Мы пылали так ярко

      Урана больше не было. Именно это они услышали, включив радио на шестой день пути. Дрожащим голосом диктор сообщил, что Уран был разорван на части. Судя по расположению планет, следующим его судьбу должен был разделить Юпитер. Большое Красное Пятно — штормовое око планеты, не утихавшее веками, — и рядом не стояло с тем, что вскоре должно было его настигнуть.       Дон поспешно переключил станцию с новостей как раз в тот момент, когда ведущие начали рассуждать о том, как скоро происходящее скажется на электронике: через несколько недель — а может, и даже дней — спутники выйдут из строя. Интернет перестанет работать. Мобильные телефоны — тоже. Информация была важной, но слушать её становилось невыносимо. Родни ни за что бы не признался, но Дон знал, что складывающаяся ситуация тревожила его мужа. Да и сам он чувствовал то же самое, пока отвечал на сообщения друзей из дома, которые расспрашивали, как проходила их поездка, далеко ли они успели уехать, хватит ли им времени. Слишком много тревог навалилось разом. Особенно после того, как всё утро он сохранял скриншоты карт в телефоне на случай, если связь исчезнет. Он нашёл станцию с классической музыкой — «Лунный свет» лился мягкой, но щемящей фортепианной мелодией. Потом станцию с кантри — Гарт Брукс тянул о том, как гремел гром. На миг Дон задержался на Пэт Бенатар, пока та пела, что как бы мы ни отрицали или признавали, к счастью или недугу, мы принадлежим, мы принадлежим, мы принадлежим друг другу. Потом он снова вернулся к «Лунному свету» и на нём остановил свой выбор. До невозможности печальная мелодия. Окно было опущено, прохладный воздух струился внутрь салона, тучи заволокли небо.       Продвигались они медленно. Только-только выбрались из штата Нью-Йорк, вынужденные петлять в объезд, чтобы не приближаться к большим городам и магистралям. По пути им попадались длинные цепочки машин и люди, стоявшие прямо на обочине и о чём-то переговаривавшиеся. Как-то раз Дону и Родни повстречалась группа молодых ребят, которые показали им объезд по таким узким просёлочным дорогам, что ветви деревьев скребли по бокам автодома. Они почти доехали до нормального дорожного покрытия, прежде чем застряли в вязкой грязи, которая оказалась куда глубже, чем выглядела. Ребята остановились, вылезли из своих машин и принялись толкать автодом. Когда тот наконец вырвался, их новые знакомые были с ног до головы в грязи. Дон и Родни обнялись с ними, когда настало время расставаться.       По ночам они не ехали. Родни любил водить, но зрение у него уже было не тем, что раньше, а Дон не доверял себе настолько, чтобы вести машину по незнакомым дорогам в темноте. К счастью, солнце сопровождало их, пока они двигались на запад. Они часто останавливались и выходили из автодома размяться, и Дон массировал Родни шею и плечи, когда те начинали каменеть от долгой дороги. Его собственная спина тоже ныла, но он не жаловался.       На восьмой день пути — и примерно за три недели до конца — они оказались в сельской глубинке Огайо. Дон никогда прежде не бывал в Огайо. Здесь всё было плоским. Бесконечно плоским. Огромные пустые поля тянулись до самого горизонта, лишь кое-где усеянные чахлыми деревцами.       Смеркалось, и двухполосная дорога, по которой они ехали, будто становилась всё уже с каждым километром. Судя по GPS в телефоне Дона, до более крупной трассы оставалось ещё часа три.       Не было ни одного удобного места для остановки. Ни зон отдыха, ни пустых парковок. Только километры и километры пустоты, да редкие тёмные дома, мелькавшие время от времени. Они уже были готовы поссориться — Дон чувствовал, как напряжение между ними росло, — когда поднялись на редкий холм и увидели вдали яркий огонь. А за ним — солнце, медленно опускавшееся к горизонту.       — Что это? — нервно спросил Дон. — Дом горит? Может, стоит вызвать пожарных? — Он уже представил себе, как пламя перекидывается на поля, окружает их и не даёт завершить начатое.       — Слишком маленький огонь для горящего дома, — отозвался Родни. — Видишь, возле него свет мигает? Машины. Думаю, это просто костёр.       Он оказался прав. Подъехав ближе, они увидели людей, стоявших вокруг огромного костра. Тот горел посреди поля, окружённый по меньшей мере дюжиной автомобилей: легковушками, внедорожниками, кемперами. Рядом стояли и палатки: одни совсем маленькие, на одного или двух человек, другие — просторные, способные без труда вместить пятерых взрослых и ещё оставить место.       Они остановились на асфальте у грунтовой дороги, ведущей к костру. Позади — никого. Впереди — тоже.       — Ну? — спросил Дон. — Что будем делать?       — Тихо, — буркнул Родни, не отрывая взгляда от дороги. — Думаю.       Они оба вскрикнули, когда в пассажирское окно постучали.       Дон дёрнулся от двери, но ремень безопасности тут же впился ему в грудь. Прижав ладонь к горлу, он повернул голову.       Возле автодома стояла молодая женщина. На вид ей было чуть за двадцать, и она была ослепительно красива. Длинные волосы волнами спадали ей на плечи. Её голову украшал венок из белых ромашек с ярко-жёлтыми серединками. На ней был короткий топ, открывавший бледный живот, и длинная струящаяся розовая юбка с кружевами. Женщина оказалась босой, а её ногти на ногах были выкрашены кислотно-зелёным лаком.       Дон чуть приоткрыл окно.       Женщина шагнула ближе. Улыбнулась.       — Привет. Вы заблудились?       — Не… думаю? — неуверенно ответил Дон. — Мы едем на запад.       — Куда именно?       — В штат Вашингтон.       Её глаза расширились.       — Это далеко.       — Знаю.       — Вам надо держать путь на запад, но впереди сложный участок дороги. Лучше ехать по нему засветло. — Она оглянулась через плечо. Теперь Дон слышал музыку, доносившуюся от костра. Боб Марли и The Wailers пели, что они застрелили шерифа, но не стреляли в его заместителя. Люди танцевали, вскинув руки к небу. Снова посмотрев на них, женщина спросила: — Вы ведь никому не причините вреда? Не станете грабить? Брать чужое?       Дон медленно покачал головой:       — Не думаю, что мы вообще умеем такое.       Она тихо рассмеялась:       — Можете остаться с нами на ночь, если хотите. У нас есть вино, травка и такой офигенный вайб, что можно умереть счастливым. И ещё есть чили, если проголодались. Один человек из нашего каравана раньше был шеф-поваром и где-то раздобыл оленину.       — Раньше был? — переспросил Дон.       Женщина наклонилась ближе, и её лицо оказалось всего в нескольких миллиметрах от окна.       — Ну, раньше мы все были кем-то, разве нет? А теперь стали кем-то другим. Место для парковки точно найдётся. Тогда до встречи там? — С этими словами она развернулась на босых пятках и пошла обратно к костру, юбка колыхалась вокруг её ног.       — Что думаешь? — спросил Дон, глядя ей вслед.       — Хиппи, — пробормотал Родни. — Разумеется, это оказались хиппи. Слышал её? Она сказала, что у них коммуна.       — Караван, — машинально поправил Дон.       Родни отмахнулся:       — Какая разница. Караваны приводят к коммунам, а коммуны — к коммунизму.       — Родни.       — Что?       — Мне кажется, подобные вещи уже не имеют значения.       Родни открыл рот, собираясь возразить, но не издал ни звука. Попробовал снова. Ничего. Наконец он тяжело вздохнул:       — Они имеют значение для меня.       — Принято к сведению. Я устал. И голоден. Пойдём потусим с хиппи, выпьем их вина и покурим их травку.       Родни вытаращился на него.       Дон спокойно выдержал его взгляд.       Ворча себе под нос, Родни включил передачу и повёл автодом на грунтовую дорогу.

