Мы пылали так ярко

      Юпитер должен был упасть в ближайшие дни.       Иногда они оставляли радио включённым, чтобы быть в курсе происходящего. Города горели. Вводили локдаун. Хаос начался в Европе, Азии, Канаде, Африке, Южной Америке. В Соединённых Штатах президент призывал к спокойствию и миру. Словно суровый дед, он отчитывал мародёров, бунтовщиков, людей, которые кричали и умоляли о помощи.       — Моему терпению есть предел, — говорил он голосом старым и измождённым, ничуть не отличавшимся от того, каким был всегда. — Считайте это последним предупреждением: любой, кто нарушит закон, будет наказан быстро и со всей суровостью, какой потребуют обстоятельства. Зачем делать последние дни такими тяжёлыми? Давайте молиться.       После этой речи Родни крутил ручку переключения станций, пока не нашёл классическую музыку. «Полонез-фантазия» Шопена. На ней он и остановился.       Индиана. Иллинойс. Продвигались они медленно. Родни не любил сидеть за рулём дольше нескольких часов подряд. Времени у них было достаточно, но Дон всё равно то и дело ловил себя на мысли: «А вдруг всё случится раньше? Вдруг мы не успеем?»       На дорогах им встречались другие люди. Машины, автодома — больше и меньше их собственного. Когда они пересекли Иллинойс, им поневоле приходилось ехать по шоссе, в которых количество полос всё прибавлялось и прибавлялось. Просёлочные дороги, которых они старались держаться, оказались слишком тяжёлыми для прохождения на автодоме. Проливные дожди превратили некоторые их участки в вязкие болотистые топи, и Родни не хотел, чтобы они застряли там, где уже никто не сможет им помочь. Дон следил, чтобы телефоны всегда были заряжены, предупреждения о возможной потере связи всё ещё звенели у него в ушах. Он продолжал делать скриншоты их маршрута, сохраняя и запасные варианты на случай, если какая-нибудь дорога или трасса окажется непроходимой. В бардачке лежала бумажная карта, но хорошо было иметь и запасной ориентир на случай, если карту окажется слишком трудно читать.       Они поняли, что попали в беду, когда выехали на четырёхполосное шоссе и почти сразу были вынуждены сбросить скорость до черепашьего шага. Перед ними до самого горизонта тянулась цепочка красных задних огней. Они остались в крайнем правом ряду. По левую руку стояла неподвижная пробка, затем бетонный разделитель и две полосы встречки, почти пустые. Справа — редкие деревья среди открытого пространства. Вдалеке виднелся лес погуще.       — Дерьмо, — пробормотал Родни, останавливая автодом и оставляя между ними и машиной впереди расстояние, способное вместить ещё один автомобиль. Радио давно уже было выключено. — Что думаешь?       Дон прищурился, глядя в телефон. Разбирался он в нём не слишком хорошо, но ориентироваться всё же умел.       — GPS совсем с ума сошёл. Показывает, что дорога свободна.       — Проклятая электроника, — буркнул Родни, наклоняясь вперёд и вглядываясь в лобовое стекло. — Не хочу тут застрять.       Дон посмотрел в боковое зеркало. Позади них остановился седан, почти вплотную к заднему бамперу.       — Похоже, выбора у нас нет.       Впереди люди уже выходили из машин: кто вставал на цыпочки, кто упирал руки в бока. Одни переговаривались между собой. Другие выглядели откровенно испуганными.       — Оставайся здесь, — велел Родни. — Пойду узнаю, что происходит.       — Ты уверен, что это хорошая идея?       — Есть предложения получше?       — Нет.       — Ну вот, — бросил Родни и выбрался из автодома, крякнув, когда спрыгнул на асфальт. Обернувшись на дорогу позади них, Родни покачал головой. Подтянув штаны, он зашагал к людям, собравшимся возле машины впереди. Дон опустил окно, стараясь расслышать разговор. Где-то вдали гудели клаксоны. Воздух пах выхлопами и коровьим навозом.       Родни подошёл к трём мужчинам и женщине, стоявшим рядом с синим седаном. Поздоровался с ними и спросил, знают ли они, из-за чего затор и сколько ещё придётся ждать.       — В нескольких километрах отсюда фура опрокинулась поперёк дороги, — ответила женщина. — Перекрыла обе полосы. Говорят, вызвали полицию, но это было ещё час назад.       — Объехать где-то можно? — уточнил Родни.       Один из мужчин покачал головой:       — Только если собираешься ехать по бездорожью. Куча людей уже застряла и бросила машины.       Но всё, что они говорили дальше, утонуло в рёве двигателя. Дон резко повернул голову влево. Рядом с их автодомом стоял пикап. Старый. Вдвое меньше их автодома. За рулём Дон увидел мужчину. Лица разглядеть не удалось, только мощные руки, покрытые тёмными волосами. Перед пикапом стояла белая двухдверная легковушка, салон которой был пуст, так как её владельцы вышли на дорогу.       