Ṣabr

В баре воняло потом, дешевым виски и древней злостью — тем особенным запахом, остающимся в стенах даже спустя тысячу лет, потому что боги не умеют прощать. Салим не застал начала перепалки. Он вошел, когда стаканы уже летели в стены и разбивались с таким звоном, что закладывало уши. Джинн стоял посреди разгрома в распахнутой рубашке, обнажившей шею и ключицы, и съехавшим набок галстуком. Глаза его горели желтым пламенем, вспыхивающим, когда он теряет контроль над своим древним нутром. Салиму нечасто доводилось видеть его таким, и каждый раз этот вид Джинна пугал даже богов. Его кулаки были сжаты так сильно, что костяшки побелели, а под кожей перекатывались мощные мускулы, как у готового к броску зверя. Два старых бога, которых Салим даже не запомнил в лицо, пятились к выходу. Он различил только дорогие костюмы — «Армани» или «Бриони» — и испуг в глазах. Словно им приставили нож к горлу, и они внезапно поняли, что бессмертие не спасает от боли. Он совсем рехнулся, бормотали они, спотыкаясь о битое стекло. Совершенно чокнутый. Джинн не гнался за ними. Он стоял и дышал, как дикий зверь, загнанный в угол, но еще не решивший, рвать глотки или притвориться мертвым. Салим понял: сейчас не время для вопросов. Что случилось и кто виноват — это он выяснит позже, а пока нужно было вывести Джинна отсюда, пока хозяин бара не вышвырнул его вон. Он взял Джинна под локоть и аккуратно направил в сторону выхода. Тот дернулся, как норовистая лошадь, почувствовавшая шпоры, но вырываться не стал. Просто напрягся на секунду, а потом позволил вывести себя, переступая через осколки и сжатые зубы. Ночной воздух ударил в лицо — прохладный, влажный, совсем не похожий на духоту бара. Салим глубоко вдохнул и потянул Джинна к машине. Желтый Ford Crown Victoria стоял под фонарем, как верный пес, ждущий у порога. Джинн когда-то назвал его «домом на колесах». Сейчас этот дом пах вишневым освежителем, купленным Салимом на заправке, и старыми сигаретами — Джинн не курил, но запах, оставшийся от предыдущего владельца, въелся в сиденья. Салим открыл заднюю дверь и помог Джинну забраться в салон. Тот сразу откинулся на сиденье, запрокинув голову так, что тень от фонаря легла полосой поперек его горла. Из динамиков тихо играло радио. Салим не помнил, чтобы включал его — может, Джинн сделал это сам, пока Салим обходил машину, а может, оно работало все это время Салим не вслушивался в слова, он заметил только настойчивый ритм, от которого нога сама начинает отбивать такт. Салим сел рядом. В салоне было тесно — настолько, что его локоть уперся в дверь, а колено нашло колено Джинна. Джинн дернулся, но не отодвинулся. Воздух между ними стал горячим и густым, и пахло в этом воздухе виски, запахом драки и неповторимым древним жаром, исходящим от Джинна всякий раз, когда тот злился. Джинн закрыл глаза и уставился в потолок невидящим взглядом. Его дыхание было тяжелым, прерывистым, с хрипотцой, похожей на треск старого дерева, обещающим вот-вот сломаться под весом снега. Кулаки, грязные от барной стойки — Салим заметил на костяшке указательного пальца чужую кровь, — сжимались и разжимались с монотонной, доведенной до автоматизма регулярностью. — Они ничего не понимают, — сказал Джинн в тишину. Голос был низким, почти безжизненным, с ноткой тоски, делающей его еще страшнее, чем если бы он кричал. — Тысячи лет. Тысячи лет, и они все еще торгуются за жалкие крохи власти. Как будто власть можно взвесить на весах или положить в карман, как мелочь после покупки. Салим не ответил. Он знал, что это не вопрос и не жалоба. Джинн продолжал, сбиваясь и останавливаясь, как будто слова застревали у него в горле, цепляясь за что-то острое. Про богов, позабывших, что такое вера, и теперь поклонявшихся своим же страхам. Про договоренности, нарушаемые на следующий же день, даже не глядя в глаза тем, с кем торговались. Про то, как его утомило все это: древние игры, вечные войны, необходимость доказывать свою силу тем, кто слабее. — Я старше их всех вместе взятых, — припечатал Джинн, и в его голосе промелькнула усталость. — А они смотрят на меня как на мальчишку, устроившего истерику из-за сломанной игрушки. Салим слушал, а его взгляд скользил по Джинну, собирая улики. Спутанные волосы, прилипшие к вспотевшему лбу, как водоросли к мокрому камню. Распахнутая