Пока ты считаешь меня другом

Гермиона стояла у окна в своей комнате, глядя на серое небо. День обещал быть пасмурным — под стать настроению. За окном моросил мелкий дождь, капли стекали по стеклу, оставляя извилистые дорожки, похожие на карту незнакомой местности. Она не боялась. Странно, но страх ушёл ещё там, в старой квартире, вместе с криками отца, когда авроры уводили его, а Чарли смотрел в сторону. То, что осталось — это глухая, спокойная решимость, которая поселилась где-то в груди и грела изнутри. Сегодня она увидит Рона. Возможно, в последний раз. И она скажет всё, что должна сказать. Драко вошёл без стука — он всегда входил без стука в последние дни, и она была ему за это благодарна. Он не спрашивал, как она себя чувствует, не пытался подбодрить пустыми словами. Просто сел на край кровати и стал ждать. Его пальцы теребили край манжеты — единственный признак того, что он тоже нервничает. Она заметила это и почему-то успокоилась. Он тоже боится. Но он здесь. — Ты не обязан идти, — сказала она, не оборачиваясь. — Обязан. — Это будет... неприятно. Я буду говорить о том, что он делал. В подробностях. При всём зале. При журналистах. При его матери. Ты готов это слушать? Он ответил не сразу. Она услышала, как он встал и подошёл к ней. — Я готов, — сказал он тихо, остановившись за её спиной. — Я хочу, чтобы ты знала: что бы ты ни сказала там, я не отвернусь. Я не испугаюсь. Я не передумаю. И если кто-то в этом зале посмеет усомниться в твоих словах, он будет иметь дело со мной. Лично. — Я знаю, — она чуть улыбнулась и отошла от окна, поворачиваясь к нему. — Ты уже доказал. Там, в квартире. Когда вошёл первым. — Тогда идём. Люциус уже ждёт внизу. Он вызвался сопровождать нас. Она удивлённо вскинула брови. — Люциус? Добровольно? — Он сказал, что это дело семьи. И что он хочет видеть лицо Уизли, когда ему зачитают приговор. — Драко чуть усмехнулся, но в его глазах мелькнуло что-то серьёзное. — Кажется, мой отец стал относиться к тебе как к члену семьи. Смирись с этим. Он вообще-то редко кого принимает. Гермиона покачала головой, но улыбка стала чуть шире. Она взяла его за руку, и они вместе спустились в холл, где их уже ждали Люциус, Нарцисса, Пэнси и Гарри. Астория и Блейз решили остаться в библиотеке, в которой были с самого раннего утра — их помощь требовалась для связи, на случай непредвиденных обстоятельств. Нарцисса молча поправила браслет на запястье Гермионы — тот самый, что спас её в квартире — и коротко кивнула. — Мы вернёмся, — сказала Гермиона. — Я знаю, — ответила Нарцисса. — Но на всякий случай... — она коснулась браслета, и тот едва заметно засветился. — Я обновила чары. Они слабые, но могут задержать одно непростительное. Надеюсь, не пригодятся. «Нарцисса обновила чары. Люциус вызвался идти. Пэнси и Гарри рядом. Драко держит меня за руку. Я не одна. Когда Рон бил меня, я думала, что я одна во всём мире. Теперь я знаю — это была ложь. У меня есть семья. И сегодня они увидят, как я закрою эту дверь навсегда».

***

Атриум Министерства был полон людей. Слухи о суде над Рональдом Уизли разлетелись быстро: семья Уизли была известна, история Гермионы Грейнджер — ещё больше. Журналисты «Ежедневного пророка» уже заняли позиции, а их самопишущие перья вились в воздухе, готовые фиксировать каждую деталь. Стоило им появиться, как по атриуму пробежал шепоток. Гермиона шла через атриум, и гул голосов стихал. Она чувствовала на себе взгляды: любопытные, сочувствующие, осуждающие. Раньше это заставило бы её опустить голову, ссутулить плечи, притвориться невидимой. Сейчас она держала спину прямо. Каждый шаг отдавался эхом от мраморного пола. — Мисс Грейнджер! — к ней метнулась Рита Скитер, её неизменное ярко-зелёное перо замерло в воздухе. — Пара слов для «Пророка»? Как вы себя чувствуете перед встречей с бывшим возлюбленным? Вы боитесь? Драко шагнул вперёд, заслоняя её, но Гермиона остановила его жестом. — Я чувствую себя готовой, — сказала она спокойно, глядя Скитер прямо в глаза. — И я скажу всё, что должна сказать, в зале суда. Не раньше. — Но наши читатели хотят знать... — Ваши читатели узнают. Из протоколов суда. А теперь прошу меня извинить. Скитер хотела что-то добавить, но Люциус Малфой, проходя мимо, бросил на неё короткий, ледяной взгляд, и журналистка осеклась, поперхнувшись воздухом. Он ничего не сказал — просто прошёл мимо, но его репутации хватило, чтобы Скитер на мгновение потеряла дар речи. Они прошли дальше, к лифтам. Пэнси догнала Гермиону и легонько толкнула её плечом. — Ты видела её лицо? — прошептала она. — Малфой-старший её чуть не испепелил. — Я видела, — уголки губ Гермионы дрогнули. — Мне кажется, он начинает мне нравиться. — О, Мерлин, — Пэнси закатила глаза, — ещё одна Малфой-фанатка. Их и так уже двое.

