Порочная игра

Солнце за окном стоит высоко, заливая комнату тем ослепительным, почти безжалостным светом, который бывает только на этом острове. Весь день я провожу в ожидании. Это чувство — тягучее, вязкое, просыпается вместе со мной, едва я открываю глаза, и уже не отпускает до самого вечера. Мысль о том, что сегодня вечером я увижу его, бьётся где-то под рёбрами весь день. Не бабочками — это ощущение мне ещё не знакомо. Это другое. Глухое, тяжёлое, почти злое. Это похоже на предвкушение битвы, когда ты ещё не знаешь, кто победит, но уже готовишь оружие. Я не позволяю себе называть это волнением. Я просто... жду. И это ожидание выматывает меня гораздо больше, чем любые светские приёмы, которые я посещала в Мадриде. Больше, чем перелёт через океан. Больше, чем что-либо за последние несколько месяцев. В попытке занять себя я берусь за книгу — это какой-то детектив, который мама оставила на террасе пару дней назад. Я устраиваюсь в гамаке между пальмами и читаю. Мой мозг, обычно работающий с холодной, почти механической чёткостью, сегодня похож на испорченный радиоприёмник — он ловит только одну волну, и на этой волне звучит только одно: «сегодня, сегодня, сегодня». Я захлопываю книгу с глухим, разочарованным стуком и откладываю её в сторону. Потом я принимаюсь за уборку. Это совершенно бессмысленное занятие — у нас есть экономка, которая следит за порядком с той же неумолимой тщательностью, с какой отец следит за состоянием своих виноградников. В моей комнате всегда идеально чисто. Но мне нужно двигаться, нужно чем-то занять руки, потому что если я просто буду сидеть и смотреть на часы, я сойду с ума. Я перебираю книги на полках, расставляя их по цвету — от тёмных обложек к светлым. Потом передумываю и начинаю расставлять по алфавиту, называя про себя каждую фамилию автора, будто это заклинание, способное заглушить внутренний голос. Потом я просто бросаю это занятие на середине и сажусь на пол, чувствуя, как прохладная древесина остужает разгорячённую кожу бёдер. Экран телефона темнеет каждые несколько секунд, и каждый раз я нажимаю на него снова, проверяя, не пришло ли сообщение. Не пришло. Часы на дисплее показывают что-то около полудня, и я понимаю, что до вечера ещё целая вечность. Время течёт иначе, когда ты ждёшь. Оно растягивается, как резина, превращая минуты в часы, а часы — в маленькие, мучительные вечности, каждую из которых нужно прожить, перетерпеть и переждать. Чуть позже я спускаюсь вниз. Отец уже уехал — я слышала, как в десять утра хлопнула входная дверь и знакомый звук мотора растворился в шуме прибоя. Мама сидит в гостиной с чашкой кофе, и её светлые волосы, уложенные волнами, мерцают в лучах солнца. Перед ней на столике разложены эскизы этикеток для новой линейки вин — она работает, даже когда отдыхает. Я присаживаюсь рядом и мы болтаем о пустяках: о том, что нужно заказать новую мебель для террасы, о том, что островные цветы особенно буйные, о том, что отец, кажется, нашёл идеальный участок для нового виноградника. Я пока не рассказываю ей о сегодняшнем вечере. Не потому что это секрет, и не потому что я боюсь, что она не одобрит. Просто мне хочется, чтобы это было чем-то только моим. Хотя бы до тех пор, пока я сама не пойму, что это такое и стоит ли оно того, чтобы о нём говорить вслух. После обеда я иду к бассейну. Вода в нём переливается аквамарином — тем самым оттенком, который бывает только в дорогих бассейнах, выложенных итальянской мозаикой. Я плаваю полчаса, размашисто, сильно, пытаясь выбить из мышц это дурацкое, зудящее напряжение. Вода обнимает меня со всех сторон, прохладная и невесомая, и на несколько минут мне удаётся забыться — просто двигаться, дышать и чувствовать, как тело работает, а мышцы напрягаются и расслабляются в ритме, не имеющем ничего общего с ритмом ожидания. Но когда я вылезаю из бассейна и заворачиваюсь в полотенце, напряжение возвращается. Оно никуда не уходило, просто затаилось. И в момент, когда солнце только начинает клониться к закату, окрашивая небо в оттенки розового золота и бледного лавандового, а я сижу с мокрыми волосами, мне приходит сообщение. Телефон вибрирует в моей ладони, и я опускаю взгляд на экран. Рэйф: Маркиза, у меня плохие новости. Моё сердце делает один глухой, тяжёлый удар. Не от страха, не от разочарования — от того странного, почти мистического чувства, которое возникает, когда твои самые тайные, самые глубокие опасения вдруг обретают форму слов на экране. Я знала. Я знала с самого начала, что что-то пойдёт не так. Потому что в моей жизни всё всегда идёт по плану, кроме того, что связано с ним. Он — хаос, принявший человеческую форму. И хаос не подчиняется расписаниям. Несколько секунд я просто смотрю на эти слова, чувствуя, как внутри закипает раздражение. Не на него — на себя. За то, что я позволила себе ждать. За то, что я позволила себе надеяться, что всё пройдёт гладко. За то, что я сижу сейчас у бассейна и чувствую, как внутри что-то сжимается от одной мысли о том, что он отменит встречу. Я делаю глубокий вдох и печатаю ответ. Медленно, тщательно, вкладывая в каждое слово ту самую смесь сарказма, холода и лёгкой, почти незаметной иронии, которая стала моим главным оружием в наших бесконечных словесных дуэлях.

