Его каблук, её кеды

Это началось случайно, через несколько недель после того, как Мышка твёрдо решила остаться. Девушка разбирала костюмы после выступления. Пьеро, как всегда, оставил свой дурацкий жабо в шатре Арлекино, Арлекин — свою маску у Билетёра, а Билетёр… Билетёр был пунктуален даже в разбросанных вещах. — Ну почему вы не можете сложить всё по местам? — бормотала она, перебирая реквизит в поисках забытой кем-то запонки. Рядом, на раскладном стуле, отдыхал после выступления Арлекин. Он снял свои туфли и массировал ступни. — Устал? — спросила Мышка, не поднимая головы. — Ноги гудят, — пожаловался он. — В этих сапогах даже по канату ходить — то ещё удовольствие. Мышка машинально посмотрела на его обувь. Сапоги до колена, на массивном каблуке. Каблук был высоким — сантиметров восемь, не меньше. И тонким. Она взяла сапоги Пьеро. Красные, до колена, с массивной подошвой. Кожа блестела даже при тусклом свете. И вдруг она заметила. Каблук. Не маленький. Не декоративный. Самый настоящий каблук — высокий, тонкий, почти как у женских туфель, но утолщённый к низу, чтобы не провалиться в щель между досками сцены. Она повертела сапог в руках. Приставила к полу. — С ума сойти, — прошептала она, выудив из памяти обрывок разговора. Кажется, Билетёр как-то обмолвился, что рост Пьеро — «чистая иллюзия». — Десять сантиметров? Как он в этом ходит? Пьеро, который незаметно подошёл сзади - эта привычка у всех циркачей была общей — передвигаться бесшумнее теней, заглянул ей через плечо. — Одиннадцать с половиной, — поправил он с лёгкой обидой. — Я перемерил на прошлой неделе. Новые сапоги, знаешь ли… Мышка вздрогнула, но не отшатнулась — привыкла. — Шут носит пятнадцать, — продолжал Пьеро мечтательно. — Как статуя. Но ему легче — он старый, центр тяжести нащупал ещё в прошлом тысячелетии. — Шут носит каблуки?! — переспросила Мышка, чувствуя, как её картина мира даёт трещину. Пьеро посмотрел на неё как на ребёнка, который только что узнал, что у птиц есть кости. — А ты не замечала? Он в них даже спит. — Не сплю, — раздался ленивый голос из-за полога шатра. — Просто забываю снять. И не пятнадцать, а шестнадцать. В старых было пятнадцать. Шут вошёл, скользя, будто по маслу. Его фирменные фиолетовые сапоги с серебряными пряжками и нереально высоким — теперь Мышка видела — каблуком делали его ещё выше и неуловимее. Мышка перевела взгляд с его зловещей улыбки на ноги. И осознала. — Я думала, это платформа. Для роста. — Для роста? — Шут приподнял бровь. — Мне и так метр девяносто. Это искусство, мышка. И баланс. — И чтобы быть выше всех, — тихо вставил Пьеро, всё ещё обиженный за свои одиннадцать с половиной. После этого разговора Мышка не могла перестать смотреть на ноги. Она шла по территории цирка и буквально сканировала обувь каждого. Мир перевернулся. Оказывается, всё это время она жила среди «каблучных» монстров и ничего не замечала. Арлекин попался первым. Он сидел на ступеньках своего шатра, чистил туфли — чёрные, лакированные, с острыми носками. Каблук был такой, что Мышка присвистнула. — Двенадцать? — спросила она, подходя и мысленно сравнивая с сапогами Пьеро. — Тринадцать, — поправил Арлекин, не поднимая головы. Свой каблук он измерял с маниакальной точностью. — Шут каждую неделю подкалывает, говорит, что я догоняю. Но я не догоняю, я выбираю стиль. — Тебе не больно? — Привыкаешь. — Он подул на туфлю, протёр её тряпочкой до зеркального блеска. — Ты что, никогда не носила? — Носила. В институте на лекции — балетки, потом на первую работу — босоножки на трёх сантиметрах. А когда переехала в цирк… — она посмотрела на свои кеды, — окончательно забила. Арлекин замер. Потом медленно положил туфлю на место. — Три сантиметра? — переспросил он с неподдельным ужасом, будто она призналась в членовредительстве. — Это даже не каблук, миледи. Это просто… подставка под пятку. Боже, вы, люди, живёте странно. Дальше был Билетёр. Он стоял у входа в главный шатёр, поправлял галстук. Его лакированные туфли с узким носком выглядели так, будто он собрался на светский раут. Но Мышка уже знала, куда смотреть. — Билетёр, — позвала она. — Миледи? — Он обернулся, поправил шляпу. — Сколько у вас каблук? Билетёр посмотрел на свои ноги. Потом на неё. В его взгляде мелькнуло что-то вроде одобрения — наконец-то она начала замечать важные детали. — Четыре с половиной, — сказал он после паузы. — Для солидности. И чтобы не потеряться на фоне этих… — он кивнул в сторону шатра Арлекина, — журавлей. — Вы носите каблуки для солидности? — А вы думали, почему меня все слушаются? Не только же из-за