рубашка, из которой выбился воротник, открывая гладкую шею с туго натянутыми сухожилиями — Салим видел, как под кожей часто и неровно бьется пульс. Еще розовый, с фиолетовыми крапинками, свежий синяк на скуле, который завтра станет лиловым, а послезавтра — желтым. Внутри у Салима поднималось что-то теплое и тревожное, расширяющееся и тяжелое. Не жалость — Джинн терпеть не мог жалости, она делала его агрессивным, как раненого льва, рычащего даже на того, кто пришел его лечить. То было другое: острое, почти болезненное желание убрать с лица Джинна эту тяжесть. Разжать его кулаки, вложив в них вместо воздуха свои пальцы. Заставить этот огромный, древний механизм на время остановиться и вдохнуть полной грудью, чувствуя, как пульс замедляется, как уходит напряжение из плеч, как мир перестает быть полем битвы хотя бы на минуту. — Джинн, — тихо сказал Салим, когда поток слов наконец иссяк и в машине повисла такая тишина, что стало слышно, как капли пота падают с висков Джинна на его рубашку. Джинн повернул голову медленно, как поворачивается башня старого танка, и открыл глаза. В этом взгляде не было просьбы — Джинн никогда никого ни о чем не просил, это было бы равносильно признанию того, что он не справляется. Так смотрит тот, кто понятия не имеет, что делать с собственным телом: оно еще полно адреналина, мышцы помнят каждое движение схватки, под кожей все еще бежит электричество, а голова не дает команды — только требует продолжать, не расслабляться, не доверять. Салим выдержал этот взгляд. Он смотрел в эти желтые глаза — в полумраке салона они глухо теплились, подобно старым углям, не дающим пламени, но еще полным тяжелого жара. Смотрел и вдруг понял все без слов: Джинну нужен не разговор. Не совет. Не сочувствие. Ему нужны чьи-то руки, готовые взять контроль на себя. Потому что сам он никогда не расслабится — ни после драки, ни после виски, ни после тысячи лет войны, где расслабление всегда означало смерть. — Дай я, — сказал Салим. Голос его прозвучал невозмутимо, даже буднично, как если бы он предлагал помощь с застежкой на ремне безопасности или с выбором маршрута на навигаторе. Джинн не ответил. Он плавно опустил тяжелые веки, как опускают тяжелый занавес в конце спектакля, когда зрители уже ушли и никому нет дела до того, что происходит на сцене. И откинул голову на подголовник, открывая шею, подставляя горло, как жертва, добровольно ложащаяся на алтарь. В машине было тесно. Заднее сиденье Crown Victoria считалось вместительным, но для двоих взрослых мужчин его все равно не хватало: локти упирались в дверные панели, колено Салима то и дело наезжало на колено Джинна, и невозможно было усесться не задевая друг друга. Салим придвинулся ближе, чувствуя бедром горячее, напряженное бедро Джинна. Салон пах терпким виски, старой кожей сидений, впитавшей запахи сотен поездок, и дешевым, приторным до тошноты, вишневым освежителем, который Салим теперь проклинал. За окнами полосы света от уличных фонарей падали на сиденья и тотчас исчезали, сменяясь темнотой, когда мимо проезжали редкие автомобили. Тишину внутри нарушало только радио — упругий, настойчивый соул, вторящий тому, что происходило между ними. Кулаки Джинна, стиснутые от злости, разжались не сразу — палец за пальцем, словно он укрощал каждого по отдельности, уговаривал сдаться. Когда последний палец подчинился, ладони раскрылись и обессиленно упали на сиденье по бокам от бедер внутренней стороной вверх, как у пленника, сложившего оружие. Салим принял это движение как согласие. Он медленно выдохнул и только тогда позволил себе протянуть руку. Пальцы легли на колено Джинна, замерли на секунду, проверяя: не отшатнется ли, не передумает ли. Джинн не двинулся. Тогда Салим скользнул ладонью выше, по внутренней стороне бедра, чувствуя, как под джинсой напряжены мышцы, — и наконец потянулся к ширинке. Пальцы чуть подрагивали от тесноты, от близости Джинна, от головокружительного запаха виски, пота и древнего сухого жара, исходящего от раскаленной за день пустыни после заката. Салим нащупал молнию Джинна и потянул ее вниз — осторожно, со знанием дела, потому что раздевал Джинна не в первый раз. Зубцы расцеплялись один за другим, металл скользил по металлу, освобождая ткань. Потом он расстегнул пуговицу на своих джинсах и спустил молнию — одной