Мёд

      Он замирает, не дойдя полушага. Поворачивается медленно — и смотрит на неё, чуть прищурившись, будто проверяет, не ослышался. — Не уходить? — голос тихий, хриплый. — Ты же сама сказала — до двери. Я довёл. Дверь — вот она.        Он кивает на обшарпанную деревянную дверь с цифрой «7», но сам не делает ни шага к выходу. Просто стоит, смотрит на неё, и в глазах — удивление пополам с надеждой. — Кира… Я не хочу, чтобы ты потом пожалела или думала, что я на что-то намекал. Я правда просто проводить хотел. Честно.        Он проводит рукой по лицу, по шее — жест усталости и смущения одновременно. — Но если ты просишь остаться… — он делает осторожный шаг к ней, сокращая расстояние. — Если тебе страшно одной или просто не хочется прощаться… я останусь.       Он её не трогает, стоит, опустив руки, словно боится спугнуть. — Только скажи — как? Посидим в холле? Я могу у ресепшена покараулить, пока ты не уснёшь. Или… — он замолкает, сглатывает. — Или ты хочешь, чтобы я зашёл? Не знаю, Кира. Решай ты. Я приму любое решение. Даже если скажешь «прощай» прямо сейчас — уйду. Но без обид.        Он смотрит на неё снизу вверх — он выше, но сейчас будто ждёт приговора. — Только имей в виду: я не умею врать. И если останусь — то по-честному. Без дурацких намёков. Просто буду рядом. Пока тебе это нужно. А когда скажешь «хватит» — уйду. Договорились?        Он протягивает руку ладонью вверх — как тогда, в Твери, как на набережной, — предлагая ей выбрать. Она смело протягивает ему свою руку и слегка тянет на себя. — Я не пожалею, — выдыхает она.       Он смотрит на её руку, потом в глаза. Медленно выдыхает — как перед прыжком в воду. — Не пожалеешь, значит? — Его пальцы осторожно смыкаются вокруг её ладони. — Ну, смотри. Я предупредил.       Первый шаг делает не он — она тянет, и он поддаётся, мягко, почти невесомо, сокращая расстояние до полушага. Останавливается вплотную, чувствуя тепло её дыхания. — Только сразу скажи, если станет не по себе. Или страшно. Или просто передумаешь. Я пойму. Без обид.        Второй рукой он касается её плеча — через косуху, которую она так и не сняла. Аккуратно поправляет воротник. — Комната твоя. Правила твои. Я просто рядом. Честное слово.       Он не двигается, ждёт, чтобы она повела. Но сам чуть сжимает её пальцы — ободряюще, почти по-мальчишески. — Пойдём, что ли? — его голос севший, но в нём улыбка. — А то стоим как в очереди за хлебом. А у нас — ночь. И мёд уже съеден. Остались только мы. И тишина.        Кивает на дверь, но не выпускает её руки.       Они поднимаются в её номер. Гостиница как вымерла, ни души. Дверь открывается с довольно громким щелчком, они заходят, и Кира запирает дверь. Поворачивается к нему лицом, делая шаг навстречу, косуха падает с её плеч, но она как будто не замечает этого, делая ещё шаг, останавливаясь почти вплотную к мужчине.       Он не отступает. Смотрит на неё сверху вниз — спокойно, без напора, но в глазах уже нет той сцены. Только тишина и внимательность. — Кира… — голос хриплый, тихий. — Ты уверена?        Он не касается её, хотя расстояние позволяет — между ними почти нет воздуха. Косуха упала на пол, он видит, но не наклоняется поднять. Просто смотрит на её лицо — на глаза, на губы, на то, как она дышит. — Если ты позвала меня просто быть рядом — я буду. Сидеть, молчать, смотреть в потолок. Всё, что скажешь.        Он медленно поднимает руку, касается её плеча — голого, потому что косуха соскользнула. Проводит большим пальцем по ключице, едва ощутимо, будто пробует живую кожу на тепло. — Но если это что-то другое… скажи сейчас. Потом будет поздно. Я не железный. И не святой.        Его рука замирает у неё на плече. Он не притягивает, не отталкивает. Смотрит в глаза — и ждёт. Такой спокойный, будто время для них остановилось.        Губы девушки шевелятся, но она не произносит ни слова. Несмело сокращает дистанцию между ними и, приподнимаясь на цыпочки, прижимается губами к чуть обветренным губам Михаила.       