***

      Женщина ждала их. Когда они припарковались и заглушили двигатель, она захлопала в ладоши, поспешила к пассажирской двери и распахнула её настежь. В руке у неё был ещё один цветочный венок. Когда Дон неловко выбрался из трейлера, она изящно присела перед ним в реверансе, а затем надела венок ему на голову и поцеловала в кончик носа.       — Вот, — произнесла она, отступив на шаг. — Теперь ты точно вписываешься в нашу тусовку. — Понизив голос, она заговорщически прошептала: — По-моему, твой спутник по путешествию не захочет такой же венок.       — Он мой муж, — поправил Дон. — И да, думаю, не стоит даже пытаться надеть на него такое.       Родни обошёл автодом и закатил глаза, увидев новое украшение Дона.       — Я тебя здесь брошу, — пригрозил он.       — Не посмеешь, — ответил Дон.       Родни только поморщился, неодобрительно косясь на венок.       — Меня зовут Пантомима, — назвала своё имя женщина. — А вас?       Родни застонал:       — Да ты совсем чокн…       — Я Дон, — быстро перебил его тот. — А это Родни. Очень приятно познакомиться… Пантомима.       Она широко улыбнулась им обоим.       — Ох, какие же вы милые. Пойдёмте, познакомлю вас со своими друзьями.       И она действительно отвела их к ним. Дона и Родни представили людям с именами вроде Василёк, и Фиалка, и Абердин. Все они были молоды, а самому старшему на вид было около тридцати, не больше. В воздухе смешались запахи еды, дыма от костра и травки. Пластиковые стаканчики были полны белого и красного вина. Рядом лежали штабеля дров для костра. На кузове пикапа установили колонки, и музыка гремела на всё поле. А ещё там был самый огромный бонг из всех, что Дон когда-либо видел, — не меньше полутора метров высотой, и, судя по длинной очереди, пользовался он бешеной популярностью.       Дон и Родни устроились на бревне шагах в десяти от костра, пламя которого вздымалось вверх, потрескивая и рассыпая искры в небо. Впрочем, само небо было не менее странным: звёзды виднелись лишь на одной его половине. Другая тонула в сплошной черноте, словно все звёзды там кто-то проглотил. Или будто нечто настолько огромное приблизилось к Земле, что заслонило их свет.       Пантомима исчезла, убедившись, что они устроились, а спустя несколько минут вернулась с двумя мисками чили. Она вручила каждому по миске и вытащила из кармана юбки две пластиковые ложки. Родни, принимая ложку, скорчил недовольную мину, но больше никак не отреагировал.       Она села рядом, вытянув длинные ноги к огню. Пальцы её босых ног вжимались в жёсткую траву поля. Напротив них люди стояли и сидели небольшими группками, смеясь и оживлённо болтая. По другую сторону костра две женщины медленно танцевали, положив головы друг другу на плечи.       — Ну? — спросила Пантомима, пока Дон и Родни принялись за еду. — Как дела?       Дон замер с ложкой на полпути ко рту:       — Да… вроде идут?       Она кивнула, будто именно такого ответа и ожидала.       — Справедливо. Наверное, лучшего ответа сейчас никто из нас и не даст.       Родни фыркнул в свою миску с чили. Пантомима либо не услышала его, либо предпочла сделать вид, что не услышала.       — Мы едем в Канаду, — сообщила она. — Из Хьюстона. — Она покачала головой. — Пришлось смываться из города, пока ещё была возможность. Военные уже стояли на улицах, приказывали всем сидеть по домам и не выезжать на дороги. — Она посмотрела на них глазами, отражавшими отблески огня. — Многие люди отказались, так что их расстреляли.       — Господи Иисусе, — пробормотал Дон.       — Такое происходит повсюду, — сказала она. — Не знаю, почему кто-то ожидал иного. Если людям говорят, что спасти их невозможно, как, по-вашему, они должны реагировать? Смиренно лечь и ждать конца? Сказать: «Ну что ж, неплохо пожили»? Люди так не устроены.       — А как они устроены? — спросил Родни с едким сарказмом.       Пантомима рассмеялась:       — Мы животные. Все до единого. Стоит только рухнуть привычным общественным устоям, и каждый становится хоть немного диким.       — А ты стала? — уточнил Дон.       — Нельзя превратиться в то, чем я уже являюсь. — Она пожала плечами. — Я приняла себя такой, какая есть. На это ушло много времени. А теперь, когда всё так обернулось… я хочу побыть настоящей собой, пока ещё могу.       — Почему, чтобы быть собой, тебе понадобился конец света? — поинтересовался Родни.       — А почему вы только сейчас едете в Вашингтон? — спокойно парировала она. — Почему не месяц назад? Не год?       Родни уставился в свою миску с чили.       — Я его расстроила? — шепнула Пантомима Дону на ухо.       — Да, — ответил Дон. — Но он почти всегда немного расстроен.       Пантомима рассмеялась:       — А кто из нас не расстроен? Странно вообще-то. Какие мы разные. Но при этом у наст столько одинаковых чувств. Злость. Горе. Счастье. Причины могут различаться, но все мы знаем, каково это — смеяться. Плакать. Злиться. Вы уже приняли правду? — Она поправила цветочный венок у Дона на голове.       — Какую правду? — спросил тот.       — Что в этот миг мы все вместе. И движемся в одном направлении. Неважно, какого ты цвета кожи. Какого происхождения. Какие у тебя взгляды. Какая у тебя история. Кого ты любишь. Сейчас все равны. И в этом всём есть что-то прекрасное.       — Значит, — произнёс Родни, — те люди, которых расстреляли. Те, кто погиб. Это тоже прекрасно?       — Конечно нет, — ответила Пантомима. Казалось, она ничуть не обиделась. — Это ужас. Это уродство. Но это тоже человечество, разве нет? Посмотри на нас, затерянных посреди глуши. Мы празднуем уже одно то, что мы всё ещё здесь. Что сейчас, в эту самую минуту, мы живы. Но всегда найдутся те, кто без колебаний захотел бы отнять у нас жизнь. Потому что им приказали или потому что в их сердцах живёт злоба, которой позволили проявиться. В этом двойственность человеческой природы. Одна её сторона способна на огромную любовь, другая — на огромное зло. Ничего похожего на нас больше нигде нет. — Она оживилась, когда из колонок зазвучала новая песня: «Хижина любви» группы The B-52's. — Я сейчас! Только никуда не уходите!       Она вскочила и почти поплыла к костру. Какой-то мужчина обнял её за плечи, и они оба тут же принялись орать песню во всё горло.       — И во что ты нас втянул? — проворчал Родни.       — Замечу, что всю еду, которую нам дали, ты доел.       — Было не так уж плохо, — буркнул Родни. — Только недостаточно остро.       — Да, уверен, мы можем передать это шеф-повару. Наверняка он сделает комплимент от заведения, чтобы загладить свою оплошность.       — Непременно передайте. И кукурузного хлеба нет? Я хочу поговорить с менеджером. Вы обязаны подавать чили с кукурузным хлебом.       — Немедленно всем займусь, сэр.       Родни фыркнул:       — Эй.       Дон посмотрел на его усталое и всё ещё прекрасное лицо.       — Эй.       — Ты когда-нибудь думал, что мы окажемся на поле в Огайо среди хиппи?       — Честно говоря, я удивлён, что этого не случилось с нами раньше.       — Ну и язва ты, — с нежностью протянул Родни. — Всегда найдёшь, что съязвить.

