grant to me this depth of grace

      Письмо приходит за три дня до зимнего солнцестояния. Оно сложено лебедем Роггевена, и Марта сразу же узнает почерк на адресе, хотя довольно долго смотрит на него в полном неверии.       Это почерк Марики.       В течение протяжного, нерешительного мгновения Марта подумывает о том, чтобы швырнуть письмо в огонь нераспечатанным. Ей не хочется знать, какую порцию желчи сестра решила обрушить на ее голову. Уж Марике-то точно больше нет нужды распинать Марту — теперь, когда у нее есть собственная корона.       Смешанные чувства — вот что сильнее всего придает Марте смелости развернуть письмо. Как и мысль о том, что было бы неправильно умереть, оставив что-то незавершенным, пусть даже неотвеченную записку.

От Марики из Темерии — сестре моей Марте, приветствие.

      Прошло больше года с тех пор, как я в последний раз говорила с тобой, и признаю, что с того дня часто думала о тебе с гневом. Винила тебя в крахе благосостояния нашей семьи, в моей собственной расторгнутой помолвке и безрадостном будущем, которое лежало предо мною. Я не смела писать тебе, боясь излить на пергамент чистую ярость и оставить неизгладимый след из столь хлестких слов, которые уже никогда нельзя будет забрать назад.       А теперь ловлю себя на мысли, что хотела бы забрать их.       Я все еще считаю, что ты совершила тягчайшую ошибку, сестра, но ты далеко не глупая женщина. Думаю, и сама понимаешь, насколько сурово оступилась и как сильно обязана состраданию нашей младшей сестры и чести Белого Волка. Я не стану развивать эту тему.       Вместо этого лишь скажу, что написала этой ночью два письма — тебе и Милене, потому что сегодня днем дитя во чреве моем впервые зашевелилось. И теперь, сидя здесь с рукой на животе, я понимаю, что могу думать лишь о семье: о той, что создала со своим мужем, и о той, что осталась позади.       Мы никогда не были подругами, а зачастую даже союзницами, но снова и снова со дня восшествия на темерский престол я осознаю, что мне хотелось бы поговорить с тобой о тех или иных делах двора, к которому я присоединилась. О каком-то слухе, который нужно пустить или пресечь; о какой-то размолвке, которую нужно мягко уладить или сурово прервать; о каком-то лорде, которого нужно обласкать или выставить вон. Я уверена, что у тебя нашлось бы мнение обо всем этом. И пусть я часто с тобой не соглашалась бы, сами эти споры оттачивали бы мой ум еще острее.       Я скучаю по тебе. Меня саму это удивляет — пожалуй, ничуть не меньше, чем эти строки, полагаю, удивляют тебя при их чтении, — но я действительно скучаю. Ты моя сестра, и несмотря на то, что мы часто сталкивались во мнениях, я все равно невыразимо рада тому, что Белый Волк решил явить тебе милость.       Если ты не против, я была бы рада обзавестись с тобой перепиской. Я бы высоко ценила твои суждения о придворных делах и была бы счастлива знать, что у тебя все хорошо. Милена уверяет меня, что родители леди Лилианы добры к тебе, а сама леди Лилиана сообщает, что ты пребываешь в добром здравии. Надеюсь, она права.       Надеюсь также, что скоро получу от тебя весточку.       Остаюсь твоей сестрой навеки.

