Пока ты считаешь меня другом

Они аппарировали в узкий проулок, пропахший кошками и гнилыми досками. Воздух здесь был спёртым, тяжёлым, каким-то липким. Стена старого дома, где прошло всё её детство, встретила их облупившейся штукатуркой и трещинами, похожими на морщины. В окне на третьем этаже, кажется, горел тусклый свет. Или это просто отблеск луны, играющий с её уставшим зрением. Сердце Гермионы бухнуло и замерло, а потом застучало где-то в горле, быстро и неровно. Она сглотнула, пытаясь унять дрожь в коленях, но во рту пересохло, язык казался чужим. Люциус, чья фигура в чёрной мантии казалась частью этих грязных теней, бесшумно повернулся к ней. Он был спокоен, как хирург перед операцией или как дуэлянт, просчитавший каждый шаг противника. Его голос был сух, как страницы древнего фолианта, но в нём не было холода — только деловая собранность. — У тебя есть пятнадцать минут. Авроры уже на позициях — двое у чёрного хода, ещё один на крыше соседнего здания. Если через пятнадцать минут ты не подашь сигнал или мы услышим что-то подозрительное, мы входим без предупреждения. Ты поняла? Гермиона кивнула. Ей казалось, что она вообще разучилась говорить за эти несколько минут. Пятнадцать минут. Целая вечность — и одновременно ничтожно мало. Она успела подумать, что за это время можно заварить чай, прочитать главу книги или просто посидеть в тишине. А можно — встретиться лицом к лицу с тем, кого боялась всю жизнь. Драко шагнул к ней. Его лицо было непроницаемым — та самая маска, которую он носил годами и которая никогда не подводила его ни в Министерстве, ни на светских приёмах. Но через кольцо она ощутила такой всплеск страха и решимости одновременно, что на мгновение задохнулась, прижав руку к груди. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы отделить его чувства от своих. Его страх был липким, холодным, он бился где-то под рёбрами и норовил вырваться наружу. А решимость — горячей, как огонь в камине мэнора, как пламя, которое он разжёг в себе сам. — Ты знаешь, что я там буду, — сказал он, и это был не вопрос. Его голос был низким, напряжённым, как натянутая струна, готовая лопнуть. — Знаю, — она сжала его пальцы. Они были ледяными, несмотря на тёплую погоду, и она почувствовала, как мелко дрожат его пальцы. — Я справлюсь. Я должна. Он не ответил. Просто сжал её руку в ответ, сильно, до побелевших костяшек, и отпустил. Она почувствовала, как его магия через кольцо на мгновение обожгла холодом, а потом стала ровным, успокаивающимся теплом. Он пытался её поддержать — единственным способом, который был им обоим доступен. Гермиона повернулась к остальным. Пэнси стояла, привалившись плечом к Гарри, и впервые за всё время их дружбы она не пыталась шутить или язвить. Её лицо было бледным, но собранным. Она не стала говорить высоких слов — просто встретилась взглядом с Гермионой и коротко кивнула: «Давай, подруга». Но в этом кивке было больше поддержки, чем в тысяче слов. Гарри проверил палочку в кобуре — привычным, автоматическим движением, и его глаза на мгновение задержались на Гермионе. В них была та же спокойная уверенность, которую она помнила ещё с Хогвартса, — уверенность человека, который прошёл через ад и знает, что ад можно победить. — Мы будем здесь, — сказал он тихо. — Через пятнадцать минут ты выйдешь, и всё закончится. Просто помни об этом. Астория и Блейз, решившие, что оставаться в поместье будет равносильно бездействию, стояли чуть в стороне, но их присутствие ощущалось как тихая поддержка. Астория нервно теребила край мантии, но когда Гермиона встретилась с ней взглядом, она улыбнулась — робко, но ободряюще. Блейз, напротив, был абсолютно спокоен. Его ленивая грация никуда не делась, но в глазах читалась готовность действовать в любую секунду. Он коротко кивнул, и Гермиона поняла: они с Асторией уже держат связь с мэнором. Нарцисса осталась в мэноре. Она не вышла их провожать — то ли не хотела показывать своих чувств, то ли просто знала, что её роль — ждать и верить. Но Гермиона всё ещё чувствовала тепло её браслета на запястье, и это тепло почему-то успокаивало. «Вот и всё. Дверь, за которой он ждёт. Человек, который должен был любить меня. Который вместо этого пытался сломать. Я боюсь. Колени дрожат, и сердце колотится где-то в горле. Я чувствую, как холодный пот стекает по спине. Но я больше не та, кого можно сломать. Я — та, кто пришла сюда по своей воле. Та, кто решила, что хватит. Хватит прятаться. Хватит бояться. Хватит быть жертвой. Я — Гермиона Грейнджер. И я поставлю точку». Она выпрямилась, поправила мантию, проверила, легко ли вынимается палочка из кармана, и шагнула к двери. Каждый шаг отдавался в ушах стуком сердца. Третья ступенька крыльца скрипнула так же, как в детстве. Она помнила этот скрип. И он больше не пугал её.

