grant to me this depth of grace

________________________________

прим. автора:

Обратите внимание на метку «суицидальные мысли» (прим. переводчика: на фикбуке — «упоминания самоубийства»). Если данная тема является для вас тяжелой, проявите осторожность, начиная с письма в данной главе.

________________________________

      Марта вздыхает и переворачивает очередную страницу. О, глядите-ка, предпоследний барон Дэйвона устроил пир в честь именин своего старшего сына. Три бочки хорошего туссентского вина и бочонок краснолюдского спирта — а, ну и запеченный бык, а также хлеб, заказанный сразу в четырех разных пекарнях, так что гости, скорее всего, не напились до беспамятства. Список подарков слегка забавен; с чего кто-то решил, будто младенцу-наследнику баронства позарез нужен боевой конь — ведь к тому времени, как мальчик подрастет и сможет сесть в седло, животное уже состарится и отправится на пастбище доживать свой век, — остается полной загадкой. А вот набор парных серебряных колец для салфеток краснолюдской работы — подарок красивый и практичный. Если Марта правильно оценила своих хозяев, эти сервировочные кольца, вероятно, в ходу до сих пор. Благоразумная и экономная семья, эта баронская династия Дэйвона.       А еще — невероятно скучная.       Марта надеялась, что найдет в этих записях хоть что-то интересное. Уклонение от налогов, например, — дело распространенное. Утаивание случайной прибыли без уплаты десятины сюзерену барона. Откуп от незаконнорожденных детей, чтобы те убрались восвояси и не мозолили глаза — или же принятие их в семью, вне зависимости от того, хотела ли хозяйка дома еще одного ребенка или нет. Скандалы. Марта любит скандалы. Вот они всегда забавны.       Увы, бароны Дэйвона, похоже, пару веков кряду были бережливыми, благоразумными, честными и скучными. Самыми интересными записями в их учетных книгах остаются редкие, на редкость хорошо спланированные пиры по значимым поводам — вроде именин наследников или главных праздников Мелитэле, да мелкие бедствия, обычные для любого правления: засухи, эпидемии и нашествия чудовищ, которые к самой семье не имеют никакого отношения. К слову, решались все, судя по всему, тоже очень толково и экономно: бароны Дэйвона держали запасы зерна и вяленого мяса как раз на случай неурожая и обновляли эти припасы по очень четкому и разумному графику, продавая старое с большой скидкой и забивая кладовые свежим с каждым новым сбором.       Самое близкое к чему-то интригующему — это запись более чем вековой давности о том, что хозяина дома от какого-то чудовища спас ведьмак, а взамен получил одного из его сыновей-близнецов. Это слегка любопытно, но Марта лишь качает головой и насмешливо фыркает. Ведьмак с кровью Дэйвона, без сомнения, оказался бы таким же степенным, честным и скучным, как и вся их порода.       Тут не упоминается даже ни одного мало-мальски приличного любовного скандала. Бароны Дэйвона женятся на дочерях других мелких лордов или изредка на богатых крестьянках из купечества. Они имеют прочную, пусть и не особо высокородную сеть связей с другими небольшими феодалами, с которыми делят родство. Время от времени отправляют дочь в храм, а сына — в королевскую гвардию. И все это настолько идиллически, мирно и скучно, что Марте хочется просто плеваться.       Что было бы неподобающе для дочери древнего рода Роггевен.       Не то чтобы сейчас кого-то вообще волновало, что она принадлежит к роду Роггевен — дочь, внучка и правнучка герцога, чьи предки были лордами еще до того, как Редания вообще стала королевством. Марта больше не де Роггевен. Она — Марта из ниоткуда, отвергнутая всей своей родней. Ее некогда блестящее будущее теперь ограничено стенами этих покоев в захолустном баронстве, из которого она, скорее всего, никогда не выйдет, разве что вперед ногами.       И Марта не может, если говорить совершенно на чистоту, винить в своем положении кого-либо другого, кроме самой себя.       О, она может сколько угодно поносить родителей за их глупость, или Милену за то, что та бросила семью, или Владыку за то, что он — ну, в общем-то, владыка, или винить эту суку Агату за то, что та втянула ее в измену. Но когда дело доходит до сути — план был ее, его исполнение ее, деньги, которые все это финансировали, ее. И в финале той катастрофы, когда все грандиозные замыслы Марты рухнули прахом к ее ногам, именно правая рука Владыки явил ей от имени своего господина такую милость, какую, Марта знает, она не заслужила. И какую никогда бы не получила ни от одного другого короля. Даже от реданского. Особенно от реданского.       Ей не хотелось признаваться в этом даже самой себе, но месяцы в Дэйвоне тянутся бесконечно долго. Единственное общество — это служанки, которые по очереди приносят еду, воду для мытья и книги, а также помогают привести себя в порядок. Собеседницы из них никудышные — то ли в силу личного скудоумия, то ли потому, что им благоразумно приказали не разговаривать с Мартой без крайней необходимости. Год — это слишком долгий срок, чтобы оставаться наедине с собственными мыслями. Марта ненавидела каждую минуту этого времени, но медленно, шаг за мучительным шагом оказалась вынуждена взглянуть собственной глупости в глаза и признать ее.       (Возможно, она могла бы поступить иначе. Возможно, могла бы вместо этого погрузиться в горькую ненависть, как это сделала Агата, оплевать предложенное ей милосердие и с головой зарыться в план безнадежной мести. Но — Марта не настолько утратила чувство чести. Возвращать долг за проявленное милосердие безупречностью, чтобы доказать, что милость была дарована не зря — это истинный признак благородства. Марта не опустится до того, чтобы стать хуже своего происхождения и воспитания. Она лишь жалеет, что не вспомнила об этом, когда Агата впервые подошла к ней — Агата, которой тоже явили милость, а та отплатила гнуснейшим предательством.)       Время от времени Марта получает известия от дородной и невзрачной баронессы Дэйвона, которая навещает ее раз в неделю из чистого, непреклонного чувства долга. Темерия завоевана после того, как король попытался организовать покушение на Владыку. Сестра Марты — Марика — теперь замужем за новым королем Темерии. Редания завоевана после того, как король Визимир сделал нечто такое, что привело Владыку в бешенство — баронесса Никола не совсем уверена, что именно, знает лишь, что это было весьма внезапное вторжение, вообще без какого-либо предварительного предупреждения.       Учитывая, что Владыка упустил совершенно очевидный шанс заявить свои права на Реданию после глупости самой Марты… вопрос о том, что же такое сотворил король Визимир, заставив Владыку наконец сделать то, чего все от него рано или поздно ждали — прибрать Реданию к своим рукам, — представляется весьма любопытным. В конце концов, когда уже начал завоевания и преуспел в этом деле, зачем останавливаться? Единственное по-настоящему поразительное обстоятельство в возвышении Владыки, если не считать его сбивающего с толку начала, — это то, насколько медленным оно было. Согласно всем слухам и оценкам, которые Марта когда-либо слышала, он мог бы без труда захватить весь Север и скалиться на Нильфгаард через содденскую границу. Другой вопрос, конечно, смог бы он удержать весь Север, и это как раз говорит об известной мудрости — что он не пытался сделать этого сразу, а предпочел тщательно пережевывать каждый кусок, прежде чем откусить следующий. Хотя промежуток между Темерией и Реданией оказался совсем коротким, так что, возможно, он полностью сменил свою тактику.       Марта узнает довольно быстро, что ее родители пережили завоевание Редании. Баронесса поднимается к ней в башенную комнату в день, который совсем не совпадает с ее обычным графиком посещений, держа в руках письмо от своей дочери Лилианы, чтобы сообщить Марте эту новость. Марта, пусть и нехотя, но чувствует благодарность — и за само известие, и за доброту леди Лилианы, которая не поленилась написать, и за поспешность баронессы Николы, принесшей ей это письмо. (Если бы баронская семья перестала быть такой невыносимо, до скрежета зубовного порядочной, Марта, возможно, не чувствовала бы себя столь несчастной. Или хотя бы страдала как-то иначе. Было бы куда проще жаловаться на то, что тебя держат на хлебе и воде, выставляют на посмешище перед двором или заперли в подземелье, где из подстилки одна лишь солома. Это куда легче, чем ныть из-за того, что тебе выделили пусть и скромные, но вполне уютные покои, приставили вежливых, пусть и молчаливых служанок и кормят той же едой и поят теми же напитками, что подают к столу самой баронской семьи).       Поздней осенью она получает письмо из Роггевена — так поздно, что вскоре редкие путники вообще вряд ли отважатся выйти на дорогу. На самом деле это письмо и посылка. И хотя и то, и другое явно вскрывали и досматривали, из вещей, насколько Марта может судить, ничего не пропало, а письмо написано знакомым почерком ее матери. Сердце Марты испуганно замирает в груди, а надежда перехватывает дыхание. Неужели ее простили? Даже такая ничтожная милость, как позволение писать родителям и получать весточки из Роггевена, стала бы знаком, что они не забыли свою старшую дочь — их гордость и радость до тех пор, пока собственная глупость Марты не пустила прахом все виды на ее будущее.       (Надо полагать, в эти дни их гордостью и радостью стала Марика, раз уж она теперь королева Темерии. Хотя как до этого дошло, Марта и представить себе не может. Правда, подозревает, что Милена в глазах родителей до сих пор в опале. Она может входить в число доверенных лиц Владыки, но, насколько Марте известно, все еще не вышла замуж за своего ведьмака. Но, возможно, родители предпочли закрыть на это глаза теперь, когда Редания лежит под рукой Владыки.)       Марта аккуратно разворачивает письмо, задерживая взгляд на знакомом очертании лебедя Роггевена — такой способ складывать послания не использует никто, кроме их семьи. Почерк действительно матери — ее собственный, а не писца, — и письмо довольно длинное, но сами фразы построены на редкость натянуто, совсем не так, как матушка обычно пишет. Марта на мгновение хмурится, глядя на строчки, прежде чем до нее доходит:       О. Это шифр.       