ума. И осанка, миледи. С прямой спиной и ошибок в документах меньше. Мышка задумалась. В этом что-то было. — Вам стоит попробовать выше, — добавил Билетёр. — Шут, кстати, учил всех. У него хорошо получается. — Шут учил вас ходить на каблуках?! — Он учил всех. Кроме Доктора. Доктор пришёл уже с навыком. Мышка пошла дальше в полном недоумении. Кажется, она единственная в этом цирке, кто не умеет носить каблуки как богиня. Доктора она нашла в его шатре. Он мешал что-то в колбе, стоя спиной к выходу. Его длинный чёрный сюртук почти касался пола, и она вдруг осознала, что никогда не видела его обуви. — Доктор, — сказала она. — Мышка, — ответил он, не оборачиваясь. — Покажите свои ботинки. Доктор замер. Медленно повернулся. В его жёлтых глазах читалось вечное терпение учёного, которого отвлекли от важного эксперимента ради глупости. — Зачем? — Любопытство. Пожалуйста. Доктор посмотрел на неё долгим взглядом. Вздохнул. Поставил колбу на стол, приподнял полу сюртука. На его ногах были огромные берцы — добротные, разношенные, на толстой подошве. И каблук… вполне себе каблук. — Пять, — сказал Доктор спокойно. — Для устойчивости. И чтобы не месить грязь. — Пять сантиметров? — Мышка подошла ближе, присела, разглядывая непривычное сочетание. — А я думала, ты не носишь обувь. Пьеро говорил… — Пьеро много говорит. — Доктор одёрнул полу. — Я ношу. Когда выхожу к зрителям. У них слабые нервы. А лапы… лапы я оставляю для особых случаев. — Невероятно, — выдохнула Мышка. — У вас тут культ каблуков. — У нас цирк, — поправил Доктор, возвращаясь к колбе. — Мы должны выглядеть эффектно. Каблуки — это инструмент. Как скальпель. Или хороший ужин. Он замолчал, давая понять, что разговор окончен. Вечером Мышка вернулась в шатёр. Шут сидел за столом, читал — на этот раз действительно читал какую-то старую книгу в кожаном переплёте, не притворялся. Его сапоги стояли у входа. Она взяла один. Поднесла к лампе. Шестнадцать. Точно. Каблук изящный, чуть изогнутый, с металлической набойкой. Сапог до колена, с узким носом и молнией сзади. Чистые, начищенные — хотя после сегодняшнего представления он пару раз спотыкался о ковёр (она видела). — Нравится? — спросил Шут, не поднимая головы. — Ты знал, что я сегодня провела ревизию обуви? — Конечно. Билетёр доложил. Сказал, ты выглядела озадаченной. — Я в шоке, — честно сказала Мышка, ставя сапог на место. — Вы все ходите на каблуках лучше меня. Даже Доктор. У Доктора — берцы! — У Доктора особый случай. — Шут отложил книгу. — Ему нужна устойчивость. Он тяжёлый, а сцена скользкая. — А зачем тебе шестнадцать сантиметров? — Затем, что я — центр этого цирка, — спокойно сказал он, но в голосе не было хвастовства, только констатация факта. — Я должен быть выше всех. Видеть всё. И чтобы никто не сомневался, кто здесь главный. Каблуки — часть образа. — И ты учил всех ходить? — Кого-то учил. Арлекин уже умел, просто неправильно распределял вес. Пьеро боялся сначала, плакал, но я его поставил на ноги. Билетёр… с Билетёром было сложно, он всё норовил опереться на трость. А Доктор сам. — Ты проиграл ему? — Ни разу. У него устойчивость, у меня грация. — Шут усмехнулся той улыбкой, от которой у Мышки потеплело внутри. Она посмотрела на свои кеды. — Знаешь… покажи мне. — Что? — Как ходить на каблуках. По-настоящему. Не на трёх сантиметрах, а… как вы. Шут замер. В его глазах смешались удивление, веселье и что-то ещё — тёплое, почти нежное. — Ты серьёзно? — Абсолютно. — Она выпрямилась. — Все в цирке ходят на каблуках. Даже Доктор. А я в кедах — как неприкаянная. Это несправедливо. — Ты человек. Тебе будет больно. — А вам не больно? — Мы привыкли. И кости крепче. — Он вздохнул, встал, подошёл к шкафу, вытащил ботинки поменьше, поизящнее. — Мои старые. Восемь сантиметров. Примерь. Мышка уставилась на ботинки. — Это твои? — Мои. С позапрошлого сезона. Тогда я не был таким высокомерным. — Ты всегда был высокомерным, — фыркнула она, но села и сняла кеды. Влезло. Плотно, но не больно. Она встала — и мир качнулся. — Ой. — Что «ой»? — Я выше. На целых пять сантиметров. — Это идея каблуков, — терпеливо сказал Шут. — Теперь иди. Держи баланс. Вес на переднюю часть стопы. Не на пятку. Она сделала шаг. Споткнулась о складку ковра. Шут поймал её за секунду до падения. — Ужасно, — констатировал он. — Спасибо за поддержку. — Я говорю о технике. — Он встал сзади, взял её за талию. Руки были твёрдыми, но осторожными. — Не напрягайся. Представь, что скользишь. Не поднимай колени высоко. Шаг плавный. — Ты звучишь как учитель танцев. — Я многогранен. Она сделала круг по шатру. Сначала