Клетка из правил

Хисын писал заявление три часа. Не потому, что не знал, что сказать. А потому, что каждое слово приходилось выдирать из себя, как больной зуб — с кровью, с болью, с чувством невосполнимой потери. Он исписал три черновика, прежде чем решился на окончательный вариант. «Директору школы «Хангап» Чон Мёнгилю От учителя литературы Ли Хисын Заявление Прошу уволить меня по собственному желанию с 1 декабря текущего года. Причина — личные обстоятельства, несовместимые с продолжением педагогической деятельности. Благодарю за возможность работать в вашем учреждении. Извините за доставленные неудобства. » Ни слова правды. Ни слова о Рики. Ни слова о том, что он нарушил все мыслимые и немыслимые правила профессии, в которую когда-то верил как в религию. Хисын перечитал заявление три раза, свернул лист и положил в конверт. В дверь постучали. — Войдите. Вошел Рики. Без стука, без разрешения, как всегда. На нём была школьная форма — белая рубашка, тёмные брюки, значок на лацкане. Выглядел он старше своих лет и одновременно беспомощнее, чем когда-либо. — Ты написал? — спросил он, закрывая дверь. — Да. — Покажи. Хисын протянул конверт. Рики прочитал заявление, не вскрывая — просто по тому, как было сложено. — Это не заявление. Это похоронная записка. — Что ты хочешь, чтобы я написал? Правду? — Да. — Чтобы меня уволили с волчьим билетом? Чтобы я больше никогда не мог преподавать? — А ты хочешь преподавать? — Рики поднял глаза. — Без меня? Хисын промолчал. — Вот и я о том же, — сказал Рики, возвращая конверт. — Ты уходишь не из-за скандала. Ты уходишь, потому что выбрал меня. Это разные вещи. — Для директора — одинаковые. — Директор — не Бог. — Рики сел на край стола, прямо на стопку непроверенных тетрадей. — Есть кое-что, что я должен тебе сказать. — Что? — Я написал заявление на себя. Хисын замер. — Когда? — Сегодня утром. Пока ты спал. — Что там? — Правда. Что я преследовал тебя. Что я домогался. Что ты пытался остановиться, но я угрожал тебе исключением, если ты не подчинишься. Хисын встал. — Ты что, с ума сошёл? — Возможно. — Рики не двигался. — Но это единственный способ спасти твою карьеру. — Я не хочу, чтобы меня спасали ценой твоей жизни. — Это не жизнь, Хисын. Это существование. Я и так существовал двадцать лет. Ещё двадцать — переживу. А ты — ты учитель. Это твоё призвание. Я не имею права его отнимать. Хисын подошёл к нему вплотную. Взял за плечи, сжал так, что побелели пальцы. — Ты не имеешь права решать за меня. — А ты — за меня. — Я не решаю. Я выбираю. — Выбираешь — что? Уголовное дело? Судимость? Нищету? — Рики смотрел прямо, не моргая. В его глазах не было страха — только холодная, выверенная решимость. — Мой отец наймёт адвокатов. Я скажу, что психованный подросток, без матери, с проблемами. Меня отправят к психиатру, выпишут таблетки, запрут на месяц в клинике. А потом переведут в другую школу. Или в другую страну. А ты — останешься работать. Жить. Простить себя. — Я не прощу. — Простишь. Со временем. — Не прощу. Рики усмехнулся — горько, сломанно. — Ты самый упрямый человек из всех, кого я знаю. — А ты — самый глупый, если думаешь, что я позволю тебе это сделать. Хисын отпустил его плечи, достал из кармана телефон. Набрал номер. — Кому ты звонишь? — спросил Рики. — Твоему отцу. — Зачем? — Скажу ему, что не поеду в Берлин. И что ты написал заявление на себя. И пусть он делает что хочет. Рики выхватил телефон. — Не смей. — Верни. — Нет. Они стояли друг напротив друга — два человека, которые любили друг друга так сильно, что были готовы уничтожить себя, лишь бы спасти другого. В дверь постучали. — Ли-сам? — Голос господина Пака. — К вам можно? Хисын выдохнул. — Да. Входите. Пак вошёл, увидел Рики, замер. — Нишимура-кун, вы должны быть на уроке. — Я ухожу, — сказал Рики, направляясь к двери. На пороге он обернулся, посмотрел на Хисына — долгим, тяжёлым взглядом. — Подумай, Ли-сам. Правда. Я не хочу, чтобы ты пожалел. Он вышел. Пак посмотрел на Хисын с сочувствием. — Трудный студент? — Очень, — ответил Хисын. — Мне жаль, что так вышло. Вы хороший учитель. — Был. — Останетесь, если захотите. — Пак достал из кармана заявление Хисын — тот самый конверт, который он оставил в приёмной час назад. — Я поговорил с директором. Он не принимает вашу отставку. Хисын поднял голову. — Что? — Директор сказал: «Молодость — это время ошибок. Если бы мы увольняли всех, кто влюблялся не туда и не в того, в школах не осталось бы учителей». — Пак положил конверт на стол. — Он просит вас подумать. Взять отпуск до Нового года. А потом вернуться. — А... Нишимура? — Переведён в другую школу. По заявлению родителей. — Пак вздохнул. — Это лучшее решение для всех. Хисын смотрел на конверт. Лучшее решение для всех. Кроме него и Рики. — Я подумаю, — сказал он. — Подумайте. — Пак вышел. Хисын остался один. Он взял конверт, разорвал на четыре части и выбросил в урну. Потом достал телефон и набрал номер Рики. — Алло? — Голос Рики звучал напряжённо. — Не переводись. — Что? — Не переводись в другую школу. Я увольняюсь. — Хисын... — Я написал новое заявление. Настоящее. Правду. Всю. Про нас. Про поцелуй. Про любовь. Про то, что я выбрал тебя, а не работу. — Ты с ума сошёл. — Возможно. — Хисын усмехнулся — горько, мокро. — Но я устал врать. Ты научил меня правде. Теперь живи с этим. Он сбросил звонок. Написал заявление. Настоящее. Про "личные отношения со студентом, которые я не считаю преступлением, но которые нарушают устав школы. Прошу уволить меня без выходного пособия. Извините, что подвёл". Распечатал. Подписал. Отнёс в приёмную. Потом вернулся в кабинет, собрал свои вещи — книги, тетради, фотографию родителей — и вышел из школы. Не оглядываясь.