Я:

Ты вспомнил, что у тебя аллергия на свидания? Или решил, что я того не стою?

Ответ приходит почти мгновенно — так быстро, что я не успеваю даже отложить телефон. Рэйф: Ни то, ни другое, детка. Я бы скорее согласился отказаться от алкоголя, чем отменил наше свидание. Серьёзно. Это не мой каприз. И следом ещё одно сообщение. Рэйф: Отец насел. Ему срочно потребовалась помощь на яхте. Какая-то проверка двигателя, навигационной системы и ещё какой-то ерунды, которую он не доверяет никому, кроме меня. Если я откажусь, он будет пилить меня до следующего десятилетия. Ты же знаешь, какой он. Я перечитываю его сообщения трижды. Не потому что не понимаю, а потому что ищу в них то, чего обычно там нет. Искренность. И я нахожу её. В том, как он говорит об отце — без обычной бравады, без напускного презрения, а с какой-то усталой, почти смирившейся горечью. В том, что он вообще объясняется. Рэйф, который никогда ни перед кем не отчитывается, который делает что хочет и когда хочет, сейчас сидит где-то там, на яхте своего отца, и объясняет мне, почему он не может приехать.

Я:

Интересный поворот. Я думала, Уорд хочет, чтобы мы были вместе.

Рэйф: О, он хочет. Ещё как хочет. Просто ему нужно, чтобы это было по его расписанию, а не по моему. Классический Уорд. Контроль, контроль и ещё раз контроль. Иногда мне кажется, что он считает меня не сыном, а ещё одним активом в своём портфолио. Таким же, как яхта, дом и земля на северном склоне. Всем этим нужно управлять, всё это должно приносить прибыль, всё это должно работать по его правилам. И ты, кстати, в его глазах — очень ценный актив. Я смотрю на экран и впервые за всё время нашего знакомства в его словах проскальзывает не просто горечь, а откровение. Он не рисуется, не пытается произвести впечатление. Он даже не флиртует. Он просто говорит правду — ту самую, которую обычно прячет. И эта правда обезоруживает меня больше, чем любые его грязные комплименты.

Я:

Значит, ты бунтуешь против отца, а я — твой способ бунта. Звучит как начало психологического триллера.

Рэйф: Ты не способ бунта, Карла. Ты — моя слабость. Это другое. Я перечитываю это сообщение, и что-то внутри меня замирает. «Ты — моя слабость». Он никогда не говорил ничего подобного. Никогда не признавался в том, что кто-то может иметь над ним власть. И сейчас, читая эти слова на экране, я понимаю: он только что сказал больше, чем хотел, даже если он сам этого не осознаёт. Даже если спустя минуту он снова наденет свою маску и сделает вид, что ничего не было.