***

Зал суда номер десять был огромным круглым помещением с ярусами скамей, уходящими вверх. Свет падал из невидимых окон где-то под потолком, создавая ощущение, что находишься на дне глубокого колодца. В центре, на каменном возвышении, стояло кресло для обвиняемого, окружённое магическими цепями. Цепи пока молчали, но сама конструкция выглядела угрожающе — она напоминала змею, свернувшуюся кольцами вокруг своей жертвы. На верхнем ярусе уже сидели члены Визенгамота — пожилые волшебники и волшебницы в алом. Кингсли Бруствер, министр магии, восседал в центре. Его лицо было непроницаемым, но когда он встретился взглядом с Гермионой, она заметила лёгкий кивок — молчаливую поддержку. Они вместе сражались в Битве за Хогвартс. Он знал ей цену. Гермиона села на скамью рядом с Драко. Люциус занял место чуть позади, и его присутствие ощущалось как молчаливая стена. Пэнси и Гарри сидели напротив — Пэнси нервно крутила кольцо на пальце, Гарри был собран и серьёзен. В другом конце зала, на скамьях для зрителей, сидели несколько рыжих голов: Молли Уизли, Артур, Джинни. Молли выглядела так, будто постарела на десять лет, её глаза покраснели от слёз. Артур держал её за руку, и его пальцы слегка дрожали. Джинни смотрела прямо перед собой, и её лицо было каменным. Рона ввели двое авроров. Он выглядел плохо: осунувшийся, небритый, с запавшими глазами, под которыми залегли тёмные круги. Мантия висела на нём мешком — он сильно похудел. Когда он заметил Гермиону, его лицо исказилось — но не раскаянием, а злостью. Злостью загнанного в угол зверя, который не может смириться с тем, что его поймали. Он дёрнулся в цепях, и авроры крепче сжали его плечи. Кингсли поднял руку, и гул в зале стих. Повисла такая тишина, что Гермиона услышала, как скрипнуло перо протоколиста. — Слушается дело Рональда Билиуса Уизли. Обвинение: неоднократное применение заклинания Круциатус, нанесение тяжких телесных повреждений, магическое принуждение, незаконное удержание и угрозы убийством. Потерпевшая: Гермиона Джин Грейнджер. Слово предоставляется пострадавшей стороне.