— Марика

      Марта опускает письмо так осторожно, словно оно может взорваться.       Марика скучает по ней?       Милена озаботилась расспросами леди Лилианы о здоровье Марты?       Ее сестры, пред которыми она столь виновата, у которых есть все причины ее презирать… ее сестры, которых она любит, как бы ни была горька эта любовь и как бы чудовищно превратно ни проявлялись ее попытки доказать эту самую любовь… ее сестры все еще думают о ней с добротой и заботой?       Марта не была так поражена с тех самых пор, как увидела, как ее младшая сестра пронзила кинжалом женщину. (С тех пор, как она поняла, что Милена вовсе не слабачка, какой Марта всегда ее считала, — наивной, ведомой, с головой, забитой глупыми мыслями о романтике и рыцарстве. С тех пор, как она осознала, что Милена так же опасна, какой сама Марта всегда мечтала быть. Это до сих пор не укладывается в голове. Она не знает, как примирить в своем сознании образ нежной младшей сестренки, витающей в облаках, с той яростно сосредоточенной женщиной, которая без колебаний и с запредельным мастерством лишила Агату жизни.)       А еще Марта редко когда бывала в таком замешательстве относительно того, как ей поступить.       Она могла бы проигнорировать письмо, но сама мысль о том, чтобы отвергнуть первый шаг навстречу, который сестра сделала с момента ее заключения под домашний арест, скребет по душе. Она могла бы написать ответ и сообщить Марике шифром Роггевена, что по приказу их отца она осушит флакон «Слез Девы» в ночь зимнего солнцестояния, но…       Но тогда Марика будет по ней горевать. И Милена, возможно, будет горевать. Переписка, которой, по словам Марики, та так желает, никогда не состоится. А Марта хочет этой переписки, хочет связи с внешним миром, хочет доказательства, что ее слова и мысли имеют значение для кого-то — для кого бы то ни было; что хоть одному человеку на свете не плевать на то, что она все еще жива.       Если Марта умрет, эта тонкая нить оборвется навсегда.       И все же она обязана подчиниться отцу…       Или все-таки нет?       Она ведь отречена от рода. Она больше не дочь Роггевена. Именно это соглашение вообще позволило ей сохранить жизнь: Роггевен отрекается от нее и всех ее деяний, чтобы скверна измены не перекинулась на родню и короля. Если Марта умрет, то возвращение ей почестей, подобающих дочери дома, возможно, и простят — скорбь позволяет закрыть глаза на мелкие прегрешения. Но пока она жива, она — Марта из ниоткуда. Марта без семьи, живущая лишь по милости Владыки и подвластная только его воле.       А Владыка не давал никакого распоряжения о ее смерти.       Он может даже разгневаться на ее родителей, если узнает, что они отдали Марте подобный приказ в прямое нарушение предписанного им милосердного заточения. Раньше она об этом как-то не думала, но… ни один король не любит, когда его волей пренебрегают. А императоры, надо полагать, найдут подобное действо еще менее удовлетворительным, нежели короли.       Марта могла бы… жить.       Могла бы жить, писать Марике, получать вести о делах темерского двора и давать советы, к которым Марика, возможно, даже прислушается. Она могла бы, пожалуй, написать и Милене, принеся свои извинения. У нее была бы хоть какая-то связь с миром за пределами этого захолустного баронства. И если ее советы окажутся полезными, а сама Марта продолжит вести себя безупречно, то, быть может, строгость ее заключения смягчат — хотя бы немного. Достаточно, чтобы дать ей свободу передвижения по крепости или позволить выезжать на конные прогулки под охраной, дабы беседовать не только с неразговорчивыми служанками и невзрачной баронессой.       Марта медленно складывает письмо Марики обратно, аккуратно возвращая ему форму лебедя Роггевена. Теперь этому посланию следовало бы быть темерской лилией. Она обязательно напишет и скажет об этом Марике, поздравит ее с грядущим рождением дитя и заверит, что с радостью поможет любым советом, каким только сможет. А затем попросит у баронессы Николы немного благовоний, чтобы помолиться за здоровье Марики и ее будущего малыша.       Но сначала…       Марта берет лист пергамента и своим самым изящным, безупречным почерком выводит: «В Дэйвоне не живет ни одна дочь Роггевена».       Она складывает записку в идеального лебедя и аккуратно откладывает в сторону. Она попросит баронессу Николу отослать ее ответ родителям, когда сообщения снова смогут без труда преодолевать горные перевалы.       Шкатулку из кедрового дерева с жуткой тайной Марта бережно прячет в ящик стола. Она далеко не глупа, чтобы разбрасываться ценными ресурсами. Когда-нибудь, возможно, ей и захочется откупорить этот запечатанный черным воском флакон. Но не сегодня. Сегодня Марта сделала выбор в пользу жизни, наперекор воле родителей. Она с твердой решимостью задвигает ящик.       А затем сжигает письмо матери, превращая его в серый пепел.