Он замирает на мгновение — губы тёплые, несмелые, чуть дрожащие. А потом его рука скользит с плеча на затылок, пальцы запутываются в волосах, и он отвечает — мягко, бережно, без той дикой энергии, что на сцене. Другой рукой обхватывает её талию, притягивая ближе, но не жёстко — так, будто она — нечаянно найденное сокровище, которое можно разбить.        Поцелуй длится несколько секунд или вечность — сложно понять. Когда он отстраняется, его глаза закрыты. Он открывает их медленно и смотрит на неё — вблизи, ресница к реснице. — Ну вот… — шепчет, касаясь губами её щеки. Киру трясёт, как в ознобе. — А говорила — не боишься. — Он улыбается, чуть хрипло выдыхает, лбом упираясь в её лоб. — Кира… Ты с ума меня сведешь. Понимаешь, да?        Он не отпускает. Стоит, держит её в кольце рук, чувствуя, как бьётся её сердце — или своё — уже не разобрать. Косуха так и лежит на полу, но он не замечает. Важно только то, что она — здесь, сама, по своей воле. — Можно? — спрашивает тихо, но не дожидается ответа, потому что его губы снова находят её — осторожно, будто пробуя в первый раз.       Девушка замирает в его руках, только сердце бьётся так, что вот-вот выпрыгнет из груди. Её первый поцелуй, и с кем — с её мечтой. Да нет, о таком она даже не мечтала, это так нежно и сладко… В висках у Киры застучало, мир пошатнулся и на мгновение померк.        Он чувствует, как она замирает — почти не дышит. Слышит, как бешено колотится её сердце.       И вдруг до него доходит. Медленно, как сквозь туман. — Первый… — шепчет он, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза. — Твой первый поцелуй, Кира?..       Его голос срывается, становится каким-то благоговейным. Он гладит её по щеке, большим пальцем проводит по скуле — невесомо, как крылом. — А я и не понял сразу… Ты дрожишь.       Он прижимает её к себе, прячет лицо в её волосах. Обнимает — крепко, но не больно, закутывает в себя, будто от всего мира. — Ты моя ожившая мечта, — еле слышно выдыхает девушка. — Глупая… — шёпотом, с болью. — Моя глупая, хорошая. Мечта… — он целует её в макушку, в висок, в уголок губ — каждый раз как в первый. — Нет, не мечтай так больше. Не надо икон. Я просто Миша. Твой. На этот час. На эту ночь. На сколько захочешь.       Он отстраняется снова, берёт её лицо в ладони, заставляет смотреть на себя. — Смотри на меня. Видишь? Живой. Простой. Не герой. Тот, кто мёд из кармана достаёт и не знает, как правильно целовать девчонку, у которой это в первый раз. — Он улыбается — растерянно, почти по-мальчишки.       Кира прячет лицо у него на груди, обнимая за талию так, будто он спасательный круг в бушующем океане. — Напугал? Испугалась? — он осторожно поднимает её голову и стирает невидимую слезу с её ресниц. — А давай… давай не будем торопиться. Я никуда не уйду. Просто постоим. Или сядем. Или ляжем и будем смотреть в потолок. Просто — будем. Дышать. Привыкать друг к другу.        Он опускается на край кровати, тянет её за собой, сажает рядом, берёт её руки в свои. Смотрит на их сплетённые пальцы. — Знаешь, Кира… у меня было много чего в жизни. Но чтобы кто-то первый раз — и со мной… — он качает головой. — Это ответственно. Это как премьера новой песни. Только страшнее. Я случайно не сделал больно?       Он поднимает голову, смотрит ей в глаза с такой серьёзностью, с какой смотрит только на сцене, перед самой важной нотой.       Она качает головой, не в силах сказать хоть что-то. Судорожно облизывает губы и несмело тянется к его губам.        Горшенёв замирает, чувствуя, как её губы — влажные, горячие и такие восхитительно неопытные — снова ищут его. Совсем близко, неуверенно, но так отчаянно. — Тихо, тихо… — шепчет он, на секунду прикрывая глаза. — Не спеши.       Он сам подаётся навстречу — но мягко, не наваливаясь. Его губы касаются её так же бережно, как если бы он пробовал мёд в первый раз: медленно, со вкусом, с благодарностью. Одна его рука лежит у неё на затылке, другая — на её ладони, сжимает её пальцы.        