Дон нахмурился, когда водитель пикапа снова взревел мотором. Он уже собирался окликнуть Родни, как вдруг пикап рванул вперёд и врезался в зад белой легковушки, разворачивая её наискось. Посыпались стёкла, металл смялся с жутким скрежетом, Дон дёрнулся назад и ударился головой о дверную раму.       Пикап дал задний ход с визгом шин, бампер сорвало и швырнуло на асфальт. Дон увидел, как Родни резко обернулся, широко раскрыв глаза.       Никто не побежал.       Один из мужчин, рядом с которыми стоял Родни, вдруг заорал, лицо его пошло пятнами, а изо рта летела слюна:       — Какого хрена?! Какого хрена?! Это моя машина, кусок говна! Какого чёрта ты творишь?!       Пикап снова взревел и опять ринулся вперёд, ещё раз ударив белую легковушку и толкнув её в автомобиль перед ней. В той машине сидели подростки — двое. Оба обернулись через спинку сиденья, пытаясь понять, что в них врезалось.       Хозяин белой легковушки выхватил пистолет из кобуры на поясе.       У Дона перехватило горло, дыхание стало сиплым. Он не мог ни заговорить, ни крикнуть предупреждение.       — Какого хрена?! — опять заорал мужчина, направляя пистолет на пикап. — Какого хрена?!       Он выстрелил, раздался резкий треск.       На мгновение всё замерло, будто все одновременно задержали дыхание. И:       Вот теперь люди начали кричать. Теперь люди начали бежать.       Когда пуля ударила в решётку радиатора пикапа с почти комичным звоном («Точь-в-точь как в мультиках “Looney Tunes”», — успел подумать Дон сквозь пелену паники), его водитель снова дал задний ход, уже куда быстрее, и врезался в остановившуюся позади машину. Перед пикапа был искорёжен так, что исковерканный металл и вывернутые крепления образовали острые, как ножи, края. Мужчина с пистолетом выстрелил снова. По лобовому стеклу пикапа поползли трещины, напоминающие паутину.       Дон закричал, когда дверь автодома распахнулась. Родни ввалился внутрь, пригибаясь.       — Живо пригнись! — рявкнул он Дону, поворачивая ключ зажигания. Двигатель жалобно взвыл, заводясь, но Родни не стал ждать, пока он нормально заработает. Бросив быстрые взгляды в боковые зеркала, он резко сдал назад, и автодом содрогнулся. Они врезались в стоявшую позади машину, и Родни с Доном тряхнуло в креслах.       — Боже мой, — прошептал Дон, когда прогремел ещё один выстрел, а потом ещё. — Боже мой.       — Держись, — бросил Родни, переключая передачу и резко выкручивая руль вправо. Автодом рванул вперёд, слетел в кювет у обочины, и их обоих подбросило на сиденьях. — Пристегнись. Сейчас же!       Дон защёлкнул ремень. Позади них всё ещё раздавались крики. В боковом зеркале Дон видел людей, бегущих по дороге или прячущихся за машинами. Стрелок подошёл к пассажирской стороне пикапа. Поднял оружие. Выстрелил, боковое стекло разлетелось. А потом он выстрелил снова.       «Американская мечта, — подумал Дон, пока ветви деревьев скребли по бокам автодома. — Смерть от пули».       Автодом подпрыгивал на ухабах, ремень больно впивался Дону в грудь. Земля здесь была твёрдой, не то что те болота, которых им приходилось избегать раньше. Он молчал, не желая отвлекать Родни.       Почти через пятнадцать минут они достигли грунтовой дороги. Автодом выбрался на неё, и Родни наконец остановился, тяжело дыша и прижавшись лбом к рулю.       — Что это было? — прошептал Дон.       Родни резко поднял голову. С паникой на лице он потянулся к Дону и затараторил:       — В тебя попали? Ты ранен? Говори сейчас же! — Он ощупал Дону руки, плечи, грудь, живот. Схватил его ладони и внимательно осмотрел, переворачивая их. Убедившись, что Дон цел, Родни откинулся на своём сиденье и шумно выдохнул. — Господи Иисусе.       — Что это было?       Родни покачал головой:       — Не знаю. Секунду назад я разговаривал с теми людьми, а в следующую уже уезжал оттуда. Я даже не помню, как вернулся в автодом.       — Я звоню в полицию. Кто-то мог пострадать. — Он начал набирать 911, но Родни накрыл экран рукой. — Ты что делаешь?       — Полиция не поможет, — мрачно произнёс Родни. — Ты же слышал. На аварию никто так и не приехал. И помнишь, что говорила Пантомима? Они убивают людей, Дон.       Телефон тяжело лёг Дону на колени.       — Что нам теперь делать?       — Ехать дальше.       — Но как же…       — Мы ничего не можем сделать. И если ты думаешь, что я повезу тебя обратно под пули, то ты ошибаешься.       — Я видел подростков.       Родни тяжело сглотнул:       — Знаю.