шатаясь, потом — чуть увереннее. Потом ещё один. — Смотри! У меня получается! — Пока не упала. — Не упаду. Она развернулась слишком резко — и полетела. Но Шут подхватил её снова, прижал к себе. — Не упаду, — повторил он с усмешкой, уткнувшись носом в её макушку. Она стояла в его объятиях, в его старых ботинках, на восемь сантиметров выше обычного. Смотрела на него — теперь почти не снизу вверх, а почти вровень. — Шут, — тихо сказала она. — М? — А ты специально не говорил про каблуки, чтобы я сама заметила? Или просто забыл? Он усмехнулся, щёлкнул её по лбу. — Глупый вопрос, мышка. Я вообще о твоей обуви не думаю. Мне важно, чтобы ты свою работу делала и не падала в обморок при виде ужина. А на каблуках ты или в кедах… — он пожал плечами, — мне без разницы. Она фыркнула. — Тогда зачем дал свои старые ботинки? — Затем, что ты ноешь, — спокойно сказал он. — И затем, что новые сапоги должны быть удобные. А не как те уродские лодочки, в которых ты пыталась ходить в первый раз. Я видел их в твоём чемодане. Кошмар. — Ты рылся в моём чемодане?! — Я искал свои бумаги, которые ты засунула не пойми куда. — Он отстранился, но руку с её талии убрал не сразу. — Иди уже, тренируйся. Пока ты стоишь, ужин стынет. Она рассмеялась, отступила на шаг — и не упала. — Смотри! — Вижу, — буркнул Шут, но уголки его губ дрогнули. — Ещё пара дней — и ты перестанешь пугать лошадей. Иди, мышка. Она пошла. Медленно, но уже почти не шатаясь. Шут смотрел ей вслед, качнул головой и вернулся к книге. Улыбаться он перестал только когда услышал, что она благополучно добралась до своей кровати. Следующие две недели цирк наблюдал за странным зрелищем. Мышка ходила по территории в старых ботинках Шута. Сначала только в шатре — туда-обратно, вдоль книжного шкафа и обратно к кровати. Потом — между шатрами, короткими перебежками, когда никто не видит. Потом — даже к Билетёру в кабинет, потому что отчёты никто не отменял. Пьеро, увидев её у входа в свою кухонную палатку, замер с открытым ртом. Ложка, которой он помешивал какой-то соус, зависла в воздухе. — Ты… — Он показал пальцем на её ноги, и в его глазах загорелось такое восхищение, будто она явилась ему в сиянии нимба. — Ты в каблуках. — Удивительно, правда? — Мышка осторожно перенесла вес на переднюю часть стопы, как учил Шут, и сделала маленький шаг. Не упала. — Это божественно. — Пьеро поставил кастрюлю на стол и вышел из шатра, не отрывая взгляда от её обуви. — Это... это меняет всё. — Пьеро, это просто ботинки. Старые ботинки Шута. — Она подняла ногу, демонстрируя поношенную кожу и потёртый каблук. — Ему они тысячу лет. Мне они на три размера больше. И внутри что-то хрустит, когда я наступаю. — Но ты идёшь. — Он приблизился, готовый подхватить при малейшем колебании. — Ты идёшь сама. На каблуках. Ты понимаешь, что это значит? — Что я скоро собью себе все колени? — Что ты становишься одной из нас. — Его голос дрогнул, и Мышка с ужасом поняла, что он сейчас расплачется. — Каблуки — это не про обувь. Это про принятие. Ты принимаешь наш мир. Наши правила. Нашу... нашу грацию. — Я просто хочу не выделяться, — мягко сказала она, чтобы его успокоить. — В кедах я как белая ворона. А в каблуках... — Ты как мы, — закончил Пьеро с такой уверенностью, будто объявлял истину с амвона. — Ты стала выше. И не только ростом. Ты стала ближе. — На восемь сантиметров, — уточнила Мышка, снова делая шаг. — Технически это очень близко к твоим одиннадцати с половиной. — Не смейся. — Он вытер глаза краем передника. — Это важный момент. Шут должен был устроить церемонию. — Шут сказал, что церемонии — это «провинциальная чушь для тех, кому нечем заняться». — Вечно он всё портит своим цинизмом. — Пьеро вздохнул, но улыбнулся. — Но ты правда прекрасно выглядишь. Даже в его старых ботинках. Даже на три размера больше. — Спасибо, Пьеро. — Она протянула руку и легонько сжала его пальцы. — Твоя поддержка... она много значит. Он просиял и вернулся к кастрюле, бормоча что-то о том, что сегодня будет особенный пирог. Арлекин встретил её у выхода из шатра Билетёра. Он стоял, прислонившись к деревянному столбу, и крутил в руках одну из своих кукол — видимо, ждал кого-то. Увидев Мышкины ноги, он поднял бровь так высоко, что она почти ушла под чёлку. — О, — сказал он протяжно, с непередаваемой интонацией. — Шут таки уговорил? Или ты упала на голову? — Я сама захотела. — Сама? — Он отлепился от столба и обошёл её кругом, разглядывая со всех сторон. — Добровольно. Надела каблуки. В цирке. Где полно ям, верёвок и ковров, которые кто-то вечно забывает прибить. — Я живу