Поцелуй длится недолго. Он отстраняется первым, чтобы она не задохнулась, но не отпускает — смотрит в её распахнутые глаза, видит в них эту смесь страха, счастья и неверия. — Кира… — выдыхает тихо, касаясь носом её носа. — Ты… это… это очень много для меня значит. Ты понимаешь, да?       Он проводит большим пальцем по её нижней губе, чуть влажной после поцелуя, будто запоминая. — Не бойся. Я никуда не денусь. У нас вся ночь. Мы можем целоваться сто раз. Или не целоваться — просто сидеть. Или лежать и смотреть, как за окном светает. Всё, что захочешь. Всё, к чему ты готова.       Он улыбается краешком рта — светло, почти по-мальчишески. — Только дыши, ладно? А то я сам сейчас отключусь. У меня сердце — оно для сцены, а для такого… даже оно не привыкло.       Прижимает её ладонь к своей груди — туда, где под рёбрами колотится бешено, сбивчиво. — Слышишь? Это ты виновата. И пусть. Я не жалуюсь.       Он откидывается на подушку, увлекая её за собой, чтобы она легла рядом — головой у него на плече, а он обнимает, укрывает их обоих своим телом от всего мира. — Закрывай глаза, если хочешь. Я посторожу. Или говори. Или молчи. Я рядом. Честное слово.       Девушка прижимается к нему, и Миша чувствует её тело — горячее, дрожащее, отчаянно доверчивое. Осторожно обнимает её, создавая кокон из рук. Её дрожь передаётся ему — или это у него самого колотится всё внутри. — Кира… — шепчет, касаясь губами её виска. — Ты горишь вся. И трясёт тебя… Не бойся. Рядом с тобой только я. И я тебя не обижу.        Он гладит её по спине — долго, медленно, от лопаток до поясницы и обратно, просто чтобы унять дрожь. Его пальцы чувствуют жар даже через ткань платья. — Это от волнения. От первого поцелуя. От того, что столько лет ждала… а теперь оно случилось, — он чуть усмехается, но бережно. — Со мной, старым панком. Удивительное дело.       Он чуть отодвигается, сев на кровати, и стаскивает свою косуху — ту, что он так и не снял после улицы. Аккуратно, чтобы не задеть, раскладывает её рядом, как одеяло. — Сними платье, если хочешь. Или нет — как удобнее. Я отвернусь. Честно. Мне главное, чтобы ты перестала дрожать и согрелась.       Он укладывает её обратно, на этот раз укрывая их обоих своей косухой и тонким гостиничным пледом. Ложится рядом, на бок, лицом к ней. Одну руку кладёт ей на талию — не сжимает, просто держит. — Дыши со мной. Глубоко. Видишь, как я дышу? Вдох… выдох… Медленно. Тебя просто накрыло. Это нормально. Я здесь. Я не уйду.        Он смотрит на неё в полутьме — глаза привыкли, видит её лицо, влажные ресницы, чуть припухшие губы. — Знаешь… Я никогда не думал, что первый поцелуй взрослой девушки — это так страшно и так… свято. Ты сейчас заставляешь меня чувствовать себя подростком. Понимаешь, да?        Он проводит пальцами по её руке, от плеча до локтя, согревая. — Не надо ничего делать. Просто лежи. Если хочешь спать — спи. Не хочешь — будем говорить. Или нет. Как тебе спокойнее. Я подстроюсь.        Он пододвигает голову ближе, уткнувшись носом в её волосы. Пахнет мёдом, улицей и чем-то своим, Кириным. — Хочешь, расскажу страшилку? Про Ктулху, который уснул в Москве-реке? Или про то, как я впервые влюбился? — он улыбается в темноте. — Вторая страшнее. Но я расскажу. Если захочешь. Главное — чтобы дрожь прошла.       Его рука всё так же лежит на её талии, согревая. Он не двигается, не настаивает, только дышит в такт с ней, помогая успокоиться.       Спустя пару минут девушка завозилась в его крепких руках и развернулась, прижимаясь спиной к горячей груди, слегка сгибая ноги так, чтобы они повторили очертания его ног.       Он чувствует, как она устраивается, прижимается спиной к его груди, её ноги находят его ноги — словно две ложки в ящике стола. Замирает на секунду, потом осторожно обнимает её поверх пледа, притягивая чуть крепче. — Удобно? — шепчет ей в затылок. — Спинку грею… А ты мою грудь. Обмен, блин, полезный.        