***

      После этого они почти не разговаривали, особенно когда обнаружили пулевое отверстие в задней части автодома — прямо над бампером. Дон заметил его, когда вышел проверить, целы ли шины. Родни долго смотрел на дыру, прежде чем молча покачал головой.       Внутри, насколько они смогли понять, ничего не пострадало. Во время их поспешного отступления кое-что попадало, но ничего не разбилось и не испортилось. Коробка была надёжно убрана. Дон с облегчением выдохнул, ему не хотелось возвращать её повреждённой. Куда делась пуля, они так и не нашли.       Им повезло: дорога, на которую они выехали, почти всё время шла параллельно шоссе, но достаточно далеко, чтобы они оставались незамеченными. Приходилось ехать медленно, зато, похоже, никто, кроме них, об этой дороге не знал. Ни на одном скриншоте Дона её не было. На ней не имелось ни домов, ни почтовых ящиков. Никаких признаков жизни, кроме старого деревянного забора, который давно развалился от времени. Дон продолжал думать о людях на главном шоссе. О том, стоило ли им с Родни сделать больше. Стоило ли им быть смелее. Или безрассуднее? Есть ли вообще разница? Дон не знал.       Родни ссутулился над рулём, уголки его губ были опущены. Дон не стал лезть с расспросами, понимая, что Родни что-то обдумывает. Это читалось в его напряжённых плечах, в подрагивающих мышцах челюсти.       Минут через десять Родни остановил автодом и поставил его на ручник. Потом откинулся на сиденье, медленно вдыхая и выдыхая.       Дон ждал.       Наконец Родни выдал:       — Я знаю, о чём ты думаешь.       — И о чём же?       — Мы должны были сделать больше.       Дон смотрел в окно.       — Я знаю, ты так думаешь. И, может быть, я тоже. Но сейчас пришло время сделать то, что мы обязаны сделать. Ничто не должно нам помешать.       — Я знаю, — тихо произнёс Дон.       — Мы обещали. Мы должны быть рядом с ним.       — И это я тоже знаю.       Какое-то время они сидели молча.       Родни нарушил тишину:       — Хотелось бы мне… — Он издал низкий, горький смешок. — Как бы мне хотелось, чтобы всё было иначе. Хотелось бы мне, чтобы мы сейчас были дома. Лучше бы мы были дома, а я слушал, как ты поёшь в саду за открытым окном. Я внутри…       — …сидишь в кресле-реклайнере.       — Сижу в кресле-реклайнере, да, хорошо. И всё прекрасно. Прекрасно потому, что мы знаем, чего от нас ждут. А здесь… здесь я уже не знаю. — Он тяжело выдохнул и обмяк в сиденье. — Мы ведь можем и не успеть. Нам ведь назвали всего лишь примерную оценку того, сколько времени осталось. Может быть, всё закончится сегодня. Или завтра.       — Мы должны попытаться, — решительно заявил Дон. — Я бы не вынес, если бы мы даже не попробовали.       — Знаю, — ответил Родни. — Но легче от этого всё равно не становится.       — С ним вообще никогда не было легко.       Родни посмотрел на него. Дон выдержал взгляд. Родни едва заметно улыбнулся. Дон кивнул.       И они поехали дальше.