рукой, почти не глядя, потому что его собственные джинсы поддавались легче, не требуя ни внимания, ни усилий. И взял в руки оба члена. Плоть Джинна успела затвердеть — Салим почувствовал это сразу, как только сомкнул пальцы: тяжелая, горячая, пульсирующая в такт лихорадочному дыханию. Собственное тело отозвалось мгновенно: орган налился тяжестью, набухая под пальцами. Плотно прижав их друг к другу, он почувствовал, как по-разному они лежат в ладони. У Джинна кожа оказалась шершавее, с тугими прожилками, перекатывающимися под пальцами, как туго натянутые струны. Член Салима был теплым, послушным и подстраивался под каждое движение. Член Джинна оказался слишком толстым — намного толще, чем у Салима. Пальцы не смыкались вокруг них обоих: не хватало какого-то жалкого миллиметра, чтобы обхватить их так, как нужно, — плотно, до предела, чтобы чувствовать каждый удар пульса. Салим попробовал сдвинуть руку выше, к головкам — бесполезно. Потом ниже, почти к самым основаниям, — то же самое. Ладонь скользила, не находя опоры, не в силах удержать их обоих разом. Он замер на секунду, обдумывая, что делать дальше. Потом разжал пальцы и раскрыл ладони, снова сложив их вместе — на этот раз переплетая пальцы левой руки с правой. Получился плотный, надежный замок. Большой палец лег сверху, прижимая эту конструкцию к ладоням, не давая ей развалиться при движении. Теперь оба оказались зажаты между его руками — так плотно, что ни один не мог ни выскользнуть, ни дернуться без ведома Салима. В груди у него разливалось горячее, тягучее чувство — не власть, нет, скорее ответственность. Джинн доверился ему. Полностью. И Салим не имел права ошибиться. Не спеша он начал двигать руками. Не просто механическая дрочка — а виртуозная игра на инструменте, требующем внимания и терпения. Каждый поворот кисти, каждое легкое сжатие ладоней отзывалось в теле Джинна — Салим понимал это по тому, как член Джинна дергался в его руках, как наливался кровью, как становился еще горячее. Свой член Салим почти не чувствовал — послушный, гибкий, он подстраивался под любое движение, не требуя отдельного внимания. А тот, что принадлежал Джинну, казался диким зверем в тесной клетке: он дергался, выгибался, искал большего, но Салим в ответ только сжимал ладони крепче, только водил вверх-вниз, чувствуя, как головка упирается в сплетенные пальцы на каждом движении вверх, как предсемя смазывает кожу, делая скольжение легким и влажным, как между пальцами становится тесно и горячо. Джинн тяжело дышал, не открывая глаз. Его тело мелко подрагивало от напряжения, не находящего выхода. Мышцы живота то сжимались, то ненадолго расслаблялись, и из горла вырывались глухие, сдавленные звуки — ни стон, ни рык, что-то среднее, что Джинн, кажется, пытался сдержать, но не мог. Губы его были плотно сжаты в тонкую линию, почти белую от усилия, а на шее, под самой челюстью, часто и беспорядочно билась жилка. Радио тихо продолжало играть ту самую песню. Салим не вслушивался в слова — ему нужен был только ее такт, совпадающий с движением его рук, задающий темп, помогающий не сбиться и не ускориться раньше времени. I've been really tryin', baby… Голос Марвина Гэя плыл из динамиков, чуть приглушенный на низкой громкости. Салим вдруг поймал себя на том, что сконцентрирован на том, как она обволакивает их обоих, забирает в себя, делает этот момент еще более интимным, чем если бы в машине стояла тишина. Словно кто-то шептал им на ухо признание, не предназначенное для чужих ушей. Салим двигал руками в такт песне — ритм Марвина Гэя задавал скорость, не давая сбиться. Тепло от него растекалось по телу, и Джинн, кажется, чувствовал то же самое: как тепло поднимается из паха, растекается по бедрам, добирается до самых кончиков пальцев, как напряжение покидает тело. Он открыл глаза и посмотрел на Салима. В этом взгляде не было ни просьбы, ни угрозы — только голодное, древнее любопытство, смешанное с желанием проверить: а где граница? И как далеко Салим позволит зайти? Джинн как загипнотизированный протянул руку и широкой ладонью прикрыл Салиму рот и нос, плотно, почти нежно, перекрывая воздух. Салим рефлекторно дернулся от неожиданности, но Джинн не убрал руки — наоборот, плотнее прижал ладонь к лицу, вжимая Салима в сиденье. Салим дернулся снова, на этот раз осознанно, пытаясь