***

      Пантомима вернулась вместе с мужчиной. Они мельком видели его ранее, но имени не запомнили. Он представился Можжевельником, и у Родни был такой вид, будто ему захотелось прямо сейчас прыгнуть в костёр.       — Пантомима сказала, что вы женаты? — спросил Можжевельник, усаживаясь рядом на бревно. Пантомима устроилась у него на коленях, свесив свои стройные ноги. Длинные, красивые волосы мужчины были заплетены в косу, перекинутую через плечо. В неё были вплетены полевые цветы и веточки.       — Да, — ответил Дон.       — Давно?       — Официально с 2015 года. Но вместе мы гораздо дольше.       — Сорок лет, — сказал Родни.       — Охренеть, — прошептал Можжевельник. — Это дольше, чем кто-либо из нас вообще прожил на свете.       — Да, пожалуй, — согласился Дон, давно привыкший к тому, что молодёжь смотрела на пожилых людей как на музейные экспонаты, покрытые пылью.       Можжевельник рассмеялся:       — Ты мне нравишься. Ты смешной. Мы с Пантомимой тоже хотим пожениться. Мы, конечно, не так долго вместе, как вы двое, но если это твой человек, ты это сразу понимаешь.       — И сколько же вы вместе? — полюбопытствовал Дон.       Можжевельник нахмурил брови, и его лоб прорезали глубокие морщины.       — Э-э… подождите-ка. Три… нет, четыре месяца.       — Четыре, — подтвердила Пантомима. — Лучшие четыре месяца в моей жизни.       — Боже мой, — простонал Родни.       — Да, — поспешно подхватил Дон. — Именно так. Боже мой, как чудесно.       — Я увидел её на фермерской ярмарке. Она продавала крутые сумки из конопляного волокна. Кажется, я купил три штуки, прежде чем набрался смелости пригласить её куда-нибудь.       — Он был таким неловким, — прыснула Пантомима и чмокнула его в макушку. — Я решила, что он разведывает обстановку, чтобы позже меня обчистить.       — На фермерской ярмарке, — сухо вставил Родни.       — Именно, — согласилась Пантомима. — К счастью для меня, вооружённое ограбление его не интересовало. Ему было нужно кое-что другое.       — Её сердце, — серьёзно произнёс Можжевельник.       — Это мучительно романтично, — заметил Дон. Лгать он не любил, но иногда обстоятельства того требовали. Похоже, сейчас был как раз такой случай. — Поздравляю.       Оба просияли.       — Спасибо, — поблагодарил Можжевельник. — Мы все летим сквозь космос на камне, несущемся в бесконечность. И слишком многие забывают, что именно другие люди делают жизнь стоящей. Как бы нам ни хотелось думать иначе, в одиночку мы не справимся. Каждому нужно, чтобы кто-то был рядом. Пусть не всегда, но достаточно долго, чтобы присутствие этого человека имело значение. И, слушайте, вы могли бы дать нам совет. Как вам удалось удерживать?       — Удерживать что? — уточнил Родни.       — Ваши отношения, — пояснила Пантомима.       Родни и Дон переглянулись. Родни выразительно покачал головой. Дон сделал вид, что не заметил.       — Думаю, для каждого всё индивидуально. Можно сказать, что всё держится на любви, но разве только в ней дело? — Он помолчал. Потом: — Она играет значительную роль в крепких отношения, возможно, самую важную. Но ещё я уважаю его. Доверяю ему. Я знаю, что он желает мне добра, даже если ради этого ему приходится говорить то, чего я слышать не хочу.       «Мы должны жить, — где-то в глубине его памяти шептал Родни, отчаянно и с болью. — То, что случилось, — несправедливо. Мне хочется кричать, пока не сорву голос, но мы всё ещё продолжаем жить».       Родни коснулся тыльной стороны его ладони.       — Как мило, — проворковала Пантомима. — А зачем вы едете в Вашингтон?       Они оба замерли. Дону не следовало говорить, куда они направлялись. Ошибка, случайная оговорка. Дон не смог выдавить из себя ни слова.       — Есть дело, которое нам нужно завершить, — ответил Родни.       Она не стала расспрашивать дальше.       — Надеюсь, вы найдёте там всё, что искали.       Дон ощетинился, и в нём внезапно поднялась вспышка ярости. Нежданная. Или всё-таки нет? Разве не так действует чувство вины?       — Мы ничего не ищем. Мы знаем, что найдём.       Родни опустил ладонь поверх руки Дона. Не в качестве предостережения, а просто давая понять, что он рядом.       — Ладно, — легко произнесла Пантомима, словно речь шла о погоде. — Что бы за дело ни было, у вас всё получится. Я это чувствую.       Дон обмяк.       — Прости. Не стоило на тебя срываться.       Можжевельник рассмеялся:       — Это ты называешь сорвался? Дружище, тебе можно. Чёрт, нам всем можно. Какой смысл знать, что конец близко, если нельзя хоть иногда покричать и повыть из-за него? Я вот кричал. Помогает ли? Не знаю. Но знаю, что чувствую после.       — Становится легче, — закивала Пантомима.       — Намного легче, — подтвердил Можжевельник. — Внутри нас есть энергия, понимаете? И иногда её нужно выпустить наружу, пока она нас не поглотила. Мы чем-то похожи на чёрные дыры. Втягиваем в себя весь свет и звёздную пыль, пока им не остаётся ничего другого, кроме как вырваться обратно.       — Чёрные дыры работают не так, — проворчал Родни.       — Хотите печенье? — спросила Пантомима. — В нём травка, но совсем немного. Я уже съела пару штук и чувствую себя просто великолепно. — Она приподняла ноги и пошевелила пальцами. — Даже лучше, чем великолепно. Мне нравится быть живой.       — Я рад, что нравится, — сказал Можжевельник, уткнувшись лицом ей в волосы. Потом слегка повернул голову к Дону и Родни. — А как вы думаете, что будет дальше?       Дон и Родни переглянулись. Родни переспросил:       — Дальше?       — После смерти, — пояснил Можжевельник. — Когда чёрная дыра поглотит Землю, куда мы попадём?       Разве они с Родни сами не говорили на эту тему? Час за часом, снова и снова. И вовсе не из-за чёрной дыры, не потому, что миру приходил конец. Нет, всё началось гораздо раньше, когда жизнь каким-то образом казалась ещё хуже. Родни метался по кругу: то верил в Рай, то утверждал, что после смерти нет ничего, лишь пустота и бесконечная чёрная бездна.       Дон не разделял его мнения о том, что после смерти ничего нет. Но и в Рай он тоже не особо верил, тот казался ему каким-то закрытым клубом, откуда кого угодно могли выставить по любой причине. Конечно, другой вариант — если вообще верить в подобные вещи — находился этажом ниже, где было значительно жарче. Но если религиозные представления о загробной жизни неверны, тогда что? Куда они попадут? И что именно туда отправится? Душа — да кто вообще знал, что это такое. Может быть, разум. Сознание. А тело? Останется ли оно там при них?       — Не знаю, — произнёс Дон.       Можжевельник пожал плечами.       — Честно сказано. Мне кажется, всё связано с энергией. В каждом из нас есть энергия, спрятанная глубоко внутри — частичка самой Вселенной, словно маленький зажжённый огонь. Некоторые пылают ярче других, но так уж устроен мир. А когда приходит наш час, энергия возвращается туда, откуда появилась. Маленькими полосами света, как кометы. — Он тихо усмехнулся. — Можете представить, что будет, когда мы все уйдём одновременно? Сколько энергии разом вырвется во Вселенную? Чёрт, хотелось бы мне это увидеть. Ставлю на то, что энергия всего человечества будет сиять ярче солнца.       — Почему? — спросил Дон. — Почему ты вообще об этом думаешь?       Пантомима улыбнулась.       — Потому что нам страшно.