Я:

Твоя слабость? Это звучит почти романтично. Ты случайно не ударился головой о мачту, пока работал на яхте?

Рэйф: Нет. Просто здесь, на этой чёртовой яхте, у меня полно времени думать, пока работаю. И я думаю о тебе. Постоянно. Это отвлекает и раздражает. Но я не могу перестать. Так что ты делаешь со мной, Маркиза? Это какое-то колдовство? Ты ведьма? Поэтому ты так дружна с Дэйзи? Она научила тебя каким-то тёмным искусствам? Я улыбаюсь. Не той холодной, отточенной улыбкой, которую я показываю на светских мероприятиях, а другой — настоящей, почти нежной. Он пытается вернуться к привычной маске, пытается превратить серьёзный разговор в шутку, но я вижу его насквозь. Я всегда видела.

Я:

Может, и ведьма. Может, и колдовство. Но ты сам этого хотел. Ты с самого начала хотел именно этого — чтобы кто-то не поддавался и бросил тебе вызов. И вот я здесь. Не жалуйся теперь.

Немного подумав, я отправляю ещё одно сообщение.

Я:

И кстати, о твоём отце. Может, тебе стоит сказать ему, что ты идёшь на свидание со мной? Представь его лицо. Думаю, он бы отпустил тебя с яхты без лишних вопросов.

Рэйф: Ты недооцениваешь его способность контролировать. Он бы сказал: «Отлично, сын, но сначала закончи работу, а потом иди куда хочешь». И я бы всё равно торчал здесь до ночи. Но знаешь что? Может, это и к лучшему.

Я:

Ты только что сказал, что не можешь перестать думать обо мне, а теперь говоришь, что задержка — это к лучшему? У тебя раздвоение личности?

Рэйф: Просто я подумал: ночью — это даже лучше. Романтичнее. Никаких лишних глаз, никаких знакомых, которые будут потом судачить о том, что они видели нас вместе. Ночью есть только мы, темнота и тишина. И бесконечное количество возможностей. Я читаю эти слова, и по моей спине пробегает лёгкий, почти неуловимый холодок от предвкушения. Он прав. Ночью — это действительно лучше. Вечером нас могли бы увидеть — на этом острове, где каждый знает каждого и где новости разносятся быстрее, чем ветер с океана, это был бы ненужный риск. А я не люблю рисковать тем, что ещё не стало моим по-настоящему. Ночью мы будем только вдвоём. И эта мысль одновременно пугает и завораживает.

Я:

Хорошо, Кэмерон. Ты меня убедил. Но учти: если ты решишь, что ночью можно пренебрегать моими условиями, ты глубоко ошибаешься. Они действуют вне зависимости от времени суток.

Рэйф: Я помню твои условия. Никаких прикосновений без разрешения. Ты скажешь, если захочешь. Я буду ждать столько, сколько потребуется. Это и есть мой бунт против самого себя. Ты довольна? Я перечитываю последнее сообщение и внутри меня разливается что-то тёплое, почти болезненное в своей интенсивности. Он снова говорит больше, чем планировал. Он снова признаётся в том, что я имею над ним власть, даже не называя это властью. И это — самое честное, что он когда-либо говорил мне.

Я:

Довольна. Но не обольщайся — это только начало. Посмотрим, как ты справишься с ожиданием. Напиши мне, когда освободишься.

Рэйф: Я напишу. А теперь мне пора возвращаться к двигателю, пока отец не заметил, что я полчаса сижу в телефоне. До вечера. Думай обо мне.

Я:

Ты слишком много хочешь, Кэмерон. Но, так и быть, я подумаю. Только не зазнавайся.