***

Гермиона вошла, и её окутала тишина. Только скрип половиц под ногами — тот самый скрип, который она помнила с детства. Третья половица от входа всегда скрипела, и в детстве она специально наступала на неё, чтобы позлить отца. Сейчас этот звук отозвался в ней глухой болью, но она не остановилась. Прихожая была точно такой же, какой она её помнила: узкая, тёмная, с вешалкой у стены и старым зеркалом, в котором она когда-то рассматривала своё отражение перед школой. Зеркало было покрыто пылью. Как будто сюда никто не заходил годами. Как будто время здесь остановилось в тот самый день, когда она ушла. В гостиной было темнее, но она сразу увидела Чарли Уизли у окна. Он не нападал, не держал палочку наготове. Просто стоял, высокий и какой-то... надломленный. Его рыжие волосы, обычно яркие и непослушные, теперь казались тусклыми, давно не мытыми, прилипшими к вискам. Он смотрел на улицу, но Гермиона была уверена, что он ничего там не видит. Его плечи были опущены, как у человека, который нёс слишком тяжёлый груз и наконец решил его сбросить. — Чарли, — тихо позвала она. Её голос прозвучал глухо в этом пыльном воздухе. Он вздрогнул и обернулся. В его глазах была не ярость, а усталость. Глубокая, вековая, как румынские ущелья, где он работал с драконами. Под глазами залегли тени — он явно не спал несколько ночей. Его рука дёрнулась было к палочке, но тут же опустилась, будто он передумал. — Зачем ты пришла, Грейнджер? Зачем ты вообще слушаешь этого старика? — его голос был хриплым, будто он долго молчал или кричал. — Я думал, ты умнее. Я надеялся, что ты не придёшь. Я надеялся, что ты оставишь его здесь одного, и мне не придётся... Он не договорил. Она не ожидала такого. Встала как вкопанная, на мгновение потеряв дар речи. В его голосе не было угрозы — только горечь и усталость. Горечь человека, который слишком поздно понял, что его использовали. — А ты? Зачем ты здесь? Чтобы отомстить за Рона? Чарли горько усмехнулся и снова отвернулся к окну. Его отражение в грязном стекле было размытым, призрачным, как будто он сам уже стал частью этого заброшенного места. — Я читал дело, Грейнджер. Всё. От корки до корки. То, что мой брат с тобой делал... — он замолчал, сжал кулак так, что побелели костяшки, и продолжил глухо: — Я драконолог. Я знаю, как ведут себя раненые звери. Рон стал таким зверем. Но это не оправдание. Ничто не может оправдать то, что он делал. И я пришёл сюда, потому что хотел понять. Понять, почему всё так вышло. Почему моя семья развалилась на куски. Почему мой младший брат оказался в тюрьме. Почему моя сестра не отвечает на письма. Он перевёл дыхание и продолжил — медленно, тяжело, будто каждое слово давалось с трудом: — Он, — Чарли кивнул в сторону тёмного коридора, — всё твердил о мести, о справедливости, о том, что ты разрушила нашу семью. Что ты — ведьма, которая околдовала Малфоев, и теперь они тебя покрывают. Я был зол. Я был готов поверить. Когда ты зол, очень легко поверить в то, что тебе говорят. Особенно если это то, что ты хочешь слышать. Но потом я начал думать. — О чём? — тихо спросила она, боясь спугнуть его откровенность. — О том, что Рон всегда был вспыльчивым. Всегда. Ещё в Хогвартсе. Я помню, как он ревновал тебя к каждому столбу. Как он орал на тебя на пятом курсе. Как ты плакала в библиотеке, а он даже не извинился. — Чарли покачал головой, и в этом движении было столько горечи, что Гермиона почувствовала укол в сердце. — Я всё это знал. И я ничего не сделал. Никто из нас ничего не сделал. Мы просто смотрели и думали: «Это не наше дело». И вот теперь... Он ударил кулаком по подоконнику. Глухой стук разнёсся по пустой комнате, и эхо заметалось между стен. — Понял, что меня использовали. Твой отец... он умеет убеждать. Он говорил мне именно то, что я хотел слышать. Что это не наша вина. Что это всё ты. Что если бы не ты, Рон был бы нормальным. Но теперь... теперь я вижу только уставшую девушку, которая пришла сюда одна, чтобы защитить тех, кого любит. А мой брат... он сам всё разрушил. И я... я не хочу быть частью этого. Я не хочу быть продолжением этой лжи. Чарли замолчал, а потом добавил почти шёпотом: — Я не хочу быть таким, как он. Я не хочу быть зверем. Я работаю с драконами, Грейнджер. И я знаю: даже раненый зверь может выбрать не нападать. Я выбираю не нападать. Гермиона почувствовала, как внутри что-то ослабло. Она не ожидала от него такой честности. Она ожидала врага, а нашла... сломленного человека, который пытался найти виноватого и понял, что виноватых здесь нет. Только жертвы. Только выжившие. Только те, кто пытается собрать осколки. — Спасибо, Чарли, — сказала она. Её голос дрожал, но она справилась. — Я не держу на тебя зла. И я... я понимаю. Наверное, я даже могу понять, почему ты поверил ему. Он мой отец, и я сама годами верила, что заслужила всё это. — Не заслужила, — Чарли криво усмехнулся. — Ты ничего не заслужила. Никто не заслуживает такого. Но твой отец... он не успокоится. Ты же это понимаешь? Он одержим. Он не сможет остановиться, пока не... — Понимаю, — перебила она. — Но я готова. Я пришла сюда, чтобы закончить это. Раз и навсегда.

