Клетка из правил

Учительница Ким Мисон наблюдала за Ли Хисыном уже две недели. Не потому, что ей было приказано. Не потому, что она подозревала что-то конкретное. А потому, что ей было больно смотреть на него — и она не могла отвести взгляд. Как человек, который прижигает рану калёным железом, зная, что будет больно, но надеясь, что после этого наступит облегчение. Ким Мисон было тридцать два года. Она преподавала корейскую литературу в параллельном классе и считалась одной из самых строгих учительниц в школе «Хангап». Студенты её боялись, коллеги уважали, директор ценил. У неё была квартира в престижном районе, машина последней модели и жених-стоматолог, который дарил ей цветы каждую пятницу. Она была счастлива. По крайней мере, так казалось со стороны. Но Хисын знал правду. Потому что два месяца назад, на корпоративной вечеринке, Ким Мисон напилась соджу и призналась ему, что её жених изменяет ей с медсестрой из своей клиники. Что она не может разорвать помолвку, потому что родители уже заплатили за банкетный зал. Что она чувствует себя старой, одинокой и ненужной. А потом она попыталась поцеловать Хисын. Он отстранился — мягко, но твёрдо. Сказал: «Ким-сам, вам нужно выспаться. Завтра всё будет выглядеть иначе». Она тогда заплакала, и он обнимал её полчаса, пока она не уснула у него на плече. На следующее утро Ким Мисон сделала вид, что ничего не помнит. Хисын тоже сделал вид. Но с тех пор она смотрела на него иначе. Не как на коллегу. Не как на друга. Как на возможность. Возможность начать новую жизнь, забыть жениха-изменщика, почувствовать себя желанной. И сейчас, увидев, как Хисын смотрит на своего нового студента — этого наглого японца с чёрными глазами, — Ким Мисон поняла: возможность ускользает. Не к другой женщине. К мальчишке.

***

Понедельник. 08:30. Учительская Хисын сидел за своим столом и пил третью чашку кофе за утро. Глаза красные, под ними тени — последние три ночи он почти не спал. Не потому, что не хотел. А потому, что когда он закрывал глаза, перед ними вставало лицо Рики в оргазме — слёзы, прикушенная губа, разметавшиеся по подушке чёрные волосы. И сердце начинало колотиться так, что он сдавался и шёл на кухню пить воду. Рики спал рядом. В его квартире. Уже третью ночь подряд. Они не договаривались об этом — просто после того первого раза Рики не ушёл. А на следующее утро Хисын не попросил его уйти. И на следующее — тоже. Теперь в ванной Хисын стояли две зубные щётки, на кухне — две кружки, а на тумбочке — телефон Рики, который тот постоянно забывал и находил под подушкой только вечером. Это было похоже на сон. Или на медленное самоубийство. — Ли-сам, — голос Ким Мисон прозвучал слишком близко. Хисын поднял голову. Она стояла рядом, держа в руках папку с контрольными работами. — Вы не могли бы проверить мои тесты? Я сегодня уезжаю пораньше — к стоматологу. — Конечно, — Хисын взял папку. — Оставьте. Мисон не уходила. Она стояла и смотрела на него — долго, слишком долго. — Что-то ещё? — спросил Хисын. — Вы какой-то бледный, — сказала она. — Не высыпаетесь? — Бессонница. Ничего страшного. — Может, сходим сегодня в кафе после работы? Выпьем чаю. Поговорим. Хисын поднял глаза. — Зачем? — Мы давно не разговаривали. Только по делу. — Мисон улыбнулась — той улыбкой, которая говорила «я понимаю больше, чем показываю». — Я скучаю по нашим вечерним разговорам. Помните, как в прошлом году мы сидели до восьми и обсуждали роман «Тхэбэк»? — Это было давно, — сказал Хисын. — И я занят. — Чем? — Работой. Мисон посмотрела на стол Хисын. На розу. Белую, свежую — Рики купил новую сегодня утром и поставил в вазу, пока Хисын был в душе. На маленькую записку, которую Хисын не успел убрать: «Сегодня ты снова снился мне. Спасибо за то, что существуешь.» Она взяла записку. — Что это? — От студента, — ответил Хисын, забирая её. — Спасибо за урок. — От какого? — Неважно. Мисон опустила глаза. Краска залила её щёки — от обиды или от гнева, Хисын не понял. — Ладно, — сказала она. — Извините, что отвлекла. Она развернулась и вышла из учительской, оставив после себя запах дорогих французских духов. Хисын посмотрел на дверь. Ему стало не по себе. Что-то в голосе Мисон, в её взгляде, в том, как она сжала папку с тестами, — что-то было неправильным. Как запах дыма перед пожаром. Он убрал записку Рики в карман — туда же, где лежала его запасная кредитка и старый билет в кино, который он хранил как талисман. Телефон завибрировал. Рики: «Видел, как она смотрела на тебя. Будь осторожен. Она опасна.» Хисын написал в ответ: «Ты параноик.» Рики: «Ты наивный. Это хуже.» Хисын улыбнулся и убрал телефон.