×××

      Поначалу после того, как Марта решает жить, мало что меняется. Баронесса Никола с самым добродушным видом забирает и записку для родителей Марты, и письмо, которое та написала Марике. Марта даже не уверена, что женщина окажется достаточно подозрительной, чтобы вскрыть и прочесть их, хотя ее муж, пожалуй, так и поступит. Несколько дней спустя одна из неразговорчивых служанок приносит Марте ее долю с праздничного стола в Самую Долгую Ночь, и Марта действительно надевает свое великолепное новое платье к ужину — пусть даже ужинает в полном одиночестве.       Она просит у баронессы Николы книги о Темерии. Баронесса признает, что в крошечной библиотеке, которую собирали бароны Дэйвона, о других странах почти ничего нет, однако неделю спустя возвращается с небольшой стопкой книг: хроники не только Темерии, но и Каэдвена, Каингорна и Аэдирна. Среди них обнаруживается и переплетенная копия Волчьего Закона. Марта удивленно смотрит на стопку.       — Благодарю вас, — произносит она, пытаясь скрыть растерянность.       — О, это наша Лилиана их прислала, — гордо сияя, объясняет баронесса Никола. — Говорит, библиотека в Каэр Морхене — самое настоящее чудо. Она написала, что это лишние копии, которые стажеры переписывали в наказание, так что ведьмаки разрешили ей забрать книги, раз уж они ей понадобились!       — Пожалуйста, передайте вашей дочери мою самую искреннюю признательность, — отвечает Марта, все еще пребывая в легком замешательстве — хотя бы от того, как стремительно прибыли эти книги. Ведь письмо в Каэр Морхен вряд ли могло так быстро пересечь заснеженные просторы Каэдвена. Она одаривает баронессу своей лучшей улыбкой — той самой, которую раньше берегла для отца или короля, в те времена, когда разговоры с королями были для нее обычным делом. Или с отцом.       Марта читает эти книги с огромным любопытством, потому что ей еще никогда не доводилось держать в руках тексты, написанные ведьмаками. Она вообще не была до конца уверена, что они грамотны, и уж точно никогда не догадывалась, что у них может быть библиотека. Однако книги написаны четким почерком — местами слегка неряшливым, но всегда разборчивым, — а сами тексты, если честно, просто завораживают.       Ведьмаки видят историю совсем не так, как дворяне. Большинство хроник, которые Марте доводилось читать до сих пор, вращались вокруг королей и великих лордов, битв и свадеб. Эти же книги рассказывают об эпидемиях, голоде и засухах, о последствиях сражений и том, как со временем менялась религия. Лорды и короли здесь упоминаются едва ли не мимоходом. Вместо этого книги сосредоточены на том, как чума, войны и голод отражаются на простом люде. О выкошенных наполовину или полностью деревнях, о землях, заброшенных под пар или превратившихся обратно в болота и леса, о непогребенных мертвецах, привлекающих трупоедов и заразу. Ведьмаки пишут о тех последствиях, которых Марта никогда прежде не видела и видеть не желала. Родители учили ее заботиться лишь о повиновении низов да о налогах, которые те платят. Она никогда раньше не задумывалась о цене этих налогов — о голодающих детях и деревнях, которые слишком бедны, чтобы нанять ведьмака для уничтожения терзающих их чудовищ.       Это чувство ей не особо нравится. Тем не менее, она узнает очень многое о том, как мыслят ведьмаки, а это знание драгоценно для любого, кто живет под сенью Владыки. Марта начинает понимать причины, стоящие за ошеломляющим эгалитаризмом Волчьего Закона.       