Я блокирую экран и кладу телефон на колени. Солнце уже наполовину скрылось за горизонтом. Я сижу у бассейна, чувствуя, как вечерний бриз касается моих плеч, и думаю о том, что сегодня ночью всё изменится. Или не изменится — это зависит только от меня. Но впервые за долгое время я не чувствую себя полностью контролирующей ситуацию. Это пугает меня и завораживает. Заставляет сердце биться чаще — так, как оно не билось уже много месяцев, может быть, даже лет.

𓆝 𓆟 𓆞 𓆝 𓆟

Остаток вечера я провожу в каком-то странном, подвешенном состоянии — между напряжением и предвкушением, между желанием, чтобы время шло быстрее, и страхом перед тем, что оно идёт слишком быстро. Я принимаю душ, позволяя прохладной воде смыть с кожи соль, хлорку и остатки дневной жары. Потом я надеваю лёгкое домашнее платье и спускаюсь вниз, чтобы съесть что-то лёгкое, но кусок в горло не лезет. Я просто сижу за кухонным столом, глядя на тарелку с фруктами, и ковыряю вилкой кусочек папайи, не чувствуя вкуса. Мои мысли далеко — точнее, они заперты в той комнате, где мой телефон лежит на кровати, ожидая нового сообщения. А потом, ровно в десять вечера — с той пунктуальностью, которую я от него совершенно не ожидала, телефон вибрирует снова. Рэйф: Я свободен. Заеду за тобой через час. И спасибо, что согласилась. Я знаю, что это было непросто. Но я не заставлю тебя пожалеть. Я смотрю на эти слова, и где-то глубоко внутри, под слоями ледяной брони, что-то тихо, почти неслышно трескается. Он поблагодарил. Он сказал «спасибо». Слово, которое я не ожидала услышать от него никогда. Я кладу телефон на кровать и подхожу к гардеробу. Передо мной целая армия нарядов, каждый из которых способен произвести впечатление. Но сегодня мне нужно что-то особенное. Где-то в глубине дома часы бьют четверть одиннадцатого, и я начинаю выбирать. До встречи — меньше часа. И этот час пролетит быстрее, чем я думаю. Гораздо быстрее.