***

— Очень трогательно, Чарли. Но ты забываешь о главном. О том, зачем мы здесь. Голос раздался из тени, из тёмного провала коридора, и у Гермионы мурашки побежали по спине. Отец вышел из соседней комнаты, прихрамывая на левую ногу. Каждый его шаг сопровождался тихим стуком — тук, тук, тук. Этот звук Гермиона помнила с детства. Она всегда знала, когда он приближается, — по этому стуку. В детстве она замирала и молилась, чтобы он прошёл мимо. Чтобы не остановился у её двери. Чтобы не вошёл. Сейчас она не замерла. Она стояла и смотрела на него. Он не выглядел как могущественный враг. Он был в мятом свитере, который она помнила ещё с детства, — тот самый серый свитер с протёртыми локтями, в котором он ходил по выходным. Небритый, со следами былой привлекательности на измождённом лице. Щёки впали, кожа приобрела нездоровый желтоватый оттенок. Только глаза горели лихорадочным огнём — те самые глаза, которые она помнила с детства. Глаза, которые смотрели на неё с ненавистью, когда она приносила пятёрки из школы. Глаза, которые смотрели на неё с презрением, когда она говорила, что хочет стать магом. Глаза, которые смотрели на неё с яростью, когда она держала маму за руку в больнице. — Ты всегда умела располагать к себе людей, Гермиона, — процедил он, и каждое слово сочилось ядом. — Твоя мать тоже была такой. Втиралась в доверие, улыбалась, а потом... бросала. Сначала меня. Бросила ради тебя, ради твоих книжек, твоих друзей, твоего чёртового Хогвартса. А потом — ушла навсегда. — Мама не бросала тебя, — спокойно сказала Гермиона, и её голос прозвучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Она погибла. В автокатастрофе. Ты знаешь это. Ты был там. Ты был за рулём. — Она бросила меня! — выкрикнул он, и в тишине квартиры его крик прозвучал как выстрел, как взрыв, как гром среди ясного неба. На его виске вздулась вена, лицо исказилось, превратившись в маску ненависти — в ту самую маску, которую она помнила с детства. — Она села в ту машину! С тобой! Если бы не ты, она была бы жива! Ты всегда была для неё важнее! Ты отняла её у меня сначала своей учебой, своими книжками, своим чёртовым Хогвартсом, а потом — своей смертью! Ты должна была умереть вместо неё! Ты должна была сидеть на том месте, которое заняла она! Гермиона впервые увидела правду, обнажённую и уродливую, как открытая рана. Он не просто ненавидел её. Он ревновал. Ревновал жену к собственной дочери. Его любовь была больной, собственнической, удушающей, и когда жена погибла, его горе превратилось в яд. Признать свою вину за ту аварию он не мог — это разрушило бы его до основания. И поэтому он нашёл виноватого — её. Свою дочь. Которая выжила. — Я не отнимала её, — тихо сказала она. Её голос дрожал, но не срывался. — Ты сам оттолкнул нас обеих своей злостью и пьянством. Ты пил каждый вечер. Я помню — каждый вечер, до темноты, пока не засыпал в кресле. Ты кричал на неё. Ты поднимал на неё руку. Ты думаешь, я не помню? Я помню всё. Каждый синяк на её лице. Каждый раз, когда она плакала в ванной, думая, что я не слышу. Каждый раз, когда она говорила: «Он не всегда был таким». И знаешь что? Она всё равно тебя любила. Даже после всего. А ты... ты сделал себя одиноким. Ты сам это сделал. Не я. Отец побледнел. Его лицо исказилось, превратившись в маску ненависти, но в глазах мелькнуло что-то ещё — не раскаяние, нет, — страх. Страх перед правдой, которую он так долго прятал от самого себя. Правдой, которую он заливал алкоголем и заглушал криком. — Ты замолчишь, — прошипел он. — Или я заставлю тебя замолчать навсегда. Его рука дёрнулась к поясу, и в тусклом свете блеснуло лезвие ножа. Обычного кухонного ножа с деревянной ручкой, который он прятал под плащом. Того самого ножа, которым когда-то резала хлеб её мать. Того самого ножа, который лежал в их кухне, в верхнем ящике, когда Гермиона была маленькой. Она помнила его. Она помнила всё. И вид этого ножа ударил её сильнее, чем любые слова. Её пальцы онемели. Она смотрела на этот нож, и её била крупная дрожь — не от страха, а от памяти тела, которое помнило такие же ножи в руках Рона, помнило боль, помнило холод.