Существует шифр, который они все знают, предназначенный сугубо для династии Роггевен. Его используют нечасто, главным образом ради сохранения тайны, но Марта до сих пор его помнит. Она находит обрывок пергамента, который будет не жалко сжечь после, и выписывает подлинное послание, скрытое за напыщенными фразами.       Твой отец решил, что для семьи будет лучше раз и навсегда избавиться от позора, которым ты нас запятнала. Мы не можем рисковать, если вдруг новый король вздумает выслужиться перед Владыкой и покарает нас за твои безумства. Отец проявил великодушие и дозволил использовать «Слезы Девы». Ты найдешь их во флаконе, запечатанном черным воском, с надписью «Экстракт лилии». Как только мы получим известие, будет объявлен надлежащий траур, а твое имя впишут в поминальные книги храма Мелитэле, как и подобает дочери из рода Роггевен. Прощай.       Марта очень долго смотрит на обрывок пергамента, на эти чудовищные, страшные слова.       Она уверена: это матушка настояла на такой милости, как траур и запись в храме. Вполне возможно, что и «Слезы Девы» выбрала тоже она — яд, по всем рассказам, на редкость мягкий, приносящий сначала глубокий сон, а затем безболезненную смерть.       Но никакое милосердие мира не способно скрыть главного: матушка также собственноручно записала волю и приказ отца. Позор их рода должен быть смыт. Марту необходимо устранить, чтобы она больше не оставалась грязным пятном на имени Роггевен, не служила даже малейшим напоминанием о предательской глупости.       Наконец, словно в полузабытьи, Марта открывает посылку, которая пришла вместе с письмом. В обитую тканью шкатулку из кедрового дерева уложены семь маленьких флаконов, каждый запечатан своим цветом воска и аккуратно подписан аптекарской рукой. Белым — экстракт лаванды. Красным — экстракт розы. Голубым — масло кедра. Зеленым — масло мускатного шалфея. Желтым — экстракт бессмертника. Коричневым — масло сандала. И черным — экстракт лилии, за названием которой кроется ложь.       Марта прикасается пальцем к прохладному стеклу последнего флакона.       Один глоток — и она больше не узница. Больше не будет заперта в этих тесных комнатах, не будет обречена на безрадостное будущее, сулящее лишь новые порции одиночества и страданий. В смерти, если уж не в жизни, она снова станет дочерью Роггевена, почтенной траурными одеждами и воскурением благовоний в храме, а ее имя высекут на мраморе, где и останется на века.       И почему бы ей не подчиниться отцовской воле? Это ведь последний шанс заслужить его одобрение — да и матушки тоже. Марика теперь королева Темерии, и она, без сомнения, вздохнет с облегчением, узнав, что предательские замашки сестры больше не висят над ее головой в ожидании неминуемого скандала. А Милена счастлива в Каэр Морхене со своим ведьмаком.       Милена, которая в их последний разговор выказала Марте столько ярости и презрения, что, пожалуй, только обрадуется известию, что старшей сестры больше нет в живых.       Да и этот занудный, честный, порядочный барон Дэйвона с супругой наверняка обрадуются, избавившись от обузы в виде расходов на ее содержание. А их дочь, судя по всему, так надежно обосновалась в Каэр Морхене, что леди Лилиана сохранит свое новое положение, даже если ее родители более не будут отвечать за домашний арест Марты.       Что же тогда удерживает Марту от того, чтобы осушить флакон?       Да ровным счетом ничего.       Она поднимает маленький пузырек, но замирает, разглядывая прозрачную жидкость, которая тускло поблескивает в скудных лучах заходящего осеннего солнца.       Марта ведь дочь древнего рода Роггевен. Уходить из жизни совсем без церемоний кажется неправильным.       Что ж, ладно.       Она подождет. Недолго — еще около месяца. Как раз до зимнего солнцестояния, до самой долгой ночи и смерти старого года. Если традиции здесь чтут, обитатели Дэйвона в ту ночь устроят пир, и ей обязательно принесут часть праздничных угощений. К тому времени Марта как раз успеет сшить себе великолепное новое платье, богато украшенное вышивкой. Она облачится в этот наряд, будет пить туссентское вино, отведает лучших яств, какие только можно найти в этой провинциальной глуши, а когда солнце зайдет и часы вот-вот пробьют полночь, осушит флакон «Слез Девы» и встретит свою судьбу так же величественно, как и любая королева.       Да. Так будет правильно. Марта возвращает флакон на место, закрывает шкатулку, ставит ее на свой маленький туалетный столик и тщательно сжигает обрывок пергамента с шифром. Само письмо она складывает обратно, бережно возвращая ему форму лебедя Роггевена, и кладет рядом с кедровой парфюмерной коробочкой.       А затем разворачивает рулон добротной серой шерсти, которую баронесса Никола любезно принесла ей, чтобы Марте было чем себя занять, и принимается кроить платье.