𓆝 𓆟 𓆞 𓆝 𓆟

Я стою перед зеркалом в полный рост, и моё отражение — это картина безупречной, холодной красоты. На мне короткое чёрное платье из тяжёлого шёлка, которое облегает мою фигуру, как вторая кожа. Спина платья открыта глубоким вырезом, обрамляющим мою главную тайну — татуировку на левой лопатке: изящный полумесяц, концы которого заострены, как кинжалы. Мои светлые волосы волнами спадают на плечи, пахнущие дорогим парфюмом с нотками кислой вишни. На лице — лёгкая дымка макияжа, подчёркивающая зелёные глаза и соблазнительную полноту губ, тронутых матовой помадой. Лёгкие, почти бесшумные шаги по мраморной лестнице, гулко разносятся в звенящей тишине дома. Внизу, в гостиной, приглушённый свет бра подсвечивает массивный камин и стены, уставленные книгами в кожаных переплётах. На диване у камина сидит моя мать. Рядом с ней отец, который изучает финансовый отчёт. — Карла, уже почти одиннадцать, — голос матери звучит тихо, похожим на шелест страниц. В нём нет осуждения, лишь глубокая, затаённая тревога. — Ты куда это собралась в такой час? Отец медленно откладывает папку с бумагами на резной столик. Его взгляд, острый и всевидящий, скользит по мне — с высоких каблуков-шпилек, делающих мои ноги бесконечно длинными, до распущенных волос. Он видит платье, уловимый блеск в моих глазах и мгновенно всё понимает. — На свидание, — говорю я, останавливаясь на последней ступеньке. Мой голос звенит в тишине, как удар хрустального колокольчика. — С Рэйфом. Он сейчас подъедет. Имя действует на родителей как заклинание. Губы отца расплывается в редкой, одобрительной улыбке. — Будь осторожна, — мама складывает журнал на коленях. Её взгляд становится острым, материнским. — Он опасный парень. Я смотрю на мать с лёгким, снисходительным сочувствием. Я чувствую, как за окном с низким, басовитым урчанием подъезжает и замирает мощный автомобиль. Моё сердце делает ликующий прыжок. — Она разберётся. — спокойно произносит отец. Мать тут же переводит на отца свой испепеляющий взгляд, ясно дающий понять, что она думает об идее нашего с Рэйфом союза. — Все парни опасны, мама. Просто одни — скучно опасны. Их бунт — это дешёвый браслет с черепом из магазина на главной улице. А другие... — я делаю многозначительную паузу, наслаждаясь моментом. — Другие — это настоящий ураган. И ты либо прячешься от него в подвале, либо идёшь танцевать у него на пути. Вернусь поздно. Я разворачиваюсь, и не дожидаясь ответа, скольжу к тяжёлой дубовой двери. Щелчок замка за моей спиной звучит как точка, поставленная в одном мире и открывающая вход в другой. Ночной воздух бьёт мне в лицо прохладой. И тут же меня обволакивает другой, доминирующий запах — смесь дорогого, дымного, сандалового одеколона, свежей кожи салона и едкого, горьковатого дыма от сигареты. Чёрный «Porsche» стоит у самого дома, как воплощение наглости и роскоши. Откидной верх убран, обнажая интерьер из чёрной кожи и полированного алюминия. Рэйф полулежит в кресле водителя, одна рука небрежно свешивается за дверцу, в пальцах тлеет сигарета. Он смотрит на меня, не двигаясь, и его взгляд — медленный, томный, изучающий, кажется почти осязаемым. Он одет в чёрную футболку, обтягивающую рельефный торс. Его волосы идеально уложены, челюсть гладко выбрита. Луна и подсветка приборной панели выхватывают его безупречные, дерзкие черты и губы, сложенные в вызывающую полуулыбку. Его глаза, тёмные и блестящие, как обсидиан, скользят по мне, от кончиков туфель до макушки, задерживаясь на изгибе талии. В его взгляде — откровенное, животное восхищение и вызов. — Ну что, крошка, — наконец произносит Рэйф. Его голос — низкий, бархатный, прорезающий ночную тишину, как нож. Он обволакивает, пленяет, цепляется за самое нутро. — Вырядилась, будто на похороны моей свободы. Готова к своему поражению? Парень делает последнюю затяжку и швыряет окурок на идеально подметённый асфальт. Он не выходит, чтобы открыть мне дверь, как какой-нибудь заучка. Вместо этого он изнутри машины одним резким, точным движением отпихивает пассажирскую дверь, и она с тихим шипением приоткрывается навстречу мне. Это жест с его стороны — не учтивость, а демонстрация власти. Он позволяет мне сесть в его пространство. Пока я подхожу, его взгляд снова задерживается на мне, и на секунду вся его напускная бравада куда-то улетучивается. — Ты выглядишь... сногсшибательно. — выдыхает он, и слова звучат немного хрипло, почти против его воли. В них нет лести или подобострастия. Это констатация факта, вырванная силой. Признание, добытое мной в бою. Комплимент от того, кто никогда никому не делает комплиментов.

The Weeknd, Swedish House Mafia - Moth To A Flame

(музыка для атмосферы, ставим на повтор)