***

Четверг. 19:20. Кабинет Ким Мисон Она сидела за своим столом и смотрела видео. На телефоне. Вчера, когда Хисын ушёл на педсовет, а Рики задержался в классе якобы для того, чтобы дописать контрольную, Мисон сделала то, о чём потом будет жалеть. И не жалеть одновременно. Она установила камеру. Маленькую, незаметную, размером с пуговицу. Купила в интернете год назад для того, чтобы следить за няней, которая сидела с племянником, но так и не использовала. А вчера, в моменте слабости и злости, она достала её из ящика, прикрепила скотчем к верхней полке шкафа в кабинете литературы и настроила на запись. Ничего не произошло. Хисын зашёл в кабинет в шесть вечера, проверил тетради, вышел. Всё. Но Мисон знала: что-то будет. Чувствовала нутром. Она пересматривала видео второй раз, когда в дверь постучали. — Войдите. Вошел Хисын. — Ким-сам, вы просили зайти за тестами. — Он подошёл к столу. — Я проверил. Всё отлично. Студенты хорошо написали. — Спасибо. — Мисон убрала телефон в ящик. — Вы не хотите чаю? — Нет, спасибо. Мне нужно домой. — К Рики? — спросила она, не глядя на него. Хисын замер. — Что? — К Рики. В вашу квартиру. Вы ведь теперь живёте вместе? — Она подняла глаза. В них не было злобы — только холодное, клиническое любопытство. — Я видела, как вы выходили из его машины сегодня утром. И вчера. И позавчера. — Мы работаем над проектом, — сказал Хисын. — Дополнительные занятия. — До полуночи? — Ким-сам, я не понимаю, к чему вы клоните. Мисон встала. Подошла к нему близко — слишком близко. Хисын чувствовал её запах — те же французские духи, но сегодня они казались приторными, почти удушливыми. — Я клоню к тому, Ли-сам, что вы хороший учитель. И я не хочу, чтобы вы разрушили свою карьеру из-за... временного увлечения. — У меня нет увлечений. — Тогда почему вы смотрите на Нишимуру так, будто он — единственный человек в комнате? — Мисон коснулась его плеча. — Я знаю, что такое одиночество, Ли-сам. Я тоже была одинока. И я тоже искала утешения в неподходящих местах. Хисын сделал шаг назад. — Ким-сам, я ценю вашу заботу, но вы ошибаетесь. Нишимура — мой студент. И всё. — Если он только студент, почему вы покраснели, когда я произнесла его имя? Хисын промолчал. Мисон вздохнула — тяжело, устало. — Я не собираюсь вас шантажировать, Ли-сам. Я не враг. — Она вернулась за стол и села. — Но я не хочу, чтобы вы пострадали. Поэтому даю вам совет: прекратите это. Пока не поздно. — Спасибо за совет, — сказал Хисын сухо. — Я подумаю. Он вышел. В коридоре он прислонился к стене и закрыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Она знает. Или догадывается. Или просто проверяет. Неважно. Опасно. Телефон завибрировал. Рики: «Что она хотела?» Хисын: «Откуда ты знаешь?» Рики: «Я ждал тебя у выхода. Видел, как ты пошёл в её крыло.» Хисын: «Она подозревает. Говорит, что видела нас вместе утром.» Рики: «Я же говорил. Она опасна. Нужно что-то делать.» Хисын: «Что?» Рики: «Поговорим дома.» «Дома». Хисын посмотрел на это слово на экране. Дом. Не «твоя квартира». Не «у тебя». Дом. Общий. Он убрал телефон в карман и пошёл к выходу.

