Клетка из правил

После увольнения прошло три недели. Три недели, которые Хисын запомнил как бесконечную серую полосу — без начала, без конца, без ориентиров. Он просыпался, пил кофе, смотрел в стену, пытался писать — и не мог. Пальцы застывали над клавиатурой, как птицы в полёте, которых внезапно сразил холод. Слова не приходили. Мысли тоже. Только тяжесть в груди — физическая, почти осязаемая, которую он таскал с собой повсюду, как рюкзак, полный камней. Рики приходил каждый вечер. После школы — в шесть, иногда в семь, если были дополнительные занятия. Он приносил еду, потому что Хисын перестал ходить в магазин. Заставлял его есть, мыться, иногда выходить на улицу — хотя бы до лавки через дорогу. Они почти не разговаривали. Не потому, что не о чем. А потому, что все слова уже были сказаны. Или потому, что Хисын боялся, что если откроет рот, то оттуда вырвется не голос, а стон — долгий, животный, полный боли, которую он не мог объяснить даже самому себе. Он потерял работу. Не просто работу — идентичность. «Ли Хисын, учитель литературы» теперь стало «Ли Хисын, бывший учитель литературы». И это «бывший» въелось в кожу, как татуировка, которую невозможно свести. По ночам, когда Рики засыпал рядом, Хисын лежал с открытыми глазами и слушал его дыхание. И думал: «Что я наделал? Я разрушил свою карьеру. Свою репутацию. Своё будущее. Ради чего? Ради мальчика, который уйдёт, когда наиграется?» Он знал, что это неправда. Но тоска — плохой советчик. Она шепчет, и шёпот её сладок и ядовит одновременно.

***

Среда. 14:30. Квартира Хисына Он сидел на подоконнике в спальне, глядя на серый ноябрьский Сеул. Город болел — низкие тучи, мокрый снег, который таял, не долетев до земли, машины с грязными боками, люди в чёрном — все спешили, все куда-то бежали, а Хисын стоял на месте. Время застыло. Зазвонил телефон. Незнакомый номер. — Алло? — Ли Хисын-сси? — Голос вежливый, профессиональный, с лёгким японским акцентом. Куросава. Личный помощник Нишимуры Такахиро. — Слушаю, — сказал Хисын, хотя внутри всё сжалось. — Господин Нишимура хотел бы встретиться с вами сегодня в 19:00. Ресторан «Мидзу». Я пришлю машину. — Я не... — Пожалуйста, не отказывайтесь. Речь идёт о будущем Рики-куна. Хисын замолчал. Будущее Рики. Он посмотрел на часы. 14:31. Четыре с половиной часа. — Хорошо, — сказал он. — Я буду. Он набрал Рики. Тот не ответил. Написал сообщение: «Твой отец пригласил меня на ужин. 19:00. Ресторан «Мидзу». Что мне делать?» Ответ пришёл через полчаса: «Не ходи. Это ловушка.» «Почему?» «Он никогда не приглашает людей, которым желает добра.» «Я должен пойти. Хотя бы чтобы посмотреть ему в глаза.» «Тогда я с тобой.» «Нет. Это разговор двух взрослых. Я справлюсь.» «Ты не знаешь моего отца.» «Знаю достаточно. Доверься мне.» Долгая пауза. Потом: «Если ты не напишешь до 21:00, я приеду и устрою скандал. Сожгу ресторан. Честное слово.» «Договорились. 21:00. Я напишу.» Хисын убрал телефон. Он встал, пошёл в ванную, встал под душ. Ледяная вода обожгла кожу, но он не чувствовал. Он стоял и смотрел, как вода стекает по телу, унося с собой грязь, пот и страх. Или пытаясь унести. Потом он побрился. Впервые за несколько дней. Смотрел в зеркало на своё отражение — бледное, осунувшееся, с запавшими глазами. Он выглядел старше, чем месяц назад. Старше и мертвее. Он надел чёрный костюм — тот самый, в котором он ходил на первое родительское собрание в этой школе. Белую рубашку, чёрный галстук. Посмотрел на себя — как на чужого человека, который занял его место. В 18:30 к подъезду подъехала чёрная машина. Та же, что месяц назад. Хисын сел на заднее сиденье, и они поехали в центр.