здесь, Арлекин. — Она развернулась следом за ним, стараясь сохранять равновесие. — Рано или поздно мне нужно было научиться. — Рано или поздно тебе нужно было смириться, что ты ходишь как утка, и ничего страшного, — парировал он. Но в голосе не было злости — скорее, подколка старшего брата, который проверяет, насколько серьёзно младшая сестра настроена. — Утки ходят переваливаясь. Я хожу... — она запнулась, подбирая слово, — сосредоточенно. — Сосредоточенно, как солдат на минном поле. — Он усмехнулся и наконец остановился, скрестив руки на груди. — Ты подписала контракт? — Какой ещё контракт? — С Шутом. Что не сбежишь, если натрёшь мозоли. Что не будешь жаловаться, когда упадёшь. Что не попросишь массаж стоп каждый вечер. — Он перечислял как по списку, загибая пальцы. — Без такого контракта он никого не учит. Пьеро вон три дня торговался, прежде чем Шут согласился показать ему базовую стойку. Мышка удивилась — она не знала этой детали. — Он не брал с меня никаких обещаний. Просто дал ботинки и сказал «иди». Арлекин замер. Посмотрел на неё внимательно, будто искал подвох. Потом его лицо смягчилось — чуть-чуть, настолько, что посторонний бы не заметил. — Значит, ты ему правда дорога, — сказал он тихо, почти про себя. — Ладно. Тогда совет от профессионала: не смотри под ноги. Куда смотришь — туда и идёшь. Если будешь бояться каждого стыка в полу — упадёшь. Смотри вперёд и делай вид, что знаешь, куда идёшь. — А если я не знаю? — Тогда делай вид лучше. — Он подмигнул и ушёл в свой шатёр, напевая что-то себе под нос. Мышка постояла секунду, переваривая услышанное. Потом выдохнула, подняла голову и пошла дальше. Не наступая на стыки. Доктора она встретила у его шатра, когда он выходил проветриться — редкое зрелище, потому что обычно он сутками не вылезал из своего лабораторного угла. Увидев Мышкины ботинки, он остановился. Посмотрел на её ноги. Потом на её лицо. Потом снова на ноги. — Восемь сантиметров, — сказал он. Не вопрос, утверждение. — Откуда ты... — По углу наклона голеностопа. — Он склонил голову набок, как ворон, разглядывающий блестящую вещь. — Шут дал свои старые? Он бережёт их для сентиментальных случаев. — Он сказал, что я ныла, и ему надоело. — Он врёт. — Доктор сделал шаг ближе, и Мышка вдруг осознала, как сильно он выше неё — даже на её восьми сантиметрах. — Он хранит эти ботинки двадцать лет. Отдал только потому, что... — Он замолчал, подбирая слово. — Потому что? — Потому что доверяет. — Доктор кивнул, подтверждая собственную мысль. — Правильное распределение веса, кстати. Шут научил? — Да. Сказал, что я хожу как пингвин. — Пингвины ходят прямо, сохраняя центр тяжести. Это комплимент. — Вы все странные, — вздохнула Мышка, но без раздражения. Скорее с теплом. — Мы — цирк, — поправил Доктор. — Это наша работа. Быть странными. А твоя работа теперь — не упасть. — А если упаду? — Тогда встанешь. — Он сказал это так просто, будто речь шла о погоде. — Главное — не лежать. Лежать могут только мёртвые и очень уставшие. Ты пока ни то, ни другое. И он ушёл обратно в шатёр, оставив Мышку с мыслью, что это был самый тёплый разговор с Доктором за всё время. Билетёр заметил её обувь только на третий день — не потому что был невнимательным, а потому что всегда смотрел в лицо. Разговаривая с человеком, он смотрел в глаза. Это было его правилом, старым и нерушимым, как шляпа на голове. Поэтому он заметил случайно: Мышка переступила порог его кабинета, и он машинально скользнул взглядом вниз — проверяя, не наступила ли она на порог (он только что его начистил). — Миледи, — сказал он, застывая с папкой в руках. — Вы… вы в каблуках. — Вы тоже, — парировала она с лёгкой улыбкой. — Мы квиты. — Я всегда. Но вы — впервые. — Он поставил папку на стол и подошёл ближе, рассматривая. — Шута? Старые? — Его. Сказал, что ты учился в них. — Учился. — В голосе Билетёра проскользнуло что-то похожее на ностальгию. — Сломал три пары, натёр мозоли до кости, проклял всё на свете. Но научился. И вы научитесь. — Шут сказал, ты за три дня справился. — Шут преувеличивает. — Билетёр поправил шляпу — жест, который Мышка уже выучила как признак лёгкого смущения. — За три дня я перестал падать лицом вниз. За неделю — перестал хвататься за стены. За две — смог пройти по территории, не свернув себе шею. Вы уже на второй неделе, и вы... — он окинул её оценивающим взглядом, — не упали ни разу в моём присутствии. Это достижение. — Я падала. Просто вы не видели. — Значит, падаете красиво. — Он кивнул с одобрением. — Это тоже важно. В цирке падения — часть выступления. Если падаешь — падай так, чтобы