***

Чарли, который всё это время стоял неподвижно, как статуя, вдруг шагнул вперёд и встал между отцом и Гермионой. Его фигура заслонила её, и она увидела, как напряглись его плечи, как он сжал кулаки до хруста в костяшках. — Убери нож, — сказал он тихо, но с угрозой. В его голосе не было колебаний. Только сталь. — Убери, или я за себя не ручаюсь. Я не шучу. Я больше не буду смотреть, как ты разрушаешь жизни. — Ты с ума сошёл, Уизли? — прошипел отец. — Она наш враг! Она уничтожила твою семью! Она отправила твоего брата в тюрьму! — Она не враг, — Чарли не оборачивался, но его голос дрожал от сдерживаемой ярости. — Враг — это ты. Ты использовал меня, как использовал моего брата. Ты натравил его на неё. Ты нашептал ему в уши, что она — причина всех его проблем. Ты сделал его монстром. А теперь ты хочешь, чтобы я сделал за тебя грязную работу. Нет. Хватит. Я не буду убийцей. И я не буду твоей марионеткой. Отец взревел и бросился вперёд. Нож описал короткую дугу, целясь не в Чарли, а в Гермиону. Она увидела, как сталь блеснула в воздухе — так близко, что она услышала свист рассекаемого воздуха. Тело среагировало быстрее разума — она отшатнулась, вскидывая руку для защиты, и в этот момент браслет Нарциссы вспыхнул холодным серебряным светом, принимая на себя первый удар. — Остолбеней! — раздался голос от двери. Драко вошёл, и его заклинание отбросило отца к стене. Удар был такой силы, что со стены посыпалась штукатурка, а старый шкаф в углу покачнулся. Палочка в его руке была направлена точно в цель, а глаза горели холодной яростью — той самой, которую она видела только однажды, когда он выбивал дверь в её старой квартире. За ним стояли Люциус и авроры, их мантии развевались, хотя в коридоре не было ветра. Чарли поднял руки и отошёл в сторону. Его движения были медленными, спокойными — он не боялся, он просто устал. Устал до такой степени, что уже ничего не чувствовал. — Я сдаюсь. Я всё расскажу на допросе. Я скажу им, что он планировал. Я скажу им, что он пытался меня нанять. Я скажу им всё, что знаю. Отца скрутили. Он кричал, вырывался, плевался проклятиями — такими грязными, что даже Люциус, видавший и не такое, поморщился. Но его уже никто не слушал. Его слова превратились в неразборчивый шум, в белый шум, который постепенно затихал, пока его выводили из квартиры. Гермиона смотрела ему вслед. Она думала, что почувствует триумф. Или облегчение. Или радость. Но она не чувствовала ничего — только пустоту. Глухую, звенящую пустоту, которая, она знала, со временем заполнится. Но не сейчас.