***

Гермиона встала. На мгновение она почувствовала, как колени предательски дрогнули, но она заставила их замереть. Она вышла в центр зала, и каждый шаг отдавался эхом от каменных стен. Она не смотрела на Рона — только на Кингсли. Она чувствовала, как колотится сердце где-то в горле, но голос был ровным, когда она заговорила. — Мисс Грейнджер, — начал Кингсли, его голос прозвучал непривычно мягко для этого сурового места, — вы готовы дать показания? — Да, готова. — Расскажите суду, с чего всё началось. Когда вы поняли, что ваши отношения с мистером Уизли перестали быть безопасными? Гермиона выдохнула. Она репетировала эти слова перед зеркалом, она проговаривала их мысленно сотни раз. И всё равно они давались тяжело. — Я состояла в отношениях с Рональдом Уизли на протяжении четырёх лет. Мы начали встречаться после войны. Сначала всё было сносно. Или я просто убеждала себя, что так должно быть. Он был вспыльчивым, но я списывала это на стресс, на последствия войны. Я думала, что со временем это пройдёт. А потом он начал меняться. Сначала — критика. Он говорил, что я слишком много работаю, что я мало времени провожу с ним, что я ставлю карьеру выше семьи. Потом — крик. Потом — первый удар. Она замолчала. В зале было так тихо, что она слышала собственное дыхание. — Когда это случилось впервые? — тихо спросил Кингсли. — Через полтора года после того, как мы съехались. Я помню этот день очень хорошо. Я пришла с работы позже обычного — задержалась в отделе. Он ждал меня. Он был трезв. Он сказал, что я нарочно задерживаюсь, чтобы не быть с ним. Я попыталась объяснить, но он не слушал. Он ударил меня. Пощёчина. Потом извинялся. Говорил, что это больше не повторится. — Но это повторилось. — Да. Много раз. Несколько раз в неделю. Чаще — когда он был пьян. Иногда — когда был трезв и просто в плохом настроении. Он использовал заклинания. Круциатус. Он запирал меня в квартире, отбирал палочку, телефон. Он говорил, что я заслужила это. Что я никому не нужна. Что если я уйду, он найдёт меня и убьёт. И однажды он сказал, что убьёт любого, кто попытается мне помочь. Поэтому я молчала. Кингсли: — Почему вы не обратились за помощью раньше? — Потому что боялась, — честно ответила она, и её голос впервые дрогнул. — И потому что стыдилась. Мне казалось, что я сама виновата. Что если бы я была лучше, он бы не... Я, Гермиона Грейнджер, та самая, которая сражалась против Волдеморта, не могла признаться даже лучшим друзьям. Я думала, что это моя вина. Теперь я знаю, что это не так. Он пытался сломать меня. Но у него не получилось. Я не желаю мистеру Уизли и его семье зла. Совсем нет. Но и добра тоже не могу.

***

Гермиона перевела дыхание. Она чувствовала, как Драко через кольцо посылает ей тепло — молчаливую поддержку. Она чувствовала взгляд Пэнси, полный гордости. Она чувствовала тяжёлое молчание Люциуса за спиной. И она знала, что готова. — У меня есть вопрос к обвиняемому, — вдруг сказала она, и её голос разнёсся по залу, заставив всех вздрогнуть. Кингсли поднял бровь, бросил короткий взгляд на коллег по Визенгамоту. Это было нестандартно, но он кивнул. — Суд разрешает. Задайте ваш вопрос. Гермиона повернулась к Рону. Она впервые за всё время посмотрела ему прямо в глаза, и он вздрогнул. Не от страха — от неожиданности. Он привык видеть в ней жертву. Сломленную, испуганную, подавленную, сжавшуюся в комок на полу. Но перед ним стояла другая женщина. С прямой спиной, с поднятой головой, с глазами, в которых больше не было страха. И самое главное — не боявшаяся его. Теперь он видел в ней равного соперника. — Ты говорил, что я заслужила это, — начала она, и её голос звучал ровно, почти спокойно. — Ты говорил мне это каждую неделю. Каждый раз, когда я лежала на полу, а ты стоял надо мной с палочкой. «Ты заслужила». «Ты ничтожество». «Ты никто». Посмотри на меня сейчас, Рон. Посмотри на меня и скажи: ты всё ещё так думаешь? В зале повисла такая тишина, что было слышно, как потрескивают факелы на стенах. Рон молчал. Его лицо исказилось, челюсть сжалась так, что побелели скулы, но слов не было. Он переводил взгляд с неё на зал, на мать, на Драко, снова на неё — и молчал. — Ты не можешь, — продолжила она, и в её голосе зазвучала сталь. — Потому что теперь я знаю, кто ты. Ты — не монстр, Рон. Монстры страшны, они вселяют ужас. А ты — просто слабый человек, который решил, что легче ударить, чем попросить прощения. Ты разрушил всё, что между нами было. Ты разрушил себя. Но ты не разрушил меня. Я жива. Я счастлива. И я больше не боюсь тебя. Рон дёрнулся. Цепи, ожившие при его резком движении, с лязгом сомкнулись вокруг его запястий, удерживая на месте. — Ты врёшь! — выкрикнул он, и его крик разорвал тишину, как удар грома. — Ты всегда была дрянью! Ты всегда была эгоисткой! Ты всегда... И Малфой твой — такой же! О вас постоянно говорят в каждой газете! — Каким-то образом новости просачивались даже в Азкабан, видимо, у него остались связи. — Ты, сучка, как самая умная ведьма своего поколения. А ты, — обратился он к Малфою-младшему, — как самый молодой бывший Пожиратель Смерти и как самый завидный холостяк. Вы оба заслуживаете... — Ещё одно слово, Уизли, — раздался голос от скамьи. Драко поднялся. Он не кричал — он говорил тихо, но в этой тишине каждое его слово прозвучало оглушительно. Его лицо было спокойным, но в глазах горел холодный огонь, который Гермиона видела два раза в своей жизни — один раз, когда он выбивал дверь в старой квартире и спас её. И во второй, в старой квартире отца. — Ещё одно слово, и я лично прослежу, чтобы ты получил максимальный срок. И поверь, у меня есть связи. И у моего отца тоже. Рон осёкся. Его лицо побелело как полотно. Кингсли стукнул молотком — три резких удара, эхом разнёсшихся под сводами. — Обвиняемый, вам слово будет предоставлено позже. А пока — тишина. Мисс Грейнджер, продолжайте, если желаете. Гермиона покачала головой и в последний раз посмотрела на Рона. — Мне больше нечего сказать. Я сказала всё.