зритель не понял, что это не по сценарию. Мышка задумалась. Она никогда не думала о падениях как об искусстве. — Билетёр, а зачем вы... ну, зачем вообще циркачи носят каблуки? Не только же для красоты. Билетёр помолчал. Потом сел на край стола (что было нарушением всех его правил, но он, видимо, решил сделать исключение). — Для нескольких вещей, — начал он, загибая пальцы в белой перчатке. — Во-первых, рост. На сцене каждый сантиметр работает на образ. Мы должны быть больше жизни. Во-вторых, равновесие. Как ни странно, высокий каблук заставляет держать спину прямо и контролировать каждый шаг. Это дисциплинирует. В-третьих... — он запнулся, подбирая слова, — это маскировка. — Маскировка? — Люди смотрят на обувь меньше всего. Они смотрят на лица, на костюмы, на клоунские носы. А мы... мы прячемся на виду. — Он посмотрел на свои лакированные туфли, идеально начищенные, с узким носком и изящной шпилькой. — Когда ты носишь каблуки, ты уже не просто монстр. Ты артист. У тебя есть роль. И в этой роли можно быть кем угодно. Мышка перевела взгляд на свои ботинки — старые, потёртые, на три размера больше. — А я? Я теперь артистка? — Вы теперь своя, — поправил Билетёр. — Артистом стать сложнее. Но это уже начало. Она кивнула, чувствуя, что получила больше, чем ожидала. Билетёр редко говорил так открыто. — Спасибо, — сказала она. — Не за что, миледи. — Он встал, поправил пиджак и вернулся к папкам. — А теперь идите. У вас отчёты за прошлую неделю не подписаны. Она усмехнулась и пошла к выходу. И только переступив порог, поняла, что ни разу не подумала о том, куда ставить ногу. Через месяц, когда Мышка уже почти не шаталась и могла пройти от шатра до шатра без поддержки, Шут исчез на полдня. Это было необычно — он редко покидал территорию, а если и уходил, то либо по делам цирка с Билетёром, либо на охоту один или с Доктором. Но в этот раз он ушёл один, без объяснений, и вернулся только к вечеру. Мышка сидела у входа в их шатёр, перебирала какие-то старые афиши и пыталась не думать, куда он пропал. Когда он появился из-за поворота — высокий, скользящий, в своём обычном фиолетовом, — она выдохнула незаметно для себя. В руках он нёс коробку. Перевязанную бечёвкой. — Примерь, — сказал он, протягивая коробку. Не бросил, именно протянул — но с таким видом, будто вручает ей кирпич. Сам уселся рядом на ступеньки, вытянул ноги в своих шестнадцатисантиметровых сапогах и уставился в небо. Делал вид, что ему глубоко безразлично, что там внутри. Мышка открыла. И замерла. Внутри лежали ботинки. Не фиолетовые — она почему-то ожидала фиолетовые. Нейтрального, тёплого оттенка — мягкая замша цвета какао с молоком. С изящным, но устойчивым каблуком — восемь сантиметров, как на его старых, но колодка выглядела иначе. Уже. Точнее. Её колодка. Она вытащила один ботинок, повертела в руках. Внутри — мягкая стелька, сбоку — аккуратный шов. Подошва не скользит, каблук укреплён металлической набойкой. И шнурки. Обычные, бежевые, в тон. — Это... — она подняла глаза на Шута, — это мне? — Нет, это Доктору. Он давно жаловался, что в его берцах не хватает элегантности, — Шут откинул голову назад, разглядывая проплывающее облако. — Конечно, тебе, мышка. Ты думаешь, я таскаюсь в город ради собственного удовольствия? — Я не думала, что ты вообще... — Она запнулась. — Откуда ты знал, какой у меня размер? Шут повернул голову, посмотрел на неё одним глазом. — Ты серьёзно? Я живу с тобой в одном шатре. Я вижу твою обувь каждый день. Я видел, как ты перебирала мои сапоги, когда думала, что я сплю — кстати, храпишь ты громко, это был не самый удачный план. — Он приподнялся на локтях. — Ты примерила мои новые, поняла, что они болтаются, и сделала такое лицо... Будто у тебя отобрали любимую книгу. Не знал, что люди могут так расстраиваться из-за обуви. — Ты видел?! — Я всё вижу, мышка. — В его голосе не было угрозы, скорее ленивая насмешка. — Это моя работа. И работа директора — замечать, когда сотрудники ходят с кислыми минами. Плохо влияет на общую атмосферу. Она хотела возмутиться, но передумала. Вместо этого надела ботинок. Зашнуровала. Встала. И мир не качнулся. Вообще. Будто она всю жизнь проходила в этой обуви. — Чёрт, — выдохнула она. — Они идеальные. Слушай, они реально идеальные. Откуда... — Мастер старая, — перебил Шут, всё ещё глядя в небо. — Я ей твои следы показал. На ковре. Ты ходишь с небольшим пронатором, левая ступня чуть шире правой. И пятки у тебя узкие, поэтому в моих старых ты болталась, как горошина в барабане. — Ты... ты измерил мои следы? — Я сделал то, что должен был сделать, чтобы