***

23:15. Квартира Хисын — уже их Рики сидел на кухне за маленьким столиком и резал овощи для салата. Нож в его руках двигался быстро и точно — тонкие полоски огурца, соломка моркови, кольца лука. Он был босиком, в старой футболке Хисын, которая висела на нём мешком, и домашних шортах. Волосы мокрые после душа. Хисын стоял в дверях и смотрел на него. В голове не укладывалось: этот человек — тот самый Рики, который разбил нос однокласснику, которого боялись все учителя, который манипулировал и провоцировал — сейчас резал овощи на его кухне. Как муж. Как... член семьи. — Перестань пялиться, — сказал Рики, не оборачиваясь. — Помоги лучше. Достань соевый соус. Хисын подошёл, достал соус из холодильника. Поставил на стол. Сел напротив. — Она знает, — сказал он. — Не уверена на сто процентов, но подозревает. — Я слышал. — Рики бросил овощи в миску, добавил рисовый уксус и кунжутное масло. — Нужно её отвлечь. — Как? — Найди ей мужчину. — Что? Рики поднял глаза. Усмехнулся. — Она одинока, зла, хочет тебя. Если у неё появится другой объект для внимания, она перестанет следить за нами. — Это гениально и жестоко одновременно, — сказал Хисын. — Я же говорил: я не хороший человек. — Рики перемешал салат. — Но это не жестокость. Это стратегия выживания. Он протянул Хисын тарелку. — Ешь. Ты сегодня ничего не ел, кроме кофе. — Откуда ты знаешь? — Ты забываешь, что я вижу тебя насквозь. — Рики поставил перед собой вторую тарелку. — Ешь. Потом поговорим. Они ели молча. Салат оказался вкусным — кисло-сладким, с лёгкой горчинкой. Хисын вдруг понял, что дико голоден. Он съел две тарелки, выпил зелёного чая, который Рики заварил без вопросов — уже зная, как Хисын любит (не крепкий, с одной ложкой мёда). Когда они закончили, Рики помыл посуду. Хисын сидел и смотрел на его спину — как двигаются лопатки под тканью футболки, как вода стекает с пальцев. Просто. Обыденно. Семейно. — Рики, — позвал он. — М-м-м? — Ты не боишься? Рики выключил воду, вытер руки полотенцем. Повернулся. — Чего? — Всего. Что нас увидят. Что кто-то расскажет. Что меня уволят. Что твой отец... — Мой отец уже знает. Хисын замер. — Что? — Он знает, что я сплю у тебя. Знает, что мы вместе. — Рики сел напротив, положил руки на стол. — Он следит за мной через GPS в телефоне. И через Куросаву. Ещё со школы в Токио. — И... он ничего не сказал? — Сказал. — Рики усмехнулся — горько, сломанно. — Он сказал: «Я же говорил, что ты ничем не лучше меня. Трахаешь учителя, как я когда-то трахал твою мать. Яблоко от яблони.». Хисын почувствовал, как у него перехватило горло. — Рики... — Не надо меня жалеть. — Рики встал, убрал тарелки в шкаф. — Он прав. Я — его сын. Токсичный, сломанный, неспособный на нормальную любовь. — Он повернулся. — Но я пытаюсь. С тобой — пытаюсь. Хисын встал и подошёл к нему. Обнял со спины, уткнувшись лицом в макушку. Запах — его шампунь, мятный, и что-то своё, Рикино, неуловимое. — Ты не сломанный, — сказал он в волосы. — Ты просто... другой. — Это одно и то же. — Нет. Сломанное можно починить. А другое — можно полюбить. Рики развернулся в его объятиях, посмотрел в глаза. — Ты — самый опасный человек из всех, кого я встречал, — сказал он. — Потому что ты заставляешь меня верить в то, во что я перестал верить в семь лет. — Во что? — В то, что кто-то может остаться. Он поцеловал Хисына — нежно, почти благоговейно. Без страсти. Без напора. Просто — прикасаясь губами, как к святыне. В кухне было тихо. Холодильник гудел. Где-то за стеной играла музыка — сосед сверху любил джаз по ночам. Хисын провёл рукой по спине Рики, чувствуя, как напрягаются мышцы под тканью. — Пойдём в спальню, — прошептал он. — Я думал, ты устал. — С тобой я никогда не устаю. Рики усмехнулся и позволил увести себя.