***

Вечер. Квартира Хисына Дверь открылась ключом — Хисын дал Рики второй комплект неделю назад. Рики вошёл тихо, как призрак. Он был бледнее обычного, под глазами — тени, губы искусанные в кровь. — Ты серьёзно? — спросил он. — Серьёзно. — Хисын сидел на полу в гостиной, прислонившись спиной к дивану. В руке — бокал с вином, наполовину пустой. Рядом — пустая бутылка. — Я уволен. С завтрашнего дня. — А я? — Рики сел рядом, взял бокал из его рук, поставил на пол. — Ты остаёшься в школе. Нашёл нового учителя. Молодого. Симпатичного. — Хисын усмехнулся. — Дживон будет рада. — Мне не нужен новый учитель. — А кто нужен? — Ты. — Меня больше нет. — Хисын посмотрел на него — пустыми, красными глазами. — Я — никто. Безработный. С дырой в резюме. С историей, о которой будут судачить все учителя Сеула. — Ты — мой. — Рики взял его лицо в ладони. — Это важнее резюме. — Ты ребёнок, Рики. Ты не понимаешь. — Я не ребёнок. Я — человек, который убьёт любого, кто посмеет тебя тронуть. Хисын усмехнулся — но в усмешке не было веселья. — Ты не убьёшь. Ты же любишь меня. — Именно поэтому — убью. — Рики прижался лбом к его лбу. Дышали вместе. Горячо. Тяжело. — Что теперь? — Не знаю. — Мы можем уехать. — Куда? — Куда угодно. В Токио. В Осаку. В Бангкок. У меня есть деньги. Не отца — свои. Дед оставил. — Я не могу жить на твои деньги. — А я не могу жить без тебя. Они замолчали. В комнате было тихо и темно — Хисын не включал свет, только уличные фонари освещали комнату через неплотно задёрнутые шторы. Рики провёл рукой по его щеке — большим пальцем, медленно, ощущая шершавую щетину. — Ты не брился. — Зачем? У меня нет работы. Нет студентов. Не перед кем прихорашиваться. — Передо мной. Хисын посмотрел на него. — Ты и так меня видел голым. — Это другое. — Рики убрал руку. — Ты перестал заботиться о себе. Это меня пугает. — Мне нужно время. — Сколько? — Не знаю. Рики встал, подошёл к окну, отодвинул штору. За окном — ночной Сеул, миллионы огней, сотни тысяч жизней, которые шли своим чередом, не зная о маленькой трагедии в маленькой квартире на восьмом этаже. — Я не переведусь, — сказал он. — Что? — В другую школу. Не переведусь. Откажусь. — Рики, не дури. — Это не дурость. Это выбор. — Он повернулся. — Ты сделал свой выбор — уволился ради меня. Теперь мой выбор — остаться с тобой. Не в школе. В жизни. — Если тебя исключат... — Меня не исключат. Отец не позволит. Ему нужен наследник с дипломом. — Рики усмехнулся. — Я буду учиться. Сдам экзамены. Поступлю в университет. Всё, как он хочет. Но жить я буду здесь. С тобой. Хисын закрыл лицо руками. — Ты невозможен. — Я знаю. — Ты разрушаешь мою жизнь. — Я делаю её настоящей. — Рики подошёл, сел на пол рядом, обнял. — Посмотри на меня. Хисын убрал руки. В глазах — слёзы, которых он больше не стеснялся. — Где мы будем через год? — спросил он. — Через пять? Через десять? — Не знаю. — Рики пожал плечами. — Никто не знает. Но я хочу это узнать с тобой. Если ты — тоже. — Я боюсь. — Я тоже. — Ты ничего не боишься. — Это ты так думаешь. — Рики поцеловал его в лоб — долго, благоговейно. — Я боюсь всего. Темноты. Одиночества. Того, что ты проснёшься однажды и поймёшь, что ошибся. — Не пойму. — Откуда ты знаешь? — Потому что я любил тебя с первой секунды. А теперь — люблю больше. — Хисын обнял его, уткнулся лицом в плечо. — Даже если это больно. Даже если неправильно. Даже если весь мир против. Ты — мой выбор. Единственный. Навсегда. Рики молчал. Потом сказал — тихо, почти неслышно: — Мы не будем жить долго и счастливо. Мы будем жить трудно и вместе. Этого достаточно? — Достаточно. — Тогда пошли спать. Завтра — первый день нашей новой жизни. Страшной. Неправильной. Нашей. Они поднялись, взялись за руки и пошли в спальню. В темноте. Как всегда. Вдвоём.