сбросить руку, но Джинн держал крепко: пальцы впились в щеки, ладонь накрыла рот и нос, перекрывая воздух полностью. Легкие перехватило коротким спазмом, в груди стало горячо и пусто одновременно — так бывает, когда ныряешь слишком глубоко и понимаешь, что воздуха не хватит, чтобы вернуться. Кровь зашумела в ушах, и этот шум обострил все: тяжесть члена Джинна в его ладонях, их общую влажность на коже, скольжение большого пальца по головке при каждом движении, музыку из колонок, заигравшую вдруг громче и четче, как будто играла у него внутри черепа, а не снаружи. В горле запершило, на глазах выступили слезы, и Салим понял, что сейчас начнет задыхаться по-настоящему, если это не прекратится. Но сквозь шум в ушах он услышал бесстрастное, пугающе спокойное дыхание Джинна. Тот был безмятежен, словно в забытьи, словно происходящее его не касалось. Джинн молча смотрел на него, проверяя, изучая реакцию. Желтые глаза горели в полумраке неподвижным, мертвенным пламенем, и в них не было ни паники, ни сострадания — только тихая, древняя внимательность. Он знал, что не причинит Салиму реальной угрозы и не сделает больно без его согласия, поэтому продолжал держать, видя, как зрачки Салима расширились от возбуждения, перекрывая радужку почти целиком. Салим не мог дышать, и на фоне этой нехватки воздуха каждое движение рук стало ощущаться острее, чувствительнее. На мгновение он оказался у края, за которым привычное удовольствие превращается в нечто темное, тягучее, затягивающее, как омут, куда падаешь добровольно, зная, что не утонешь. Рука Джинна лежала на его лице тяжело и неумолимо — ни мольбы, ни попытки сбросить ее уже не работали. Все тело Салима ходило ходуном в такт его собственному сердцу — часто, сбивчиво, как будто внутри него работал отбойный молоток. И вдруг Джинн чуть ослабил хватку — всего на долю секунды, — давая возможность сделать короткий, судорожный вдох носом, а потом снова накрыл лицо Салим. Это было хуже, чем если бы он просто держал. Игра. Контроль. Джинн проверял границы, и Салим вдруг понял, что сам не знает, где они проходят. Салим открыл глаза — он сам не заметил, когда закрыл их. Пот выступил на лбу, дыхание стало рваным, в груди жгло, но он продолжал двигать руками, не останавливаясь, не сбавляя темпа. Пальцы и ладони нашли свой ритм и работали сами по себе, без команды. Джинн неотрывно смотрел на него, и вдруг на его губах мелькнуло что-то похожее на улыбку. Тонкую, почти незаметную, но Салим увидел ее, и от этой улыбки по позвоночнику побежали мурашки. Он только что получил то, что хотел, — и Салим вдруг понял, что добровольно, не сопротивляясь, отдал ему это. Джинн держал ладонь у его лица ровно столько, чтобы Салим успел испугаться. Испугаться по-настоящему, испытать тот животный страх, лишающий голоса и парализующий мышцы быстрее, чем приходит мысль о бегстве, заставляющий кровь стыть в жилах, а сердце — колотиться где-то в горле. Удовлетворившись тем, что увидел, Джинн убрал руку, медленно, почти неохотно, провел пальцами по щеке Салима — от носа к скуле, от скулы к подбородку, — словно стирая следы своего присутствия, и только потом опустил ее на сиденье. Салим жадно хватал воздух ртом, вдыхая так глубоко, будто хотел надышаться впрок. Из горла вырвался короткий сиплый кашель, но он не мог остановиться и всё хватал воздух снова и снова — как рыба на берегу, не верящая, что волна вернется. Втягивал, выпускал, снова втягивал, пока легкие не перестали гореть. А руки продолжали двигаться в ритме, заданном Марвином Гэем. Джинн издал низкий, горловой рык, но не угрожающий — глубокий, одобрительный, и Салим понял, что это значит: «хорошо», «ты справился», «продолжай». Он хватал воздух ртом, как тонущий, наконец пробившийся к поверхности. Мысли исчезли: руки двигались быстрее, чем он успевал осознать, ведомые чистой животной волей. Пальцы скользили по влажной коже, большой палец давил на головки при каждом движении вверх, и вдруг Джинн издал звук, которого Салим никогда раньше не слышал. Это был тот же низкий горловой рык, но теперь в нем прорезалось нечто первобытное. У Салима немедленно перехватило дыхание от этого невольного отзвука чужой страсти. Салим кончил первым — от того, что ему перекрыли дыхание, от того, как его член терся о член Джинна, от того, что Джинн смотрел на