***

      Пантомима принесла им печенье с травкой. Выдала каждому по одной штучке, строго наказав сначала съесть только половину и подождать, чтобы понять, как подействует, прежде чем решать, стоит ли доедать остальное. Печенье было с арахисовым маслом и маленькими следами от вилки на верхушке. На вид оно казалось куда съедобнее маффинов, которые им дали перед отъездом.       — Когда мы вообще последний раз были под кайфом? — спросил Дон у Родни, пока Bee Gees голосили о том, что мы живы пока.       Родни повертел печенье в руках.       — Да ещё в девяностые.       Дон кивнул. А потом, особо не раздумывая, разломил печенье пополам и запихнул кусок в рот. Он яростно жевал и торопливо проглатывал, пока не передумал.       Родни тяжело вздохнул.       Дон положил вторую половину печенья себе на колени.       — Ну вот. Дело сделано.       — В последний раз, когда мы были под кайфом, — вспомнил Родни, — тебе вдруг показалось, что к нам собирается королева Англии. Помнишь ту квартиру? С вечно неработающей горячей водой. Ты почти час бесился из-за того, что у нас нет чая. Говорил, что нас наверняка казнят.       Дон фыркнул:       — Ничего подобного не помню. И у нас не было не чая, а кексов к чаю. Это разные вещи.       Родни фыркнул:       — Ну да, ну да.       Потом тоже разломил своё печенье и съел половину. Он не смотрел на Дона, пока жевал, неотрывно следя за пляской огня. Затем хмыкнул:       — Наверняка в них одни стебли да семечки добавили. Даже не почувствуем ничего.

***

      Через час Родни уже обзавёлся собственным венком из цветов. А ещё кто-то успел нацепить ему пару фейских крыльев, пристегнув их на его спине, словно рюкзак. Они были блестящие и розовые, и, похоже, он не особенно против них возражал, хотя первым трём людям, пытавшимся их на него надеть, пригрозил расправой. Дон смеялся, чувствуя приятную лёгкость и довольство. Ему нравилось, как трава щекочет ладони, как мягко пружинит земля.       Костёр оставался огромным и жарким, искры взмывали к почерневшему небу. Люди танцевали, пели, раскрашивали друг друга зелёными, и синими, и красными узорами. Одна женщина — совсем миниатюрная, ростом чуть ли не метр с кепкой — шла босиком по раскалённым углям, а её лицо было напряжённой маской сосредоточенности.       Пантомима сидела рядом с Доном, продев руку под его локоть. Они наблюдали, как Можжевельник пытался убедить Родни, что от небольшого количества боди-арта ещё никто не пострадал. Судя по всему, Родни придерживался иного мнения.       — Ты его любишь, — сказала Пантомима, положив голову Дону на плечо.       — Люблю.       — Почему?       — Потому что я так решил, — ответил Дон. — Он смешной. И саркастичный. Не даёт мне слишком заноситься. Ни разу не сказал, что моя мечта невозможна. Ни разу не заставил почувствовать себя хуже других. Я старался делать для него то же самое, потому что он этого заслуживает. В начале наших отношений я боялся, что становлюсь для него обузой. Мы ведь не были открытыми геями, не по-настоящему, и я думал, что без меня ему было бы легче.       — И что он на это сказал?       Дон мягко улыбнулся.       — Сказал, что мне нужно выбросить эти идиотские мысли из головы, потому что он настроен на долгую жизнь вместе. И я ему поверил. Поверил в него. И до сих пор верю. Сейчас сильнее, чем когда-либо.       — Ты о чём-нибудь жалеешь?       — О сотнях вещей. О тысячах. К нашим годам сожаления накапливаются, как коллекция безвкусных безделушек.       — Мне страшно, — призналась она. — Я стараюсь не бояться, но всё равно боюсь. Не самой смерти. С ней я смирилась. Меня пугает то, какой я стану в последние мгновения перед ней. Буду ли плакать? Стану ли умолять дать мне ещё времени? Начну ли молиться богу, в которого не верю, на тот случай, если после смерти есть что-то ещё, что-то большее? Я не боюсь конца. Я боюсь того, что будет прямо перед ним.       — Ты сама сказала: сейчас мы все одинаковы. Каждый думает примерно о том же, о чём и ты.       — Как думаешь, там будет музыка? Куда бы мы ни отправились после смерти, сможем ли мы всё ещё петь?       — Надеюсь, что да, — произнёс Дон.       — Помнишь «Вояджер»?       Дон кивнул:       — Спутник, который отправили в космос. Тот самый, с золотой пластинкой.       — Вообще-то это был космический зонд, — заметила Пантомима. — Многие не знают, что «Вояджеров» было два — первый и второй, и на обоих были золотые пластинки. Знаешь, кто их создавал? Карл Саган и Тимоти Феррис. На пластинки они поместили фотографии Земли и всех форм жизни на ней. Сравнения размеров человека и животных. Снимки спортсменов на соревнованиях, пробок на дорогах, зданий, гор, деревьев. Фото южноазиатской женщины, кормящей ребёнка грудью. Чернокожей женщины, смотрящей в микроскоп. Хижины под соломенными крышами. Людей с копьями. Рисунки животных. Математические уравнения. Изображения астронавтов, луны. Но знаешь, что мне нравится больше всего?       Дон покачал головой.       — Звуки, которые они на них поместили. Музыка со всего мира. Японская пьеса «Гнездящиеся журавли» для бамбуковой флейты. Бах в исполнении немецкого оркестра. Чак Берри с «Джонни Би Гуд». Стравинский. Луи Армстронг. Бетховен. Ночная ритуальная песнь народа навахо. И звуки самой Земли тоже. Вулканы и землетрясения. Ветер. Дождь. Шум океанских волн. Шаги, смех, биение сердца. И речь. Люди со всего мира записывали свои приветствия и пожелания. На бирманском, английском, корейском, польском, урду. Все фразы были очень простыми, лаконичными. «Мира и счастья всем», или «Мы желаем вам всего хорошего с нашей планеты», или моё любимое: «Привет от программиста из маленького университетского городка Итака на планете Земля». Эта фраза была сказана по-шведски. — Она отвела взгляд. — Я часто думаю об этих пластинках.       — Почему? — поинтересовался Дон.       Пантомима пожала плечами:       — Если хотя бы один из зондов «Вояджер» сумел вырваться из притяжения чёрной дыры, значит, он всё ещё где-то там, в космосе. Может быть, однажды его найдут. Может быть, наши голоса снова услышат, даже если нас самих уже не будет. И разве это не удивительное наследие? Люди объединились, чтобы создать нечто почти невозможное, нечто настолько человеческое, а потом отправили то, что получилось, к звёздам. Мы вложили в эти пластинки так много всего, что делает нас нами, что это даже ошеломляет. Но разве это всё не ложь? Допустим, пластинки найдут. Их прослушают. Нас услышат, хотя уже не останется никого, кто мог бы подтвердить правдивость записей. Что тогда подумают эти существа? Что мы были любящими, добрыми и полными надежды? А заслужили ли мы, чтобы нас помнили именно такими?