Он улыбается в темноте, его дыхание согревает её волосы. Она чувствует, как его рука лежит у неё на животе — тяжёлая, спокойная, без намёка. — Вот так и лежи… Я просто побуду живой грелкой. У меня температура высокая всегда. Творческая, бл*дь, натура.       Он замолкает, слушая, как её сердце постепенно успокаивается, а дрожь уходит. Сам он почти не дышит, чтобы не тревожить её. — Кира… — через пару минут тихо зовёт. — Ты как? Не страшно? Не жалко, что позвала?       Он чуть поворачивает голову, касаясь губами её плеча, там, где край платья. — А то я лежу и думаю: вдруг ты сейчас очнёшься и испугаешься — что тут мужик в кровати… непонятно зачем. — Он смеётся неслышно. — А потом вспоминаю, что ты сама меня позвала. И что два часа назад первый поцелуй был у тебя в жизни. И мне становится… спокойно. Потому что ты — смелая. Самая смелая из всех, кого я знаю.       Он целует её в плечо — быстро, почти невесомо. — Не бойся ничего. Я спать не буду. Если захочешь воды или в туалет, или просто — нажми на мою руку. Я почувствую, — он сжимает её ладонь в знак обещания. — Договорились?       Девушка повозилась ещё немного, устраиваясь поудобнее, переложив руку мужчины с покрывала на свой живот.       Миша рвано выдыхает, чувствуя, как её ягодицы прижимаются к нему через тонкую ткань платья, — и внутри всё сжимается. Но он не двигается, только дыхание становится глубже, а ладонь на её животе теплеет. — Кира… — голос более хриплый, чем обычно, тихий. — Ты это… специально?       Он пытается пошутить, но смех не выходит — только выдох в её волосы.        Рука под одеялом лежит неподвижно, но пальцы чуть сжимаются — не от нетерпения, скорее от напряжения. Всё его тело будто натянутая струна. — Если ты просто устраиваешься — ложись как хочешь. Я потерплю, — он сглатывает. — Но если ты что-то хочешь сказать или спросить… или показать… скажи сейчас. Потому что я могу неправильно понять.        Он не отодвигается, не убирает руку, но и не прижимает её к себе сильнее. Оставляет ей свободу. Сам закрывает глаза на секунду, пытаясь выровнять дыхание. — Чёрт, Кира… Ты же знаешь, что ты делаешь? — шепчет уже с откровенной хрипотой. — Или нет? В смысле, если нет — я сейчас встану, пойду налью воды, и мы забудем. Если да… — он замолкает, пальцы на её животе чуть заметно дрожат. — Если да — то ты должна сказать это прямо. Без намёков. Потому что я… я не угадаю. И не хочу ошибиться. — Он утыкается носом ей в затылок, дышит тяжело, сбивчиво. — Просто скажи: «Миша, останься» или «Миша, не надо». Всё. Я пойму. — Останься, — тихий шёпот, и она ещё плотнее прижимается к нему.       Он слышит это тихое «останься» — и всё внутри переворачивается. Дыхание срывается, становится чаще. Жар разливается по всему телу. — Останься… — повторяет он шёпотом, будто пробуя слово на вкус. — Ты сказала «останься».        Рука на её животе медленно скользит выше, останавливается на рёбрах, где чувствуется, как бьётся её сердце. Он прижимается к ней плотнее, но не резко — так, чтобы она чувствовала его всего, но не испугалась. — Кира… Ты уверена? — голос хриплый, почти незнакомый. — Это не шутка. Ты же знаешь, чем это закончится. Я не смогу остановиться, если ты скажешь «да». А потом… потом будет уже поздно.       Он утыкается лицом в её волосы, вдыхая запах, и его рука дрожит. — Последний раз спрашиваю: ты хочешь этого? Хочешь, чтобы я остался? Не как грелка, не как друг. А как… как мужчина?       Он чуть отстраняется, заглядывает ей в лицо через плечо — там, в полутьме, видит только контур щеки и блеск глаз. — Скажи «да» или «нет». Прямо сейчас. — его дыхание обжигает её шею. — Потому что если ты скажешь «да»… я поверю. И всё будет по-настоящему. Без дураков.       Ждёт. В тишине гостиничного номера слышно только их дыхание и стук двух сердец, которые, кажется, бьются в унисон.        