ты перестала жаловаться. — Он наконец сел прямо, посмотрел на неё. — Ну? Как ощущения? Не жмёт? Не трёт? — Всё идеально. — Она сделала шаг. Второй. Повернулась на месте. — Шут, это... это лучшая обувь в моей жизни. Серьёзно. — Не надо пафоса, — поморщился он, но уголки его губ дрогнули. — Просто скажи, что удобно, и хватит. Мне надоело слушать, как ты топаешь по шатру в моих старых ботинках. Это звучало так, будто у нас завелось стадо слонов. Арлекин жаловался. — Арлекин не жаловался. — Арлекин не жаловался тебе. Мне он жаловался каждый вечер. «Шут, это невыносимо, она просыпается в пять утра и идёт на кухню, я слышу каждый шаг, я не могу спать, сделай что-нибудь». — Шут скорчил пародийную гримасу, изображая Арлекина. — Пришлось действовать. Она рассмеялась. Села обратно на ступеньку, сняла ботинок, зачем-то снова надела. — Спасибо, — сказала она тихо, не глядя на него. — За что? — Он встал, потянулся, хрустнув позвоночником. — За то, что заметил. Про следы. Про то, что я расстроилась. — Она подняла голову. — Ты мог просто купить первые попавшиеся. Или сказать «потерпи, привыкнешь». Но ты... — Я что? — Он скрестил руки на груди, ожидая. — Ты сделал так, чтобы было удобно. — Она улыбнулась. — Это... это много значит. Шут помолчал секунду. Потом фыркнул и протянул руку, чтобы помочь ей подняться. — Не растекайся лужицей, мышка. Это просто обувь. Хорошая обувь, но просто обувь. — Он дёрнул её за шнурок, который торчал из петли. — Кстати, шнурки... они глупые. Бежевые. Как у пенсионерки. — Я знаю. — Она встала, отряхнула штаны. — Я потом поменяю. — На что? — Он сделал вид, что спрашивает просто из вежливости. — Найду что-нибудь, — она пожала плечами, но в глазах уже прыгали смешинки. — Может, фиолетовые. Это забавно будет. Шут прищурился. Усмехнулся. — Как знаешь. Твои ботинки, твои шнурки. — Он развернулся и пошёл к выходу с площадки, напевая что-то себе под нос. — Главное, чтобы не развязались, когда будешь от Билетёра отчёты таскать. А то упадёшь — мне же потом слушать, как ты орёшь. — Я не ору! — Ты орёшь как потерпевшая крушение чайка, — бросил он через плечо. — Я уже проверил. Она осталась сидеть на ступеньках, сжимая в руках коробку. Смотрела вслед его фиолетовой спине, удаляющейся в сторону главного шатра. И улыбалась. Он ушёл. Вернулся через минуту, потому что забыл перчатки. Забрал их, буркнул «не смотри на меня так, жутко» и снова ушёл. Мышка рассмеялась. Поставила коробку рядом с собой и снова посмотрела на новые ботинки. Удобные. Красивые. Её. Она уже знала, какие шнурки хочет видеть на своих ботинках. И знала, что Шут сделает вид, будто не замечает. А потом через неделю скажет что-нибудь вроде «фиолетовый тебе идёт» — и сделает вид, что не говорил. На следующий день она вышла из шатра в новых ботинках. Нейтральных, удобных, симпатичных. И с фиолетовыми шнурками. Она нашла их в коробке со старыми вещами Шута — запасные, подходящие по длине. Поменяла сама, чувствуя себя немного заговорщицей. Во-первых, они идеально подходили по цвету к её новым ботинкам — тёплый беж и глубокий фиолетовый смотрелись вместе куда интереснее, чем стандартные бежевые. Во-вторых... во-вторых, это было забавно. Носить на себе цвет Шута. Как маленький секрет, который знают только они двое. И все остальные, кто заметит. Пьеро, увидев её, замер уже в который раз. Но в этот раз он смотрел не на каблуки — на шнурки. — Фиолетовые, — прошептал он. — Фиолетовые шнурки. — Да, — спокойно ответила Мышка. — Мои старые подошли. — Это... это цвет Шута. — Это просто цвет, Пьеро. — Она улыбнулась, чтобы он не расплакался. — Мне показалось, так красивее. — Это символ! — Он прижал руки к груди. — Ты носишь его цвет. На своих ботинках. Это... — Это шнурки, — сказал Арлекин, выходя из-за угла. — Ты опять ревёшь из-за шнурков? — Ты ничего не понимаешь! — всхлипнул Пьеро. — Я понимаю, что у неё новые ботинки и она в них не падает. — Арлекин подошёл ближе, посмотрел на Мышкины ноги, затем на шнурки. Помолчал. — Фиолетовые, — заметил он нейтрально. — Интересный выбор. — Показалось забавным, — ответила Мышка, выдерживая его взгляд. Арлекин кивнул. В его зелёных глазах мелькнуло что-то — то ли понимание, то ли одобрение, то ли лёгкая ревность. — Шут знает? — Он сам предложил оставить шнурки, если я захочу. Арлекин усмехнулся — той усмешкой, которая означала «я всё понял, но буду делать вид, что ничего не происходит». — Тогда ходи. Раз уж он разрешил. — Он развернулся и ушёл в свой шатёр, на ходу бросив Пьеро: — Перестань реветь. Испеки лучше пирог. Пироги полезны для нервов. Пьеро шмыгнул