***

      До того как им попалась девушка, лежавшая посреди дороги, они почти никого не встречали. Пока они ехали через Айову, их поражало, насколько в ней всё плоское, насколько прямолинейное. Ни холмы, ни горы не нарушали однообразия пейзажа. На полпути через штат налетел яростный шторм: ветер трепал цветущие деревья и весенние цветы. Дождь хлестал как из ведра косыми потоками, небо затянулось тяжёлыми серо-чёрными тучами, гром грохотал без передышки, молнии рвали небосвод. Где-то в домах горел свет, а какие-то стояли тёмные, будто в них уже много лет никто не жил. Машины встречались, но редко. Однажды они не видели ни одного автомобиля целый час.       Теперь же шторм настиг их, раскачивая автодом из стороны в сторону. Они припарковались у заброшенной заправки: её окна были выбиты, а на вывеске над зданием ещё можно было разобрать слова: «МОРОЖЕНОЕ. ЛОТЕРЕЯ. БЕНЗИН. ПОКАЙТЕСЬ, ПОКА ЕЩЁ МОЖЕТЕ. МИЛОСТЬ БОЖЬЯ БЕСКОНЕЧНА».       Они сидели в автодоме, пока на маленькой плитке булькала кастрюля. Консервированное рагу. Чуть зачерствевший хлеб. И их последние яблоки на десерт. Именно тогда, пока Родни разрезал яблоки, Дон вдруг сказал:       — Тебе не кажется это смешным?       Родни что-то буркнул, не поднимая на него глаз, и кончиком ножа выковырнул яблочные семечки. Протянул Дону дольку, и тот откусил, издав сочный хруст.       — Смешно же, — фыркнул Дон, пережёвывая. — Наверное, это последний раз в моей жизни, когда я ем яблоко.       Рука с ножом едва заметно дрогнула.       — Я люблю яблоки, — продолжал Дон. — Красные. Зелёные. Розовые. Я однажды читал, что можно вырастить одно дерево, на котором будут разные сорта яблок. Кто вообще до этого додумался? И зачем? Не знаю. Но яблоки я люблю. Их вкус. Их текстуру. А потом я начинаю думать обо всём, чего так и не попробовал.       — Например?       Дон задумался на секунду.       — Улиток.       Родни поморщился.       — Из всего на свете ты выбрал улиток?       Дон пожал плечами и откусил ещё кусочек яблока. Ветер стонал вокруг автодома.       — Некоторым они нравятся. Может, и мне бы понравились. А ты что хотел бы попробовать?       — Мороженое.       — Ты ел мороженое. И много. Больше, чем следовало бы.       — Но я не пробовал все его виды, — возразил Родни.       — Яблочное мороженое.       — Мороженое со вкусом улиток.       Они рассмеялись.       Дождь барабанил по лобовому стеклу. Гром гремел всё ближе. Молнии вспыхивали ослепительно ярко.       — Куда бы тебе хотелось съездить? — спросил Дон.       Родни ответил:       — В Италию. Я всегда думал, что мы туда попадём. Будем есть местную еду. Пить вино. Смотреть на старые здания.       — Где-нибудь в сельской местности, а нашим гидом был бы красивый мужчина.       — Он бы начал с тобой флиртовать, и мне пришлось бы поставить его на место.       — Пришлось бы, да? Джакомо, его бы звали Джакомо.       Родни кивнул:       — Сбил бы его с ног.       — Мой герой.       — Сказал бы ему, что я, может, и выгляжу старым, но постоять за себя ещё способен.       — А я бы сказал тебе перестать нести чушь и что я никогда не захочу быть с кем-то, кроме тебя.       — И тогда он бы плакал, и скулил, и умолял тебя остаться с ним, но ты любишь меня слишком сильно.       — Если только у него нет скутера, — вставил Дон. — Если у него есть маленькая розовая «Веспа», между нами всё кончено.       — Принято к сведению. В таком случае пусть забирает тебя себе.       Дон замолчал на мгновение.       — Я не хочу что-то упустить, — тихо поделился он. — Но это ощущение, что я упускаю, уже поселилось внутри меня, как инфекция, которая проникает всё глубже. Яблоки. Яблоки. Господи, как же глупо. Я никогда в жизни всерьёз не задумывался о яблоках. А теперь у меня в голове только и вертится мысль о том, почему я не задумывался о них раньше. Только и могу размышлять о яблоках. Что ещё я упустил? Что всё это время было прямо передо мной, а я… просто не замечал? Не замечал, потому что был уверен, что, несмотря ни на что, оно будет рядом. Но оно не будет, потому что ничего не останется. Если бы исчезали только люди, я бы смог с этим смириться. Правда смог бы. Всё равно всегда казалось, будто нам лишь временно позволили существовать. Не как отдельным личностям, а как целому виду. И если бы исчезли только люди, а растения и животные продолжали жить, мне кажется… мне кажется, я бы смог обрести умиротворение от мысли, что однажды, очень-очень нескоро, кто-нибудь найдёт яблоко на дереве и съест его. — Он судорожно втянул воздух, глаза защипало от слёз. — Но ведь нет. Исчезнет всё. Больше не будет никаких яблок.       Родни обнял его за плечи и притянул к себе. Дон задрожал, слёзы потекли по щекам.       — Да, — проронил Родни, уткнувшись ему в волосы. — Зато мне не придётся смотреть, как ты ешь улиток.       Дон поперхнулся смехом, почувствовав, как Родни улыбается. Он чуть отстранился, поднял лицо вверх. Родни поцеловал его в щёки, в подбородок, в кончик носа.       — Сегодня переночуем здесь, — решил Родни, когда они вместе посмотрели на дождливую погоду за окном.       — Ляжем чуть попозже, — ответил Дон. — Давай просто… посидим ещё немного.       Так они и сделали.

***

      Если бы из Айовы они поехали на север, то оказались бы в Миннесоте. Но они решили туда не ехать. Шансы снова встретить ту семью, которая собиралась попытаться выжить в Миннесоте, были ничтожны. Перед глазами Дона по-прежнему стояли улыбки Джона и Меган, перекошенные в жуткой гримасе. Она сказала, что беременна. Джон признался, что подумывает со всем покончить.       Так что нет, на север они не поехали. Вместо этого продолжили путь на запад, пересекли границу Айовы и Южной Дакоты. Людей здесь было ещё меньше, хотя Дон не удивился. Южная Дакота была огромным штатом, где жило совсем мало людей. Бескрайние пространства открытой земли тянулись до самого горизонта. Наконец снова появились горы. И деревья, бесконечно много деревьев. Несколько часов рядом с дорогой вилась река, пока не скрылась среди предгорий.       Им удалось найти работающую заправку. На парковке стояло несколько машин, внутри сидели мужчины и выпивали. Не совсем пьяные, но уверенно двигавшиеся в ту сторону. Им хотелось поговорить. Хотелось спросить, слышали ли Родни и Дон о границе с Мексикой, на которой мексиканские власти разворачивают американцев обратно.       — Даже конец света оказался ироничным, — бросил один из мужчин под дружный хохот своих приятелей.       Им повезло: остатки бензина на заправке ещё не закончились. Им сообщили, что пополнять подземные резервуары заново никто не собирался. А зачем, если скоро в живых не останется никого, кому понадобится топливо? Мужчины разрешили Родни и Дону заправить автодом и наполнить запасные канистры. Когда Родни попытался заплатить, человек за кассой только расхохотался.       — И что мне теперь делать с деньгами? — спросил он. — Не особо они мне пригодятся. Хотите батончики мюсли? Черничные. Терпеть не могу чернику. Шоколадные я уже все сожрал, так что…       Батончики они брать не стали, только поблагодарили за бензин.       — Берегите себя там! — крикнул им вслед один из мужчин, после чего разразился истерическим смехом.       — Это мне кажется, или все вокруг сходят с ума? — поинтересовался Дон, когда они вернулись в автодом.       — А что ты ожидаешь от людей? — ответил Родни, заводя двигатель.       — А мы сами не сумасшедшие?       Родни фыркнул:       — Поздновато задаваться таким вопросом, тебе не кажется?       Дон сменил тему:       — Как думаешь, кто-нибудь ещё делает то же, что и мы?       Родни произнёс:       — Думаю, много кто пытается всё исправить.