***

После Гермионы слово взяли свидетели. Гарри говорил коротко, по-деловому: он рассказал, как читал дело, как видел синяки на Гермионе и верил её отговоркам. «Я был её другом с одиннадцати лет, — сказал он. — И я не заметил. Я должен был заметить. Это моя вина, и я буду жить с этим». Пэнси говорила жёстче. Она рассказала, как Гермиона просила её не вмешиваться, как отдалялась, как однажды пришла с новым синяком и сказала, что упала на лестнице подъезда. «Я знала, что это неправда, — закончила Пэнси, глядя прямо на Рона, и её голос дрожал от сдерживаемой ярости. — Я знала, но ничего не сделала. Я годами корила себя за это, но так и не решилась прийти. Я больше никогда не повторю этой ошибки. А ты, Уизли, запомни: если ты выйдешь из Азкабана и приблизишься к ней, ты будешь иметь дело со мной. И я не такая благородная, как Гермиона». Драко вышел последним. Он говорил тихо, но каждое его слово падало в тишину, как камень в воду. — Я видел её за минуту до того, как она потеряла сознание. Она была избита, напугана и всё ещё пыталась защищать его. Я никогда не забуду этого. И я никогда не прощу ему того, что он с ней сделал. Если суд позволит, я бы хотел, чтобы это было зафиксировано в протоколе: если этот человек когда-нибудь окажется рядом с мисс Грейнджер после освобождения, я использую все доступные мне ресурсы, чтобы защитить её. И плевать на последствия. Визенгамот совещался недолго. Слишком много улик, слишком много свидетелей. Когда Кингсли поднялся для оглашения приговора, в зале повисла звенящая тишина. — Рональд Билиус Уизли. Суд признаёт вас виновным по всем пунктам обвинения. За неоднократное применение заклинания Круциатус, нанесение тяжких телесных повреждений, магическое принуждение, незаконное удержание и угрозы убийством вы приговариваетесь к тридцати годам заключения в Азкабане. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Рон закричал. Его крик разнёсся по залу, но авроры уже уводили его. Гермиона смотрела ему вслед. Она думала, что почувствует триумф. Вместо этого она почувствовала пустоту. И облегчение. Они шли рука об руку. Драко сжал её пальцы. — Всё кончено. — Да, — она выдохнула. — Всё кончено.

***

В мэнор они вернулись уже вечером. Дождь кончился, и над поместьем висело чистое, промытое небо с первыми звёздами. Нарцисса ждала их в гостиной — она не спрашивала о подробностях, просто посмотрела на Гермиону и, кажется, всё поняла без слов. Она обняла её — коротко, но тепло — и прошептала: «Я горжусь тобой». Пэнси, впервые за долгое время, улыбалась по-настоящему. — Ну что, подруга, — сказала она, разливая чай, — теперь ты официально свободна. Что будешь делать? — Жить, — ответила Гермиона, принимая чашку из её рук, и сама удивилась тому, как легко прозвучало это слово. — Просто жить. И, наверное... сходить на свидание. Драко обещал. Драко, стоявший рядом, поперхнулся чаем. — Я думал, это был сарказм. Ты серьёзно? — Я серьёзно. Ты обещал ресторан, цветы и всё, что я ненавижу. — Я помню. И я достану билеты. На лучший столик. С видом на Лондон. — С видом на Лондон? — Пэнси закатила глаза. — Малфой, ты невыносим. — Я знаю, — он улыбнулся и посмотрел на Гермиону. — Но она всё равно меня любит. Гермиона не ответила. Она просто сжала его руку и улыбнулась. Кольцо на её пальце мерцало в свете камина, и она знала: впереди — целая жизнь. «Я сделала это. Я прошла через ад и вернулась. Я больше не жертва. Я — выжившая. И впереди — целая жизнь. С ним. С ними. С семьёй. Теперь — только вперёд».