А еще она понимает, что мотивы лордов и королей, интриги и закулисные маневры в этих книгах полностью отсутствуют. Ведьмаки, похоже, вообще не берут в расчет политические уловки, за исключением самых очевидных. Они явно мастера вынюхивать затаившихся чудовищ, но скрытые мотивы — не их привычная добыча.       Остается надеяться, что они научились чему-то лучшему с тех пор, как Владыка прибрал к рукам Каэдвен, или же обзавелись советниками…       Ах, ну конечно. Вот почему Владыка так дорожит своим супругом, а тот ведьмак — Миленой.       Марта знает, что ее младшей сестре не по душе придворные интриги, но ее обучали им, как и положено любой благородной дочери, и, по оценке Марты, она в том вполне преуспела. Ее знания, должно быть, невероятно ценны для человека, пользующегося столь глубоким доверием Владыки, как Ламберт Остроречивый. И теперь, когда от Марты отреклись, а Марика стала королевой Темерии, есть очень хороший шанс, что Владыка решит пожаловать Роггевен своему верному ведьмаку и его очаровательной без-пяти-минут-жене, у которой есть кровные права на этот феод. Если их родителям повезет, Владыка согласится подождать, пока нынешний герцог не скончается по естественным причинам. Чертовски умная партия для ведьмака, да и для Милены тоже. Марта не думала, что в ней есть хоть капля хитрости, но сейчас даже испытывает легкую гордость за столь успешные козни своей младшей сестренки.       Когда Марта заканчивает последнюю книгу, она оценивающе смотрит на небольшую стопку, а затем откладывает книгу в сторону, чтобы набросать письмо леди Лилиане. В конце концов, поблагодарить свою благодетельницу лично — лишь базовое проявление вежливости. Но Марта идет на риск — совсем крошечный — и включает в письмо рекомендацию одного фолианта, который сама читала в юности: «Заметки лорда Эйнара о придворной жизни». В этом труде даются весьма толковые советы по оценке мотивов разнообразных дворов. Возможно, ведьмакам это принесет какую-то пользу.       К удивлению Марты, она получает ответ, причем стремительно. Леди Лилиана пишет, что искренне восхищена рекомендацией и будет счастлива получить дальнейшие советы касательно текстов, помогающих разобраться в обычаях дворов куда более высоких, нежели у ее отца. Вместе с письмом она присылает еще три книги, переписанные из ведьмачьей библиотеки. А вдобавок вкладывает послание от лорда Трейсе, главы Школы Кота, который, судя по всему, приходится леди Лилиане каким-то пра-пра-прадядей. Он до сих пор жив благодаря мутациям, дарующим ведьмакам почти полное бессмертие, искренне печется о благополучии родственницы, а также весьма заинтригован любыми другими книгами, которые Марта сочтет нужным порекомендовать.       «Поскольку, — пишет он, — мы умудрились сдуру вляпаться в политику, которой любой вменяемый ведьмак, как известно, должен избегать как чумы. Впрочем, я в своей жизни еще ни одного вменяемого ведьмака не встречал, так что и удивляться нашей дурости мне, пожалуй, не стоит».       Марта не совсем понимает, как относиться к подобному легкомыслию, но ей чертовски нравится, что ее мнение имеет вес и ценность. Она пишет ответ и леди Лилиане, и лорду Трейсе, и те отзываются с той же пугающей быстротой — тут определенно замешано чародейство. А затем к ней приходит и ответное письмо от Марики, и…       Два месяца спустя после зимнего солнцестояния Марта ловит себя на мысли, которая ее саму приводит в изумление: она искренне рада, что не умерла.