***

Ресторан находился на сорок пятом этаже небоскрёба в центре Сеула. От пола до потолка — панорамные окна, вид на Ханган, на мосты, на миллионы огней, которые зажигались в сумерках. Хисын никогда не был в таких местах. Он чувствовал себя чужим — в дорогом костюме, который вдруг стал казаться дешёвым, в старой рубашке, в неудобных туфлях. Официант проводил его в отдельный кабинет — маленькая комната с низким столом, подушками для сидения и видом на реку. На столе уже стояли закуски — васаби, маринованный имбирь, маленькие тарелочки с чем-то незнакомым и красивым. Нишимура Такахиро сидел в дальнем углу, скрестив ноги, и пил саке из крошечной чашки. Он был в чёрном костюме — идеально сидящем, с запонками из белого золота, — и выглядел так, будто только что вернулся с деловой встречи, на которой подписал контракт на миллиард вон. — Ли-сам, — сказал он, не вставая. — Садитесь. Хисын сел напротив. Стол между ними — деревянный, тёмный, отполированный до зеркального блеска. — Саке? — предложил Нишимура. — Нет, спасибо. — Зря. Оно дорогое. — Я не пью с людьми, которым не доверяю. Нишимура поднял бровь — на секунду, не больше. Потом усмехнулся. — Вы смелый. Или глупый. Я пока не решил. — Я — прямой, — сказал Хисын. — Зачем вы меня позвали? Нишимура поставил чашку на стол. Сложил руки перед собой. — Вы разрушили мои планы, Ли-сам. Я предлагал вам Берлин. Хорошую зарплату. Карьеру. А вы предпочли... что? Нищету? Безработицу? Скандал? — Я предпочёл свободу. — Свободу? — Нишимура усмехнулся громче. — Вы сейчас сидите в дешёвой квартире, без работы, без денег, без будущего. Это вы называете свободой? — Это я называю выбором. — Глупым выбором. — Моим выбором. Они смотрели друг на друга. Между ними — не только стол. Между ними — Рики. Бездна. Ненависть, которую Хисын чувствовал, но не мог объяснить. Почему этот человек, который должен был любить своего сына, смотрит на него с таким презрением? — Вы влюблены в моего сына, — сказал Нишимура. Не вопрос. Констатация. — Да. — Думаете, это настоящая любовь? — Думаю, это моё дело. — Ваше дело — не портить жизнь моему сыну. — Голос Нишимуры стал жёстче. — Вы — учитель. Он — студент. Это преступление в глазах закона и позор в глазах общества. Даже если вы уволились. Даже если вы живёте вместе. Даже если он говорит, что любит вас. — Он наклонился вперёд. — Мой сын не умеет любить. Он умеет цепляться. Вы для него — не человек. Вы — якорь. Спасательный круг. Тот, кто не утонул, когда все остальные утонули. — А вы утонули? — спросил Хисын. Нишимура замолчал. — Вы утонули, когда умерла его мать? — продолжил Хисын. — Или раньше? Вы никогда не умели плавать. И теперь хотите утащить за собой сына. Но он не даётся. И это вас бесит. — Вы ничего не знаете о нашей семье. — Я знаю Рики. Он рассказал мне достаточно. — Рики лжёт. Он всегда лжёт. — А вы? — Хисын смотрел прямо. — Вы когда-нибудь говорили ему правду? О том, почему умерла его мать? О том, почему вы женились на другой через год? О том, почему вы отправили его в школы, где его ненавидели? Нишимура побледнел. — Вы переходите границы. — Границы давно стёрты. — Хисын встал. — Я не пришёл просить у вас прощения. Не пришёл просить денег. Я пришёл сказать вам одну вещь. — Какую? — Я люблю вашего сына. И я не откажусь от него. Даже если вы предложите мне весь мир. Он повернулся, собираясь уйти. — Сядьте, — сказал Нишимура тихо. Хисын не сел. — Сядьте, — повторил Нишимура. — Я не закончил. Хисын стоял. Нишимура смотрел на него долго — так долго, что Хисын начал чувствовать себя мухой под микроскопом. — Что вы хотите от моего сына? — спросил наконец Нишимура. — Ничего. — Врёте. — Правду. — Хисын сел. — Я ничего от него не хочу. Я просто хочу быть рядом. — Что вы можете ему дать? — Себя. — Этого мало. — Для него — достаточно. Нишимура откинулся на подушку, закрыл глаза. — Знаете, что сказал мне Рики, когда узнал, что я предлагаю вам Берлин? Хисын молчал. — Он сказал: «Отец, ты не понимаешь. Он — первый, кто не продаётся. Первый, кто смотрит на меня не как на проблему, а как на человека. Если ты тронешь его — я уйду. Навсегда. И ты меня больше не найдёшь». — Нишимура открыл глаза. — Он меня шантажировал. Мой собственный сын. Ради вас. — И что вы сделали? — Я пригласил вас на ужин. — Чтобы? — Чтобы посмотреть вам в глаза. Понять, кто вы. — Нишимура усмехнулся. — И я понял. Вы — дурак. Идеалист. Романтик, который не знает жизни. — Он помолчал. — Но вы — честный. Это редкость. — И что теперь? — Теперь... — Нишимура взял чашку с саке, выпил одним глотком. — Теперь я даю вам год. — Что значит «год»? — Год, чтобы доказать, что вы не разрушите жизнь моего сына. Год, чтобы я увидел, что он счастлив. Если через год он будет таким же бледным и несчастным, как сейчас — я заберу его. В Токио. В Лондон. В Сидней. В любую дыру, где вас не будет. — Это шантаж. — Это сделка. — Нишимура поставил чашку. — Вы согласны? Хисын молчал. Он смотрел на человека напротив — который только что дал ему год на счастье. На любовь. На жизнь. Один год. 365 дней. — Согласен, — сказал он. — Тогда идите. — Нишимура махнул рукой. — И запомните: если вы сделаете ему больно — вы пожалеете, что родились на свет. — Я не сделаю ему больно, — сказал Хисын. — Потому что он — часть меня. Он встал и вышел. В коридоре он прислонился к стене и выдохнул — так, будто не дышал последние полчаса. Телефон завибрировал. 20:58. Рики: «Ты жив?» Хисын: «Да. Выхожу. Твой отец дал нам год.» Рики: «Что?» Хисын: «Год, чтобы доказать, что мы настоящие. Иначе он заберёт тебя. Я согласился.» Рики: «Ты идиот.» Хисын: «Знаю. Люблю тебя.» Рики: «Я тоже люблю тебя. Идиот. Возвращайся домой.» «Домой». Хисын убрал телефон и пошёл к лифту. На улице моросил дождь. Он сел в машину, и они поехали обратно — в его квартиру, к Рики, к их странной, неправильной, болезненной любви. На один год. Или навсегда. Время покажет.

