я и мой голос звучит спокойно, хотя внутри что-то сжимается от его честности. — Зачем тебе все эти одноразовые связи? — Это способ унять мысли. Забить голову чем-то другим. Когда я один, когда тишина... — он не договаривает, но я понимаю. Тишина для него — это когда возвращаются демоны. Когда голос отца снова начинает звучать в голове. Когда все страхи, вся боль, вся ярость, которую он так тщательно прячет за пошлыми шутками и дерзкими выходками, поднимаются на поверхность. — Секс помогает. На время. Это как... выключить себя. Перестать думать, просто чувствовать. Я смотрю на него и внутри меня что-то медленно, болезненно сжимается. Я понимаю это чувство. Понимаю, каково это — хотеть сбежать от собственных мыслей. Но у меня есть другие способы: контроль, расчёт, холодная отстранённость. У него — только это. — И знаешь что? — продолжает он, снова поворачиваясь ко мне. — Я всегда предохраняюсь. У меня ни разу не было незащищённого секса. Ни с кем. Теперь моя очередь удивляться. Я чувствую, как мои собственные брови ползут вверх и не пытаюсь это скрыть. — Серьёзно? — Серьёзно, — он усмехается, и в его глазах появляется что-то похожее на гордость. — В этом вопросе я параноик. Никаких исключений. Я не хочу случайных последствий. Не хочу, чтобы какая-нибудь девчонка потом использовала это против меня. И не хочу... — он замолкает, и я вижу, как его челюсть сжимается. — Не хочу однажды проснуться и понять, что я стал отцом. Таким же, как мой собственный. Это, блять, худшее, что я могу себе представить. Я смотрю на него и моё удивление медленно трансформируется во что-то другое. Во что-то, похожее на уважение. Он думает о последствиях и контролирует хотя бы эту часть своей жизни, даже если всё остальное летит в бездну. Рэйф замечает моё выражение лица и его губы растягиваются в медленной, довольной усмешке. — Ты удивлена, — говорит он. — Я вижу. Ты думала, что я совсем конченый, а у меня, оказывается, есть принципы. — Я не думала, что ты конченый, — отвечаю я, и мой голос звучит тише, чем обычно. — Я считала, что ты не думаешь о последствиях. Но, похоже... — Похоже что? — он наклоняется ближе, и его глаза горят тем самым опасным огнём, который я уже успела выучить. — Похоже, ты умнее, чем кажешься, Кэмерон. — заканчиваю я. Уголок моих губ приподнимается в лёгкой усмешке. Он смеётся — коротко, хрипловато, и его дыхание касается моей щеки. — Осторожнее, Маркиза, — говорит он тихо. — Ещё немного и ты начнёшь говорить мне комплименты. — Не дождёшься. — Уже дождался. Только что. Я закатываю глаза и он смеётся снова. Ночь вокруг нас становится глубже, тише. Волны всё так же размеренно дышат, а звёзды всё так же равнодушно мерцают над головой. Но что-то изменилось в пространстве между нами. В том, как он смотрит на меня, а я не отвожу взгляд.