Она поворачивает голову так, что ваши губы почти соприкасаются, и тихо выдыхает: «Да».       Михаил слышит это «да» — тихое, почти неслышное, но оно ударяет прямо в грудь. Внутри всё обрывается и вспыхивает одновременно. — Кира… — выдыхает ей в губы, не касаясь. — Ты уверена на сто? Не на девяносто. На сто.       Он ждёт секунду, смотрит в её глаза, такие близкие. Потом сам накрывает её губы своими — сначала нежно, потом глубже, с той откровенностью, которую раньше сдерживал.       Его рука, лежавшая на её рёбрах, скользит вниз, к краю платья. Он целует её уголок губ, щёку, шею — туда, где бьётся пульс. Останавливается, замирая. — Если когда-нибудь захочешь остановиться — скажи «стоп». Всего одно слово. Я услышу. Даже если сам не захочу останавливаться, — он поднимает голову, смотрит ей в глаза со всей серьёзностью, на которую способен. — Обещаешь сказать, если что?       Кира как под гипнозом медленно кивает в ответ. И дождавшись ответа, он тянет край платья вверх, освобождая тело от ткани. Целует плечо, лопатку, позвонки — медленно, словно читая молитву. — Ты такая… горячая. И пахнешь… мёдом и чем-то ещё. Своим, — его голос срывается в хрип. — Я буду осторожен. Обещаю.       Он выпрямляется, стягивает через голову свою футболку, отбрасывает её в сторону. Потом ложится рядом, притягивая её к себе, чувствуя кожей её кожу. Гладит по спине, по животу, по бёдрам — везде, куда дотягивается, но медленно, давая ей привыкнуть. — Смотри на меня, — шепчет, удерживая её лицо в ладонях. — Если станет страшно — просто смотри в глаза. Я не чудовище. Я — тот, кто мёд тебе принёс. Помнишь?       Он целует её в лоб, потом в кончик носа, потом — в губы. И в этот раз в поцелуе уже не только нежность, но страсть от которой перехватывает дыхание. — Кира… — выдыхает, уже теряясь в ощущениях. — Ты сведёшь меня с ума. Но я… я попробую быть хорошим. Насколько смогу.        Свет с улицы пробивается сквозь тонкие шторы, освещая их сплетенные тела.        В тот миг, когда обнажённые тела соприкасаются, в голове у девушки происходит взрыв, как огромный разряд тока, пробежавший по телу. Она вздрагивает, но пытается прижаться к тебе ещё сильнее.        Он чувствует, как её тело прошивает дрожью — не той, от холода, а глубокой, электрической. Она содрогается в его руках, но вместо того чтобы отстраниться, вжимается ещё сильнее, будто ищет в нём спасение от этого разряда. — Тш-ш-ш… — шепчет он ей в губы, сам едва сдерживая дрожь. — Я тоже… Чувствуешь? У меня аж в пальцах стреляет.        Его ладони скользят по её спине — голой, горячей, покрытой мурашками. Он целует её плечо, шею, ключицу, собирая губами этот трепет. — Не сжимайся так… Дыши. Со мной. — Он берёт её руку и кладёт себе на грудь, туда, где сердце колотится как бешеное. — Чувствуешь? Я тоже боюсь. Но мы вместе. И это… это правильно. Иди ко мне.        Он переворачивается, нависая над ней, опираясь на локти, чтобы не раздавить. Смотрит в глаза — расширенные зрачки, испуг и доверие одновременно. — Кира… если станет слишком — сожми мою руку. Сильно. Я сразу остановлюсь. Обещаю, — он проводит тыльной стороной ладони по её щеке. — Но если не станет… то просто будь. Со мной. Сейчас.        Он опускает голову, касается губами её живота, пупка, спускаясь ниже, но возвращается — целует её в губы, долго, со вкусом, вкладывая в этот поцелуй всё то, что не может сказать словами.        Его руки исследуют её тело осторожно, но настойчиво, запоминая каждый изгиб, каждый вздох. Когда она выгибается навстречу, он замирает, заглядывая в лицо: — Всё хорошо? — шёпотом, почти беззвучно.       И слышит её дыхание — частое, сбивчивое, но не от страха, а от того самого электричества, которое пробежало между ними.       Тогда он позволяет себе улыбнуться — светлой, не циничной улыбкой.       