Не дожидаясь моего ответа, Рэйф поворачивает ключ зажигания. Мотор «Porsche» просыпается с низким, яростным, нетерпеливым рыком, который вибрирует в самой груди. Звук разрывает благопристойную ночь элитного района на части, заявляя о своём праве на бесчинство. — Поехали, прокатимся, — говорит Рэйф, и его глаза в оранжевом свете приборной панели горят обещанием скорости, опасности и чистого, неподдельного адреналина. — Покажу тебе, кто в этом королевстве самый главный грешник. Рёв мотора сливается с басовитыми битами, льющимися из идеальной акустической системы машины. Рэйф ловко управляет машиной одной рукой, вторая лежит на рычаге — его пальцы отбивают ритм по полированной коже. Мы мчимся по ночным улицам, и ветер свистит в ушах. Остров проносится мимо нас смазанной кинолентой. Пальмы, особняки, редкие фонари — всё сливается в один сплошной поток золотого и чёрного. Рэйф выжимает газ до предела, и стрелка спидометра ползёт вправо, в зону, которую дорожные знаки категорически не одобряют. Я чувствую, как центробежная сила вжимает меня в кожаное сиденье на поворотах, и слышу, как шины пронзительно визжат, цепляясь за асфальт. Запах жжёной резины на секунду перебивает аромат его одеколона. Он входит в вираж по встречной полосе, чудом разминаясь с каким-то старым пикапом, и меня прошивает короткая, острая вспышка адреналина — не страха, а того особенного, пьянящего чувства, когда жизнь на секунду становится острее, ярче и реальнее. Я бросаю взгляд на его руки. Его пальцы лежат на руле уверенно, почти лениво, но я вижу, как мышцы предплечья напрягаются при каждом резком манёвре. Он не напряжён. Он собран. Как хищник, который точно знает, где пройдёт грань между риском и катастрофой, и намеренно танцует прямо по ней. Дорога сужается, уходя вверх, в серпантин, огибающий скалистый берег. С одной стороны — отвесная стена, поросшая диким виноградом и мхом. С другой — обрыв, за которым угадывается невидимый сейчас океан, чёрный и бескрайний, дышащий где-то внизу солёным ветром и глухим рокотом прибоя. Ограждения здесь чисто символические, и когда Рэйф на очередном повороте пускает машину в контролируемый занос, задние колёса срываются в скольжение, и нас разворачивает так, что на долю секунды я вижу прямо перед собой эту пустоту за краем дороги. Сердце пропускает удар — не от ужаса, а от чистейшего, концентрированного восторга. Я поворачиваю голову и смотрю на него. Его профиль подсвечен огнями приборной панели — челюсть, которую он чуть сжал от концентрации, разметавшиеся по лбу волосы, приоткрытые в лёгкой, почти незаметной улыбке губы. Он чувствует моё внимание и на секунду отрывает взгляд от дороги, чтобы встретиться со мной глазами. И в этой секунде между нами проскакивает что-то, чему нет названия. Понимание без слов. Азарт пополам с доверием. Я не боюсь. Я знаю, что он не разобьётся. Не сегодня. Не со мной. Он выравнивает машину одним плавным, почти небрежным движением, и мы вылетаем на прямую, где асфальт расстилается перед нами серебристой лентой под светом полной луны. Рэйф наконец позволяет себе расслабиться и убирает ногу с газа. Мотор продолжает урчать, сытый и довольный. Я откидываюсь на подголовник и чувствую, как ветер путает мои волосы, а сердце всё ещё грохочет где-то в висках, но не от страха. От уверенности. От странного, необъяснимого знания, которое пришло ко мне именно сейчас: этот парень, этот псих с голубыми глазами и смертельными инстинктами, не причинит мне вреда. Не на дороге. Никогда. И осознание этого пугает больше, чем любой обрыв, оставшийся позади. — Ну что, Маркиза, — его голос пробивается сквозь музыку, низкий и насмешливый. — Признайся, в твоей идеальной жизни в Мадриде не было ничего подобного. Я откидываю голову на подголовник, позволяя ветру играть прядями волос. Пахнет ночью, океаном, его дорогим одеколоном и едва уловимым дымом — его личным шлейфом бунта. — О, Рэйф, — я улыбаюсь. — В Мадриде были гораздо более быстрые машины. И более искусные водители. Он фыркает, но уголок его рта дёргается в усмешке. Он обожает наши словесные дуэли, где каждый выстрел меткий, а раны заживают слаще, чем любая похвала. — Искусные? — он бросает на меня быстрый