***

Они вышли из дома. Гермиона прислонилась спиной к холодной кирпичной стене и закрыла глаза. Её колени дрожали, и она не могла их остановить. Она чувствовала каждый кирпич, впивающийся в спину, — это было почти приятно, это возвращало её в реальность. Впервые за всё время навернулись слёзы — не горя, а запоздалого облегчения. Они текли по щекам, оставляя горячие дорожки, и она не пыталась их вытирать. Драко подошёл и встал рядом, заслоняя её от ветра. Молча. Он знал, что слова сейчас не нужны. Его плечо почти касалось её плеча — близко, но не навязчиво. Через кольцо она чувствовала его облегчение — такое же глубокое и изматывающее, как и её собственное. — Ты в порядке? — всё же спросил он через минуту. Его голос был хриплым — он, наверное, кричал, пока врывался. — Нет, — честно ответила она, не открывая глаз. — Но буду. Когда-нибудь. Не сегодня. Она нащупала его руку и крепко сжала. Он ответил тем же. — Я боялся, — признался он. — Когда ты вошла, и я перестал тебя видеть... это было самое долгое ожидание в моей жизни. Я смотрел на часы, и каждая секунда длилась вечность. Я думал: если с тобой что-то случится, я себе этого не прощу. Я не смогу жить, если с тобой что-то случится. — Я знаю. Я чувствовала. — Она открыла глаза и посмотрела на него. — Твоя тревога была такой сильной, что у меня дыхание перехватывало. Но это помогало. Я знала, что ты там. Знала, что ты ждёшь. И это давало мне силы. — Прости. Я не хотел давить на тебя. — Ты не давил. Ты был рядом. Это единственное, что имело значение. Она выпрямилась и посмотрела ему в глаза. — Спасибо, что пришёл. — Я бы пришёл, даже если бы ты меня не звала, — он чуть улыбнулся, и это была та самая улыбка — не насмешливая, а тёплая, открытая. — Это сильнее меня. Это сильнее всего. Чарли, стоявший в стороне с аврорами, поймал её взгляд. Он не улыбнулся, не заговорил, но коротко кивнул. Прощание. Или, может быть, прощение. Гермиона кивнула в ответ. Она не знала, что будет с ним дальше, но он сделал свой выбор. И этот выбор спас её.

***

Когда они вернулись в мэнор, за окнами уже сгущались сумерки. Нарцисса встретила их у дверей — она, видимо, не спала всю ночь, потому что её причёска была чуть небрежной, а под глазами залегли тени. Увидев Гермиону, она выдохнула — долгий, прерывистый выдох — и покачала головой. То ли осуждая за риск, то ли радуясь, что всё обошлось. А потом шагнула вперёд и обняла её — сдержанно, по-слизерински, но Гермиона почувствовала, как дрожат её руки. Руки Нарциссы Малфой, которая редко к кому прикасалась. — Спасибо, — прошептала Нарцисса. — За то, что вернулась. За то, что ты есть. — Я обещала, — ответила Гермиона. — Я сказала, что вернусь. Пэнси обняла её следом, без своих обычных колкостей, просто молча прижала к себе и держала несколько секунд. Астория принесла чай — горячий, с мятой, который Гермиона обхватила дрожащими пальцами и не могла согреться. Блейз и Гарри стояли у камина, обсуждая что-то с Люциусом — наверное, юридические последствия операции, показания Чарли, судьбу отца. Драко не отходил от неё ни на шаг. Он сел рядом на диван, взял её руку и не отпускал. Его пальцы были тёплыми, и через кольцо она чувствовала ровное, спокойное биение его сердца. Он больше не боялся. Он просто был рядом. — Ты устала, — сказал он. — Да. Так, как никогда в жизни. — Тогда иди спать. Я посижу здесь. — Нет. — Она прижалась к его плечу и закрыла глаза. — Посиди со мной. Просто... побудь рядом. Мне нужно знать, что ты здесь. Что всё это реально. Что я действительно свободна. Он кивнул и обнял её за плечи. Кольцо на её пальце мерцало в свете камина, и она смотрела на это мерцание, пока глаза не начали слипаться. «Я сделала это. Я больше не жертва. Я — та, кто выжила. И я не одна. У меня есть семья. Настоящая семья. У меня есть Драко. У меня есть будущее».