***

21:30. Квартира Хисына Рики сидел на полу в гостиной, уронив голову на колени. Когда Хисын вошёл, он поднял глаза — красные, опухшие. — Ты плакал? — спросил Хисын, снимая пальто. — Нет, — соврал Рики. — У тебя опухшие глаза. — Это аллергия. — На что? — На идиотов, которые ходят на ужин к моему отцу. Хисын сел рядом, обнял. — Прости. — Не за что. Ты сделал это ради нас. — Он дал нам год. — Я знаю, — Рики прижался к нему, как котёнок, ищущий тепло. — Год — это много. Или мало. Всё зависит от того, как мы его проживём. — Давай проживём как последний, — сказал Хисын. — Чтобы не жалеть. — Ты всегда говоришь такие пафосные вещи, — Рики усмехнулся в его плечо. — Это профессиональное. Привык говорить перед аудиторией. — Твоя аудитория сейчас — один человек. — Этого достаточно. Они сидели на полу, обнявшись, и слушали дождь за окном. — Что мы будем делать завтра? — спросил Рики. — Завтра... — Хисын задумался. — Завтра я начну искать работу. Не учителем. Чем-нибудь другим. Репетитором, может быть. Или редактором. Или копирайтером. — А я пойду в школу. Буду зубрить историю, которую ненавижу. Сдавать экзамены, которые ничего не значат. Поступать в университет, который выбрал отец. — Это временно. — Всё временно, — сказал Рики. — Кроме нас. — Ты уверен? — Нет. Но я хочу быть уверен. Если ты поможешь. — Помогу. Они помолчали. — Рики, — позвал Хисын. — М? — Ты боишься, что через год твой отец заберёт тебя? — Боюсь. — Рики поднял голову, посмотрел в глаза. — Но я больше боюсь, что ты за это время разлюбишь меня. — Не разлюблю. — Откуда знаешь? — Потому что ты — тот, кого я искал всю жизнь. Я не знал этого, когда мне было девятнадцать. Я узнал в двадцать четыре. Но если бы мне пришлось ждать тебя ещё двадцать четыре года — я бы ждал. Рики закрыл глаза. — Ты говоришь опасные вещи, Ли Хисын. — Почему опасные? — Потому что после них хочется жить. — А разве не для этого мы здесь? Рики не ответил. Он просто прижался крепче — так, чтобы слышать сердце Хисын. Ровное. Сильное. Живое.

***

Позже, когда они лежали в темноте, переплетённые, как корни одного дерева, Хисын сказал: — Я напишу книгу. — О чём? — сонно спросил Рики. — О нас. О том, как трудно любить, когда все против. О том, как учитель влюбился в студента. О том, что любовь не выбирает время и место. Она просто приходит. И ты либо открываешь дверь, либо притворяешься, что тебя нет дома. — А ты что выбрал? — Открыл. — Хисын поцеловал его в макушку. — И теперь не могу закрыть. Не хочу. Рики заснул. А Хисын долго смотрел на трещину в потолке, похожую на карту реки, и думал о том, что через год всё может кончиться. Или — только начаться. Он не знал. Но впервые за долгое время он не боялся не знать. Потому что рядом с ним дышал человек, ради которого стоило рисковать всем, включая будущее.