носом, но кивнул и побрёл в свою кухню, бормоча что-то о символическом значении шнурков в современном цирковом искусстве. Билетёр встретил её у главного шатра. Он уже знал — у него были свои источники информации. Но всё равно окинул её долгим взглядом: осанка, походка, обувь. И шнурки. — Фиолетовые, — сказал он, не спрашивая. — Мои старые подошли по длине, — как и Пьеро, ответила Мышка. — Бежевые были скучные. — Угу. — Билетёр поправил шляпу. — Шут знает? — Знает. Он сказал, что я могу. — Тогда вопросов нет. — Он кивнул, и в этом кивке было что-то похожее на отцовское одобрение. — Хорошие ботинки, миледи. Удобные? Мастер не подвёл? — Идеальные. — Она сделала шаг, развернулась, показывая, как легко ходится. — Даже не жмут. — Мастер старая, опытная. Она давно делает обувь в качестве особых заказов. — Он помолчал. — Такие ботинки на заказ — не каждому. Шут, видимо, решил, что вы заслужили. — Он сказал, что ему надоело, как я топаю в его старых. — Он всегда так говорит, когда делает что-то от души. — Билетёр достал платок, протёр невидимую пыль с её левого ботинка. — Вы вписались, миледи. Окончательно. Теперь вы официальная часть цирка. — Из-за новых ботинок? — Из-за того, что вы их носите с улыбкой. И не падаете. И шнурки... — он запнулся, подбирая слова, — шнурки показывают, что вы не просто носите обувь. Вы выбрали цвет. Значит, вам здесь не всё равно. Мышка хотела сказать что-то колкое, но передумала. — Спасибо, Билетёр. — Не за что, миледи. — Он спрятал платок. — А теперь идите. Доктор просил передать, что хочет посмотреть на вашу координацию. Сказал, что сделает вам предложение. — Какое предложение? — Не уточнял. Но если он предложит измерить вашу реакцию на седативных препаратах — отказывайтесь сразу. Мышка рассмеялась и пошла к шатру Доктора. Доктор вышел навстречу, как только она приблизилась. Стоял, скрестив руки на груди, и смотрел — долго, внимательно, как на колбу с неизвестным веществом. — Хорошо, — сказал он наконец. — Поздравляю. — Спасибо. — Мышка выпрямилась, чувствуя себя студенткой на экзамене. — Билетёр сказал, у тебя есть предложение. — Есть. — Доктор подошёл ближе, склонил голову. — Теперь, когда у тебя есть нормальная обувь, я хочу, чтобы ты помогала мне с документацией. Почтовые заказы, поставки. Билетёр говорит, ты быстро считаешь. — Это всё? — Мышка удивилась. Она ожидала чего-то более... докторского. — А ты хотела, чтобы я попросил тебя подержать колбу с нитроглицерином? — В его жёлтых глазах мелькнуло подобие улыбки. — Пока нет. Твоя координация хорошая — для человека. Но не настолько. — Это комплимент? — Наблюдение. — Он кивнул и уже развернулся к шатру, но на полпути остановился. — Шнурки. Они фиолетовые. — Да. — Мышка сжалась внутренне, ожидая насмешки или вопроса. — Подходят. — Доктор помолчал. — Цвет спокойный. И запоминающийся. И ушёл. Мышка выдохнула. Кажется, она прошла проверку. Она вернулась в шатёр только вечером. Шут сидел за столом, читал — на этот раз действительно читал, какое-то старьё в кожаном переплёте, с потрёпанным корешком и закладкой из сушёной травы. Увидел её, скользнул взглядом по ногам, по шнуркам, и снова уткнулся в книгу. Но книгу он не переворачивал уже минуты три — Мышка заметила. — Ну как? — спросил он тоном человека, которому глубоко безразлично, но который из вежливости задаёт вопрос. Мышка села на свою кровать, принялась расшнуровывать ботинки. Аккуратно, чтобы не растянуть новые шнурки. — Все заметили, — сказала она. — Пьеро чуть не расплакался. Сказал, что это «божественно» и «символично». Арлекин сделал вид, что ему всё равно, но я видела, как он рассматривал шнурки, когда думал, что я не смотрю. — Пьеро — тот ещё драматик, — буркнул Шут, переворачивая страницу. На той странице ничего не было, кроме пустого листа в конце главы. — Билетёр одобрил. Сказал, что «фиолетовый — спокойный цвет» и что я «вписалась окончательно». — Билетёр — единственный, кто говорит по делу. — Шут наконец поднял голову. — Доктор? — Доктор сказал, что шнурки подходят по цвету. И добавил, что у меня хорошая координация. — Для человека? — Шут усмехнулся. — Он всем это говорит. Я ему как-то показал новый трюк с тремя булавами, а он сказал: «Хорошая координация — для твоего возраста». Я до сих пор не понял, обижаться или гордиться. Мышка рассмеялась. Сняла второй ботинок, поставила их рядом у тумбочки — аккуратно, носок к носку. Фиолетовые шнурки смотрелись на нейтральной замше ярко, но не крикливо. Как маленький секрет, который все видят, но вслух не говорят. — А ты? — спросила она, глядя на Шута. — Что ты думаешь? Шут