***

Они лежали в темноте, переплетённые, как корни одного дерева. Рики — на боку, лицом к Хисыну. Ладонь Хисын — на щеке Рики, большой палец гладит скулу. Рики — не закрывает глаз. Смотрит. Всегда смотрит, даже когда Хисын это замечает, даже когда не должен. — Ты не спишь, — сказал Хисын. — Ты тоже. — Я думаю. — О чём? — О том, что мне нужно отказаться от предложения твоего отца. Рики замер. — Ты ещё не отказал? — Нет. — Хисын убрал руку, повернулся на спину. — Я думал. Если я поеду в Берлин, мы будем вместе. Открыто. Без школы, без запретов. Твой отец заплатит мне, чтобы я следил за тобой, а на самом деле мы... — Ничего не изменится, — перебил Рики. — В Берлине будет та же клетка, только золотая. Ты станешь его наёмным работником. Я — его сыном, который должен быть благодарен за заботу. Мы будем видеться каждый день, но это будет не наша жизнь. Это будет его спектакль. — А здесь — наша? Рики сел на кровати, поджав колени к груди. В темноте его силуэт казался хрупким. — Здесь — не наша. Здесь — тайная. Здесь — опасная. Но это наше. — Он повернул голову. — Ты понимаешь разницу? Хисын сел рядом. — Понимаю. — Тогда откажи ему. Завтра. Скажи, что не поедешь. — А если он рассердится? Если начнёт давить? — Он и так давит. Ещё сильнее не сможет. — Рики взял его за руку. — Но если ты откажешь — он поймёт, что ты не продаёшься. А это — единственное, что он уважает. Хисын молчал. Потом кивнул. — Хорошо. Завтра позвоню. Рики улыбнулся — в темноте Хисын почти видел эту улыбку. Тёплую. Уставшую. Благодарную. — Иди сюда, — сказал Рики и потянул его за руку. Хисын лёг на спину, Рики — на него сверху, положив голову на грудь. Так они лежали долго — дышали, слушали сердце друг друга. — Завтра — тяжёлый день, — прошептал Рики. — Знаю. — Ты готов? — Нет. Но я не отступлю. Рики поцеловал его в шею — коротко, почти невесомо. — Ты — самый храбрый человек, которого я знаю, — сказал он. — Не потому, что не боишься. А потому, что боишься, но всё равно идёшь. Хисын закрыл глаза. В темноте он чувствовал тепло — чужое, близкое, живое. И думал о том, как странно устроен мир: он искал смысл жизни в книгах, в карьере, в одиночестве, которое называл свободой. А нашёл — в девятнадцатилетнем парне, который резал овощи на его кухне и боялся темноты. Хисын обнял Рики крепче. — Спокойной ночи. — Спокойной ночи, Ли Хисын. — Просто Хисын. Мы же не в школе. — Хисын, — повторил Рики, пробуя имя на вкус. — Хисын. Как хорошо, что ты существуешь. Он заснул первым — быстро, по-детски, уткнувшись носом в шею Хисына. А Хисын долго смотрел в потолок с трещиной, похожей на карту реки, и слушал чужое дыхание. И думал: «Я ни за что не позволю этому закончиться».

***

Пятница. 08:15. Школа Хисын не успел позвонить отцу Рики. Потому что на пороге учительской его встретил господин Пак с лицом, которое не предвещало ничего хорошего. — Ли-сам, — сказал он. — Зайдите ко мне в кабинет. Немедленно. Хисын пошёл, чувствуя, как леденеют пальцы. В кабинете Пака его ждала Ким Мисон. С телефоном в руках. На экране — видео. Не то, которое она сняла в кабинете Хисын. Другое. Снятое вчера, когда Хисын и Рики выходили из его квартиры утром. Вместе. Обнявшись. Рики целовал Хисын в щёку на прощание, прямо у подъезда, а Хисын улыбался — той улыбкой, которую никогда не показывал в школе. — Я не хотела этого делать, — сказала Мисон. Голос её дрожал. — Но вы оставили мне выбор. Я просила вас остановиться. Вы не послушали. — Ким-сам... — начал Хисын. — Молчите, — сказал Пак. — Сядьте. Рассказывайте. Хисын сел. И рассказал. Не всё. Но достаточно. Как они познакомились. Как Рики первый начал проявлять интерес. Как Хисын пытался сопротивляться. Как не смог. Как они любят друг друга. Когда он закончил, в кабинете было тихо. Пак смотрел в стол. Мисон — в окно. Хисын — в стену. — Вы понимаете, что это значит? — спросил Пак. — Да. — Вас уволят. Нишимуру исключат. Будет скандал. Родители студентов... — Я знаю. — Тогда зачем вы это сделали? Хисын поднял глаза. — Потому что я люблю его. — Голос не дрогнул. — Потому что он — единственный человек, который видит меня настоящего. Потому что я устал притворяться. Пак вздохнул. — Вы дадите мне письменное заявление сегодня до обеда. — Да. — Идите. Хисын встал, пошёл к двери. — Ли-сам, — окликнула Мисон. Он обернулся. — Простите, — сказала она. — Я не хотела. Но вы... вы сделали мне больно. — Я знаю, — ответил Хисын. — И вы — мне. Он вышел. В коридоре его ждал Рики. — Я всё слышал, — сказал он. — Я был за дверью. — Знаю. — Что теперь? — Теперь я напишу заявление. А ты — иди в класс. Уроки. Нормальная жизнь. Пока можно. — Я не оставлю тебя. — Я знаю. — Хисын коснулся его руки — быстро, почти незаметно. — Но сейчас — иди. Рики кивнул и ушёл. А Хисын пошёл в свой кабинет — писать заявление. Сердце колотилось. Но внутри, где-то глубоко, было спокойно. Как перед бурей. Когда всё уже решилось, и осталось только ждать.