***

Хисын проснулся от запаха кофе. Не растворимого — настоящего, молотого, сваренного в турке. Он открыл глаза — Рики стоял на пороге спальни с двумя кружками в руках. На нём был фартук Хисын — розовый, с вышитыми цветами, подарок матери на прошлое Рождество. — Ты в моём фартуке, — сказал Хисын, садясь на кровати. — Твой фартук — единственный, который я нашёл. — Рики протянул кружку. — Пей. Хисын сделал глоток. Идеальный кофе. С корицей, с молоком, с мёдом — как он любил. — Ты помнишь, как я пью кофе? — Я помню всё, что ты любишь. — Рики сел на край кровати. — И ненавижу. И боишься. И хочешь. Всё. Хисын посмотрел на него — на тени под глазами, на взъерошенные волосы, на розовый фартук поверх голой груди. — Ты уродливый, — сказал он. — Знаю. — И самый красивый человек на свете. Рики улыбнулся — впервые за много дней. Настоящей улыбкой — тёплой, счастливой, живой. — Ты тоже страшный, — ответил он. — Со своим пластырем с сердечками. — Я не менял его с прошлой недели. — Я заметил. Купил новые. — Рики достал из кармана фартука коробочку с пластырями. На которых были нарисованы... котики. — Котики? — Ты любишь котиков. Я видел, как ты умиляешься, когда проходишь мимо зоомагазина. — Ты следишь за мной? — Я за тобой наблюдаю. Это разные вещи. — Рики протянул коробочку. — Держи. Меняй каждый день. И не забывай завтракать. И пить воду. И спать не меньше шести часов. — Ты — мамочка. — Нет. Я — тот, кто заботится о тебе, потому что ты сам не умеешь. Хисын взял коробочку с пластырями. — Я люблю тебя, — сказал он. — Знаю, — ответил Рики. — И я — тебя. Даже когда ты не бреешься и пьёшь вино на полу. Он поставил кружку на тумбочку, наклонился и поцеловал Хисын — коротко, нежно, обещающе. — Завтрак готов. Пойдём. — Иду. Хисын встал, взял Рики за руку. И они пошли на кухню — завтракать. Как обычная пара. В обычной квартире. В обычный день. Который не был обычным. Потому что они выбрали друг друга. Несмотря на всё. Или — благодаря всему.