отложил книгу. Не закрыл — именно отложил, положив на стол раскрытой вниз, чтобы не потерять место. Посмотрел на неё. Потом на ботинки. Потом снова на неё. — Ты серьёзно хочешь знать? — спросил он с ленивой усмешкой. — Конечно. Ты же главный. Если ты не одобришь, мне придётся... — Что? Снять шнурки? — Он фыркнул. — Мышка, ты живёшь в моём шатре уже чёрт знает сколько. Ты перекладываешь мои бумаги так, что я ничего не могу найти. Ты пьёшь из моей любимой кружки — той, с трещиной, которую я специально оставил, потому что она удобно лежит в руке. — Он сделал паузу. — И ты спрашиваешь, одобряю ли я твои шнурки? — Это другое... — Это то же самое. — Он откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди. — Слушай сюда. Я рад, что у тебя теперь есть нормальная обувь. Не мои старые мешки, в которых ты гремела как погремушка, а твоя собственная. Я рад, что тебе в ней удобно. — Это так заметно? — Мышка приподняла бровь. — Конечно, заметно, мышка. — Он усмехнулся, но глаза были серьёзными. — Я видел, как ты улыбалась, когда поняла, что не шатаешься. Как ты смотрела на свою тень и поправляла осанку. Как ты радовалась, как ребёнок, которому купили новые сандалии. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но он поднял руку. — Дай закончить. — Он помолчал, подбирая слова. — Я рад, что ты ходишь на каблуках. Не потому что «теперь ты как мы» — это глупость, которую придумал Пьеро. А потому что тебе это нравится. Потому что ты чувствуешь себя увереннее. Потому что ты больше не смотришь под ноги, когда идёшь по территории. Ты смотришь вперёд. И это... это хорошо. Он замолчал. Мышка молчала тоже, переваривая услышанное. Шут редко говорил так много. И никогда — так прямо. — А шнурки? — тихо спросила она. Шут вздохнул, как учитель, которому задали глупый вопрос на экзамене. — Шнурки — это твоё дело. — Он пожал плечами. — Ты хотела фиолетовые — пожалуйста. Они подходят. Они... как намёк. На то, что ты не одна здесь. — Он поморщился, будто сказал что-то слишком слащавое. — Не растекайся лужицей. Я просто говорю, что это выглядит нормально. Даже хорошо. — Только хорошо? — Отлично, — поправился он с неохотой. — Ты довольна? Она молчала, что-то обдумывая. - Тебе…Точно нравится? Ну... что они фиолетовые? Он посмотрел на неё долго. Очень долго. Так, что Мышка начала жалеть, что переспросила. — Я же сказал… Мне нравится, — сказал он наконец, и в голосе не было ни капли его обычной насмешки. — Что ты выбрала этот цвет. Сама. Не потому, что я сказал. Просто... потому что тебе захотелось. — И всё? — И то, что теперь, когда я смотрю на твои ботинки, я вижу не обувь. — Он сделал паузу, будто решал, стоит ли говорить дальше. — Я вижу, что ты — моя. И что тебе это тоже нравится. Иначе не носила бы. Мышка открыла рот, закрыла. Сердце стучало где-то в горле. — Я... — начала она. — Не надо, — перебил он, но без обычной резкости. — Я сказал, что хотел. Остальное — в другой раз. Он взял книгу, но не открыл — просто держал в руках, смотря куда-то в сторону. — Твои шнурки, — добавил он тише, — они мне нравятся. Очень. Но если ты кому-нибудь скажешь, что я это говорил, я сделаю вид, что ты врёшь. Мышка улыбнулась. Спрятала лицо в подушку, чтобы он не видел, как она покраснела. — Не скажу, — пробормотала она в ткань. — Молодец. Он помолчал. Потом встал, подошёл к её кровати, поправил одеяло — хотя оно и не сползало. — Простыня сползает, — объяснил он, встретив её вопросительный взгляд. — Сквозняк. Горло заболит. — Угу, — сказала Мышка, не открывая глаз. — Не ёрничай. — Я не ёрничаю. Я просто… мне приятно. Что ты заботишься. Тишина. Он стоял рядом, и она чувствовала его тепло — даже через одеяло. — Ты сегодня хорошо выглядела, — сказал он будто между прочим. — В новых ботинках. И вообще. — Спасибо, — прошептала она, всё ещё не поднимая головы. Он помолчал ещё секунду. Потом выпрямился. — Спи давай, — сказал он, и в голосе не было ни капли раздражения. Только усталое, давно привычное тепло. — Спокойной ночи, Шут. — Спокойной ночи, мышка. Он погасил лампу. В темноте шатра, освещённого только луной сквозь щель в пологе, Шут не пошёл к столу — постоял ещё мгновение у её кровати, глядя на то, как она свернулась калачиком под одеялом. Фиолетовые шнурки на тумбочке блеснули в лунном свете. Потом он вернулся на своё место, сел в кресло и взял книгу. Ту самую, которую не читал весь вечер. Но читать не стал. Просто сидел в темноте, слушая её дыхание. И улыбался — той улыбкой, которую никто не видел. Лампа погасла окончательно, но в шатре всё равно было светло. Просто потому, что она была рядом.