взгляд, полный вызова. Его глаза в свете приборной панели тёмные, почти чёрные, и в них пляшут отблески огней. — Они тебя так же развлекали? — Они знали, как произвести впечатление, не прибегая к дешёвым трюкам скоростью. — парирую я. — Скорость — это не дешёвый трюк, малышка. Это искусство. А искусство требует смелости. — он плавно входит в поворот, и шины тихо поют по асфальту. — Сомневаюсь, что твои мадридские ухажёры были на это способны. Слишком заняты были целованием рук и покупкой цветов. — Цветы, — я издаю лёгкий, презрительный звук. — Это так скучно и предсказуемо. Как и твои попытки шокировать меня, Кэмерон. Он смеётся — искренне, громко, и этот звук неожиданно тёплый, несмотря на всю его грубость. — Окей, мисс неприступность. Тогда что не скучно? Что заставляло биться чаще сердце испанской принцессы? Он убирает ногу с газа, и мы плавно катимся по набережной. Музыка становится тише, превращаясь в приглушённый бит, под который стучит моё сердце. Он смотрит на меня, и его взгляд уже не просто оценивающий. Он... заинтересованный. По-настоящему. И в этом есть что-то более интимное, чем любая пошлость, которую он обычно отпускает. Я отворачиваюсь к океану. Чёрная вода мерцает под луной. — Мадрид... это был театр, — говорю я после паузы, позволяя лёгкой ностальгии окрасить мой голос. — А я — его главная актриса. Всё было идеально выстроено. Идеальная школа, идеальные друзья, идеальные вечеринки. Всё по сценарию. Он слушает. Молча. Что уже само по себе необычно для него. — Звучит душно. — наконец произносит он. Его взгляд тяжёлый, я чувствую его на своей щеке, на линии губ. — Это было безопасно, — поправляю я его, поворачиваясь к нему. — А безопасность — это скучно. Как и предсказуемость. Его губы растягиваются в медленной, понимающей ухмылке. — И поэтому ты здесь. Потому что я... непредсказуем? — Потому что ты — антитезис всему тому миру, Рэйф, — говорю я прямо, глядя ему в глаза. — Ты — грубость, шум и хаос. Ты портишь идеальную картинку. И в этом... есть своя прелесть. Он замирает. Мои слова достигают цели. Я вижу, как в его глазах вспыхивает что-то первобытное, голодное. Он смотрит на меня так, будто хочет не просто обладать, а понять. Разгадать. Его взгляд скользит по моим губам, по линии шеи, останавливается на татуировке, которую он, несомненно, считает ещё одним актом неповиновения. — А что было самым безумным, что ты сделала в том своём «идеальном» Мадриде? — его голос звучит тише, хриплее. Он отрывает взгляд от моей кожи и снова смотрит на дорогу, но напряжение между нами не спадает, а лишь сгущается, как туман над водой. Я улыбаюсь про себя, вспоминая. — Украла бутылку дорогого вина из погреба отца и напилась с дочерью посла в саду у королевского дворца. Нас чуть не арестовала королевская гвардия. Рэйф разражается коротким, одобрительным смехом. — Наконец-то что-то стоящее! А что было с посольской дочкой? — А что бывает с девушками, которые напиваются вместе под луной? — отвечаю я вопросом на вопрос, поднимая бровь. Он снова смотрит на меня, и в его взгляде появляется новое уважение, смешанное с диким, неприкрытым желанием. Он видит не просто богатую стерву, а родственную душу. Такую же испорченную, такую же жаждущую острых ощущений. — Значит, ты всегда была маленьким дьяволёнком, — говорит он, и в его голосе звучит почти нежность, прикрытая грубостью. — Просто ждала подходящего момента... и подходящего парня, чтобы вырваться на свободу. — Я ни от кого не завишу, Рэйф, — мои слова остры, как бритва. — И уж тем более от парня. Я выбираю, когда и с кем быть свободной. Он не спорит. Вместо этого он протягивает руку и проводит пальцем по моей обнажённой коленке. Его прикосновение обжигает, как ток. Мимолётно. Дерзко. На грани фола. — Ну что ж, — его палец убирается, оставляя после себя жгучее воспоминание. — Рад, что ты выбрала именно эту ночь. И именно эту машину. Он снова включает передачу, и «Porsche» с рыком срывается с места. Но на этот раз его ухмылка не такая вызывающая. Она заинтригованная. Он получил то, что хотел — кусочек моей тайны. И теперь он хочет больше. А я... я позволила ему заглянуть за занавес. Потому что сама хочу знать, что скрывается за его.