***

      Удивительно, но именно Родни подал эту идею. С покрасневшими глазами и дурашливой ухмылкой он подвёл Можжевельника и Пантомиму обратно к Дону, держа их обоих за руки. Крылья всё ещё болтались у него за спиной. Вторая половинка его печенья исчезла. Тот её съел.       Что, в общем-то, объясняло, почему он заявил:       — Я собираюсь поженить Можжевельника и Пантомиму.       Дон — как всегда голос разума — заметил:       — Поздравляю, конечно, но, насколько я помню, мы уже женаты, так что это будет многожёнством. А оно незаконно.       Родни поморщился и отдёрнул руки от Можжевельника и Пантомимы.       — Да не это я имел в виду. Я имел в виду, что я собираюсь поженить их.       — Забавно. Прозвучало так, будто ты просто повторил то же самое.       — Провести церемонию бракосочетания! — выкрикнул Родни.       — А. Ну, так уже звучит разумнее. Если не считать того, что у тебя нет лицензии для её проведения.       — Всё нормально, — заверила Пантомима. — Законы ведь больше ничего не значат.       Дон нахмурился:       — Да… что ж… хм.       Родни скрестил руки на груди:       — Если мы не сделаем всё в ближайшую минуту, я передумаю и пойду спать.       Можжевельник посмотрел на Дона умоляющим взглядом:       — Ну пожалуйста, чувак. Это типа всё, о чём я когда-либо мечтал. Можешь тоже присоединиться.       — Спасибо, — произнёс Дон. — А то я как раз начал ждать, когда мне придёт свадебное приглашение.       Родни сердито уставился на него:       — Ты под кайфом.       — Как и ты.       Родни захихикал.       Дон тоже.