него своими желтыми глазами и улыбался. Оргазм случился внезапно, как удар под дых: теплая волна поднялась откуда-то из основания позвоночника, схватила его в горячий кулак и сжала, выжимая удовольствие долгими пульсирующими толчками. Он не убрал рук, продолжая двигаться сквозь влажность и собственную почти невыносимую чувствительность, и смотрел, как сперма заливает ладони, течет между пальцев, смешиваясь с тем, что капало с члена Джинна. Спустя несколько секунд оргазм накрыл Джинна: тело выгнулось дугой, резко, как от удара, кулак на сиденье сжался до белых костяшек, и Салим почувствовал, как горячие толчки бьют в его сомкнутые ладони, стекают по запястьям тяжелыми, теплыми, живыми каплями на джинсы. Они дышали в унисон часто, тяжело, как после драки, где никто не победил, но оба выжили. Салим чувствовал, как сперма подсыхает на коже, стягивая ее липкой пленкой, но убирать руки не хотелось: пока два члена лежали между его ладонями — два пульса, одно дыхание на двоих — мир за окном мог рушиться, а здесь, в тесноте старого Ford Crown Victoria, было правильно. И от этого не хотелось отказываться. Салим медленно поднял руки. Ладони были залиты теплой, белой спермой — его и Джинна, — похожей на разлитое молоко, начавшее сворачиваться на солнце. Свет уличного фонаря упал на них желтой полосой, и Салим увидел, как жидкость блестит на коже, как стекает тяжелыми каплями между пальцами, как большой палец испачкан до самого ногтя. Он посмотрел на свои руки одну долгую секунду, затем поднес правую ладонь к лицу и, медленно закрыв глаза, провел языком от запястья к кончикам пальцев. Шершавый язык собирал влагу, счищал ее с кожи, оставляя блестящий, влажный след, тотчас остывший на воздухе. Вкус был солоноватым, чуть горьковатым, с металлическим оттенком — как привкус меди после долгого поцелуя, когда губы стерты, а зубы помнят чужую кожу. Он облизал ладонь дочиста — от запястья до подушечек пальцев, не пропуская ни миллиметра, — потом опустил руки на колени и открыл глаза. Джинн смотрел на него. Смотреть на Джинна было почти жутко — в этом взгляде горело что-то древнее, хищное, редко всплывающее на поверхность. Обычно Джинн прятал это за усталостью, за насмешкой, за равнодушием, но сейчас все это сгорело. Остался только голод. Салим не отвел глаз. — Сладко, — сказал он, и уголки его губ дрогнули в улыбке. Джинн, нахмурившись, моргнул — не потому, что не расслышал, а потому что не мог поверить увиденному. Лицо его оставалось неподвижным, только где-то в уголках глаз, в том месте, где обычно прячутся морщины, дрогнуло нечто неуловимое, почти неузнаваемое, похожее на усталую, нежную, спрятанную за тысячи лет жизни, улыбку. В динамиках все еще играла та же песня. Let's get it on... Салим вдруг вслушался — по-настоящему, впервые за весь вечер, не краем уха, а всем телом, от позвоночника до кончиков влажных пальцев, — и понял: они только что прожили эту песню от начала до конца, двигаясь в ее ритме, не разжимая рук, не произнося ни слова. А он даже не заметил. Он просто слушал ритм, и тот вел его за собой. Джинн медленно поднял руку. Пальцы по-хозяйски, но без нажима легли на подбородок Салима, впитывая тепло чужого — влажного и частого — дыхания. Большой палец скользнул по нижней губе сухо, почти невесомо, но у Салима внутри все напряглось. Он не знал, чего хотел Джинн: проверить, не стерлась ли улыбка, или просто взять на вкус то, что там осталось? Джинн не ответил на его беспомощный взгляд. Он смотрел на свой палец, коснувшийся губ, и молчал так долго, что Салим перестал дышать. — Знаю, — выдохнул Джинн. Вибрация его низкого, хриплого голоса чувствовалась всем нутром. Let's get it on... — повторил голос из динамиков, начиная затухать. За окном погас очередной фонарь, и стоянка начала погружаться в предрассветную серую вязкую темень. Они сидели рядом, грязные, липкие, в грязных джинсах, и смотрели друг на друга, пока песня не кончилась, сменившись чем-то незначительным, что можно было пропустить мимо ушей. Никто из них не слушал. Они сидели и смотрели друг на друга, пока свет за окнами не начал сереть. Сначала на востоке, потом выше, выше — серый перетекал в бледно-голубой, а у самого горизонта стал розовым. Медленно, как рассвет в городе, где никто не спит. Потому что бодрствовать приятнее, чем видеть сны.