Мужчина чувствует как ее руки несмело скользят по его телу. Остановившись на груди она слегка толкает его, заставляя лечь на спину. Он поддается сразу — без сопротивления, только выдыхает коротко, когда её ладони упираются ему в грудь. Спина касается прохладной простыни, а он смотрит на неё снизу вверх — нежно, с восхищением, с чем-то очень личным. — Кира… — выдыхает, не веря. — Сама?        Её пальцы замирают у него на груди, там, где сердце. Он накрывает одну её ладонь своей, прижимает — пусть чувствует, как оно колотится. — Девочка моя, иди ко мне… — шепотом, чуть хрипло. — Не бойся. Я не обижу.        Его руки ложатся ей на бёдра — не сжимают, просто держат, давая опору.       Она наклоняется над ним, целуя в губы, шею, исследуя тело руками и губами.       Он выгибается под ее ласками, перехватывая ртом воздух, когда её губы находят его шею. Пальцы впиваются в простыню, но потом одна рука ложится ей на спину, другая запутывается в её волосах. — Кира… — выдыхает, закрыв глаза. — Ты… ты с ума меня сводишь.        Её губы скользят по его груди — несмело, но упрямо. Он чувствует, как дрожат её пальцы, когда они касаются его ключиц, его живота. С каждой секундой его дыхание становится рваным.       Он приподнимает голову, смотрит на неё — волосы падают на лицо, глаза блестят в полутьме. — Ты прекрасна, — хрипло, почти не слыша себя. — Я не достоин.       Но она продолжает, и он перестаёт думать. Его рука ложится поверх её руки на своём животе, переплетая пальцы.       Он поворачивает голову, целует её запястье, в то место, где бьётся пульс. — Не останавливайся… Только… ты говори мне, если что не так.        Он ловит её губы, втягивая в поцелуй, и второй рукой прижимает к себе, чтобы чувствовать всё: тяжесть её тела, тепло, этот неопытный, но такой отчаянный порыв принадлежать ему.        Её прикосновения, губы, запах — это слишком. В какой-то момент внутри него как будто прорывает невидимую плотину, срывая все ограничения. Он резко переворачивает её на спину, нависая сверху, опираясь на локти, чтобы не придавить. — Ты сама виновата… — хрипит, целуя уголок её губ. — Сама начала.       Его губы жадно покрывают её лицо — глаза, щёки, подбородок. Спускаются на шею, задерживаются на яремной ямке, где бьётся пульс. Целует, чувствуя, как она выгибается под ним.       Пальцы дрожат, когда он проводит по её груди — сначала поверх, затем вжимаясь в кожу. Наклоняется, целует грудь, сначала одну, потом другую, обводя языком соски. — Кира… — выдыхает, поднимая голову, чтобы заглянуть ей в лицо. — Если скажешь остановиться — остановлюсь. Но если нет… я больше не могу. Ты же видишь.        Его тело напряжено, он дрожит, но ждёт — её кивка, её слова, её руки, которая притянет его ближе. — Я люблю тебя, — вдруг вырывается из него глухо, неожиданно. — Сейчас. Здесь. Только не пугайся… Я сам испугался.       Он прячет лицо у неё в шее, целуя плечо, ключицу, и всё его тело — одно желание.        Она накрывает его губы своими и выдыхает прямо в них — Люблю тебя.       Он замирает, чувствуя её губы на своих, и это «люблю тебя» — прямо в дыхание, прямо в сердце. — Кира… — шепчет, не в силах говорить громче. — Ты… ты не представляешь, что сейчас сделала.       Он обнимает её, утыкается лицом в её волосы и несколько мгновений просто дышит — часто, сбивчиво, как после бега. Её тело прижато к нему, и он чувствует каждый удар её пульса. — Я не заслужил. Но если ты так сказала… значит, теперь я твой. Насовсем. Или пока не прогонишь.       Он целует её в висок, в уголок глаза, в губы — снова и снова, теряя счёт. — Утро будет. Солнце взойдёт. Но это… это уже не забудется никогда.       Он замолкает, гладит её по спине, убаюкивая. И всё, что было до этого — мёд, концерт, записка в книге — теперь кажется просто предисловием к этому короткому, самому важному слову. — Спи, — шепчет, укутывая их обоих в одеяло. — Завтра… завтра поговорим обо всём. А сейчас — просто будь. Рядом. Со мной.       Свет фонаря за окном мигает, но они его уже не замечают. Есть только тишина, дыхание и сплетённые пальцы.