***

      Когда высоко над ними сияла луна, Родни начал свою речь:       — Э-э, ладно. Подождите. Дайте подумать. Так-с. Мы собрались здесь сегодня ночью вместе с хиппи, у которых даже нет настоящих имён. Двое из них хотят пожениться. Я ничего не имею против их брака. Но церемонию я провожу только для них двоих, так что остальные могут перестать просить.       Все смотрели на Можжевельника и Пантомиму, которые стояли друг напротив друга, сцепив руки. Их запястья были перевязаны красной лентой, связывавшей их вместе.       Родни продолжил, поправляя свой цветочный венок:       — Сейчас странные времена. Ничего не имеет смысла. Я в Огайо, и понятия не имею почему. Терпеть не могу Огайо. И хиппи не люблю, но вот я тут, задвигаю речь посреди их толпы. Всё-таки очень странные времена. Но эти двое хотят пожениться, и только это сейчас важно. Можжевельник, ты любишь Пантомиму?       — Да, — ответил тот.       — А ты, Пантомима, любишь Можжевельника?       — Да, да, — сказала она, и глаза её заблестели от слёз.       — Тогда властью, данной мне… да что я несу? У меня нет никакой власти. — Он замолчал, на лбу у него пролегли глубокие морщины. — Я… бессилен, — тихо выдал он. Потом взглянул на Дона. — Мы никак не смогли бы всё предотвратить.       Дон вдохнул. Выдохнул.       — Иногда я чувствую себя потерянным, — продолжил Родни. — А потом вижу Дона. Вижу его лицо. Слышу его голос. Я знаю его голос — его самого — уже десятки лет. Мы прошли через радость и горе. Но он всё ещё со мной, и я знаю, что это что-то да значит. Знаю, потому что сам решил в это верить, точно так же, как когда-то решил его любить. — Он снова посмотрел на Можжевельника и Пантомиму. — У вас есть выбор. Вы сами выбираете, кого любить. И что бы ни случилось дальше, никто не сможет у вас отнять эту любовь.       Колец не было. Как оказалось, у спонтанной свадьбы есть свои недостатки. Но Можжевельника и Пантомиму это, похоже, совсем не волновало. Едва Родни объявил их мужем и женой, Можжевельник наклонил Пантомиму назад и нежно поцеловал её, а его коса упала вдоль их щёк. Толпа вокруг восторженно взвыла, посылая радость в ночное небо.       В ту ночь они танцевали. Все. Танцевали до самого рассвета. Родни тоже, хотя неизменно отвергал каждого, кто его приглашал. Кроме Дона, разумеется. Они отошли подальше от костра, подальше от людей. Они танцевали в тенях ночи, прижавшись друг к другу грудью, слегка покачиваясь и тихо шаркая ногами по траве.       — Какой странный день, — произнёс Дон, уже заметно более трезвый, чем во время церемонии.       — У нас бывали дни и постраннее.       — Правда? Не помню.       Вдалеке, у костра, Можжевельник и Пантомима будто погрузились в собственный маленький мирок, крепко обнимая друг друга.       Родни вздохнул:       — Так несправедливо.       В мире было слишком много несправедливых вещей. Дон не понял, какую из них муж имеет в виду, и так ему и сказал.       — Они ведь ещё совсем дети. Им не достанется того, что было у нас. Что есть у нас.       — Долгой жизни, — прошептал Дон.       Родни кивнул:       — Им не суждено проводить недели и годы, просыпаясь рядом друг с другом. Они не смогут вместе путешествовать по миру, не думая о том, что скоро от него ничего не останется. У них не будет шанса просто жить.       — Разве? — уточнил Дон. — Может, у них и не будет столько времени, сколько было у нас, но сейчас оно у них есть. И мне кажется, ты не мог подарить им ничего более ценного.       Родни нахмурился:       — Я ничего не сделал.       Дон поцеловал его под челюстью.       — Ну конечно.

***

      Они покинули караван ранним утром следующего дня, когда солнце едва поднималось над горизонтом. Над полем висел густой туман, клубы белёсой дымки стелились у самых ног. Можжевельник и Пантомима вышли проводить их до автодома, закутавшись вдвоём в шерстяное одеяло.       — Куда вы теперь? — спросил их Дон.       Можжевельник широко улыбнулся и поделился:       — Думаем насчёт медового месяца. В Поконо, в Пенсильвании. Там есть домики в горах. Кажется, это будет хорошим местом, чтобы перекантоваться до скончания времён.       — Все поедете?       Пантомима пожала плечами:       — Может быть. Большинство всё ещё собирается в Канаду, но с границами могут быть проблемы. Всё перекрыто. Никого не впускают и не выпускают. Если кто и попробует прорваться, придётся действовать с умом. А что насчёт вас двоих? Всё ещё Вашингтон?       Дон кивнул:       — Вашингтон.       Она склонила голову набок, с любопытством глядя на них.       — Вы найдёте там то, что ищете?       — Да, — ответил Родни, и Дон ему поверил.       Родни и Дон по очереди обняли Можжевельника и Пантомиму. Когда Родни и Можжевельник обнялись, Можжевельник что-то прошептал ему на ухо. Родни не шелохнулся. И только когда Можжевельник отстранился, Родни сказал:       — Я и так долго это делаю. Уже не смогу прекратить. И не захочу прекращать.       Они съехали с невысокого холма обратно к дороге, и у догорающих остатков костра выстроилась цепочка людей, машущих им под утренним небом.       Когда караван скрылся из виду, Дон спросил:       — Что тебе сказал Можжевельник?       Пальцы Родни крепче сжали руль.       — Какую-то хипповскую ахинею.       — Родни.       Тот тяжело вздохнул:       — Он сказал, чтобы я любил тебя вечно.       — И ты не можешь перестать меня любить?       — Не могу. И не захочу. Ни сейчас, ни когда-либо ещё.       Они ехали дальше.       Спустя какое-то время Дон протянул руку и взял ладонь Родни в свою. Этого было достаточно.