***

      К счастью, девушку первым заметил именно Родни. Дон дремал на соседнем сиденье, не совсем бодрствуя, но и не проваливаясь в забытьё. Он находился в том туманном промежутке между сном и явью, где мысли становились вязкими, спутанными, полупрозрачными. Слышалось мягкое урчание автодома да редкие капли дождя после шторма, уже превратившегося в туманную изморось.       И вдруг Родни резко выкрикнул:       — Какого чёрта?! — И автодом дёрнулся, когда он ударил по тормозам.       Дон распахнул глаза, сердце бешено колотилось в груди. Он растерянно огляделся. Всё ещё в автодоме. Родни за рулём. Дворники мерно ходили туда-сюда, туда-сюда.       — Что случилось? — выдохнул Дон. — Что произошло?       Родни кивнул вперёд:       — Смотри.       Дон проследил за его взглядом через лобовое стекло. Солнце пыталось пробиться сквозь облака, но свет оставался слабым. Вокруг с вековых деревьев стекала вода, капая на папоротники и густой подлесок.       Перед ними тянулась чёрная лента шоссе, рассечённая выцветшей жёлтой полосой. И там, прямо посреди дороги, на спине лежала женщина.       Хотя, пожалуй, ещё не совсем женщина. Она выглядела слишком юной, едва вступающей во взрослую жизнь. Её мокрые волосы прилипли к асфальту. На ней было жёлтое платье и белые туфельки, похожие на балетные. Глаза были закрыты. Дон не мог понять, дышит она или нет.       — Мы должны ей помочь, — сказал Дон, потянувшись к двери.       — Стой, — резко бросил Родни. Дон посмотрел на него. Родни не отрывал взгляда от девушки на дороге. Прошла секунда. Потом вторая. Третья. Наконец: — Мы не знаем, что здесь происходит. Это может быть ловушка.       — Ловушка? Для чего?       — Не знаю, — буркнул Родни. Он взглянул в боковое зеркало. Дон сделал то же самое, посмотрев в своё окно. Позади никого. Ни людей, ни машин. И среди деревьев тоже ничего, кроме мокрого леса. — Нам лучше просто уехать.       — Мы не можем оставить её здесь, — настаивал Дон. — Она может быть в беде.       — А может быть мертва, — возразил Родни.       Они оба вскрикнули, когда девушка вдруг села и повернула голову в их сторону. Она медленно поднялась на ноги, промокшее платье липло к её худому телу. Девушка убрала с лица мокрые пряди волос, затем подняла другую руку и помахала им, шевеля пальцами. Правый глаз был чёрным от синяка и сильно распухшим, словно кто-то ударил её в лицо.       — Оставайся здесь, — велел Родни, положив руку на дверную ручку.       — Только не в этот раз, — ответил Дон и распахнул свою дверь, услышав, как Родни выругался. Воздух снаружи был густым и влажным. Туман оседал на волосах Дона, на его лице. Родни выбрался из автодома и встал рядом с ним у капота, на мгновение заслонив собой свет фар. Дон вздрогнул, когда холодные капли дождя упали на его открытые участки кожи.       — Ты в порядке? — крикнул Родни девушке, стоявшей от них примерно в метрах пяти.       Девушка спросила:       — Вы настоящие?       Дон сжал руку Родни.       — Настоящие, — ответил Родни. — Ты ранена? Тебе нужна помощь?       Девушка сказала:       — Я хочу домой. Пожалуйста, вы можете отвезти меня домой?       А потом она закрыла лицо руками и разрыдалась.

***

      Её звали Амелия, и она не любила, когда к ней прикасались. Когда Дон попытался взять её за руку и отвести к автодому, она резко отдёрнула ладонь и зашипела на него, как дикая кошка, широко распахнув пылающие глаза. После этого Дон держался от неё на расстоянии.       Они усадили её внутрь и дали полотенце. Она медленно, почти механически вытерлась, ни на секунду не теряя этого странного, оцепенелого выражения лица. Когда её спросили, не хочет ли она переодеться во что-нибудь тёплое, вместо мокрого платья, Амелия отказалась.       — Это моё платье, — заявила она. — Я сама его сшила. У меня ушло три месяца. Я колола пальцы иглой до крови. Не беспокойтесь о моём глазе. Всё нормально.       — Сколько тебе лет? — спросили они.       Она ответила, что восемнадцать. Два месяца назад у неё был день рождения. Были шарики, и торт, и подарки, и музыка, и друзья, и мальчики. Ей подарили фиолетовый чехол для телефона и новое седло для лошади. Она сказала, что была очень счастлива.       — Где твои родители? — продолжали расспрашивать они.       Амелия сообщила, что дома. Те ждали её. Так что не могли бы они её подвезти, пожалуйста? Она не хотела, чтобы родители волновались. Денег у неё не было, но, когда бы они её высадили, она наверняка смогла бы их достать.       — Нам не нужны деньги, — заверил её Родни. — Если мы просто доставим тебя домой целой и невредимой, то этого будет более чем достаточно.       Дон согласился, но девушка всё равно вызывала у него тревогу. Похоже, она была в шоке: говорила ровным, пустым голосом, почти не моргая. Её лицо — мучительно красивое — выглядело словно маска из туго натянутой кожи. Но кто он такой, чтобы судить о том, как люди воспринимают известие о конце света?       Они посадили Амелию впереди, а Дон устроился позади неё на скамье возле маленького кухонного столика, который откидывался из стены. Он глядел на её затылок. Она ни разу не обернулась к ним и всё время смотрела только вперёд, даже когда начала говорить. Время от времени Родни поглядывал в зеркало заднего вида на Дона. Муж тоже это чувствовал. Что-то было не так. И чем дольше Амелия говорила, тем сильнее становилось это ощущение.       Амелия рассказывала:       — Два года назад я встретила одного мальчика. Он путешествовал со своей семьёй. Они были из Мэриленда. У него были зелёные глаза, цвета травы. Они приехали на ранчо, потому что мой папа разбирается в лошадях. Очень хорошо разбирается. Люди приезжают со всех концов страны и платят ему за прогулки верхом среди холмов. Я тоже помогаю. Папа научил меня всему, что знает сам. Он говорил, что однажды ранчо станет моим, если я захочу. Я часто думала о его словах. Хотела ли я остаться здесь? Или хотела увидеть мир? Можно ли было совместить и то и другое? Но я переживала. Что если я уеду и больше не захочу возвращаться? Станет ли папа любить меня меньше? Думаю, нет, всё таки я у них единственный ребёнок. Мама с папой пытались завести ещё одного, но не вышло. Я задавалась вопросом, не начну ли со временем ненавидеть их, если останусь. Будто мне так и не дали шанса отправиться куда-то ещё. Здесь поверните налево, пожалуйста.       — И вот приехал тот мальчик. Мальчик с глазами цвета травы. Его звали Крис, ему только исполнилось шестнадцать. Он был в таком восторге! Он раньше катался верхом, но никогда не выезжал так далеко в открытую местность. Его родители тоже приехали. Они остались на три дня. На второй день мы с Крисом пошли гулять. Было солнечно. Он признался, что хотел взять меня за руку, но слишком нервничал. Я рассмеялась над ним, но всё равно сама взяла его за руку. Она была тёплая, гладкая. Руки городского мальчика. А мои ладони были грубые, в мозолях. И мне нравилось чувствовать, как соприкасаются наши руки. У него были длинные пальцы, и он всё время грыз ногти. Он говорил, что хотел бы жить в таком месте, как я. Он вырос в городе и ненавидел шум. Иногда, по его словам, он из-за шума не слышал собственных мыслей. А здесь было так тихо. Здесь казалось, будто его мозг больше не горит изнутри.       — Я тогда не понимала, какой силой обладает тишина. Мне нравились звуки людей в соседней комнате, шум подъезжающего грузовика. Радио. Телевизор. Телефоны. Всё вокруг постоянно издаёт какой-то шум, и стоит ему исчезнуть, как становится так тихо. Настолько тихо, что начинаешь слышать, как кровь движется по телу.       — Мы говорили обо всём на свете. Он рассказывал о друзьях. О том, как они ходят в торговый центр просто потому, что больше идти некуда. О своей школе, которая намного больше моей. Он любил видеоигры. Играл в баскетбол. Его любимой едой были тако. Он говорил, что рядом с его домом есть кафешка, где готовят отличные тако. В одном только его классе училось больше людей, чем во всей моей школе. И он не знал всех лично, как знала я. И я думала, как же это, наверное, волнительно. Постоянно видеть что-то новое вокруг себя. Встречать людей, которых не знаешь с самого рождения. Я призналась Крису, что боюсь уезжать отсюда, но он сказал, что боятся все. Никто не знает, что там, за пределами привычного мира, но чем дольше притворяешься, будто этого мира не существует, тем сильнее отстаёшь.       — А я не хотела отставать. Я хотела жить. Хотела пробовать еду, которую никогда раньше не ела. Не спать до трёх ночи, кочуя с одной вечеринки на другую. Хотела слышать за окном гудки машин. Не знаю почему. Может, просто чтобы помнить, что люди существуют по-настоящему. Здесь, в этой глуши, этого не чувствуешь. Тут слишком тихо. Ты слышишь собственные мысли. И иногда этот маленький голос в голове говорит вещи, которые тебе не нравятся. Что ты недостаточно хороша. Недостаточно красива. Что родимое пятно на бедре уродливо. Бьюсь об заклад, в городе слишком шумно для мыслей. Езжайте дальше прямо по дороге.       — В последний день на ранчо Крис сказал, что будет звонить мне. Писать. Добавит в Snapchat. А перед отъездом поцеловал меня под ивой. До этого меня никто никогда не целовал. От него пахло мятной жвачкой, потом и слюной. Для первого поцелуя, думаю, получилось неплохо. Он не пытался зайти дальше, а просто обхватил ладонями моё лицо, закрыл глаза и поцеловал. Его нос всё время ударялся о мой. Языком он касался моих губ. Мне казалось, будто я горю. Поцелуй длился недолго. Секунд пять, может, семь. А я вела себя как маленькая девочка — краснела и теребила волосы. Он выглядел таким довольным собой, будто очень долго собирался с духом, чтобы меня поцеловать. И мне это в нём нравилось. Я махала ему вслед, когда их семья уезжала. Они направлялись в Джошуа-Три. Он обещал прислать фотографии, потому что я там никогда не была. Мне было грустно, но одновременно нет. Было волнительно. Я не могла дождаться фоток.       — Он прислал их очень много. Я сохранила все. На некоторых он строил рожицы. На других были деревья, которые ему понравились, скалы странных форм. На одном снимке был кристалл. Кварц. Он взял его с собой, потому что сказал, что тот очень красивый. Он обещал беречь его, потому что однажды подарит мне. Я ответила, что кристалл мне уже нравится. Были и другие фотографии — с его мамой и папой. С каким-то мальчиком, с которым он познакомился и тусовался почти целый день. Я уже не помню его имени.       — Он звонил мне постоянно. Иногда мы болтали минуту или две. А в иной раз разговор затягивался далеко за полночь. Я лежала в своей кровати. А он сидел в ванной на крышке унитаза в гостиничном номере, чтобы не разбудить родителей. Мы говорили обо всём. Он обожал фильмы. Я — книги. У него была собака по кличке Капитан. У меня — лошадь по имени Большой Нос. Он скучал по бабушке, умершей в прошлом году. Я сказала, что никогда не теряла никого близкого. Он рассказал, какими ужасными были похороны. Немного пошмыгал носом. Мне показалось, он вот-вот заплачет. Но не заплакал. Если бы он знал меня лучше, возможно, смог бы. Я бы не осудила его. Плакать нормально, если тебе тяжело.       — А потом однажды он не позвонил. Не ответил на сообщение с пожеланием доброго утра. Я пыталась дозвониться, но никто не брал трубку. Я понимала, что он, наверное, занят. Может быть, его отцу не нравилось, сколько времени Крис проводил в телефоне. Они ведь были в отпуске, верно? Но мне было шестнадцать. Что я тогда понимала? Я оставила голосовое сообщение. Написала несколько текстовых. Ты в порядке? Что случилось? Я сделала что-то не так? Здесь направо. Видите поворот? За кривым деревом.       — В ту ночь я злилась. Я нашла мальчика, которому нравилась, а он перестал со мной разговаривать. Я накричала на папу без причины. И на маму тоже. Они сказали, что не заслужили. Так и было. Я извинилась, но всё равно продолжала злиться. Почему он дал мне обещание, а потом исчез? Неужели все городские мальчики такие? Неужели они просто брали то, что хотели, и совсем не думали, что причиняют боль другим? Мне такое было не по душе. Казалось неправильным. Так нельзя поступать с людьми.       — Прошла неделя. Потом ещё одна. А потом ещё. Я всё ещё постоянно думала о Крисе, но спустя несколько дней перестала пытаться связаться с ним. Меня просто загостили. Он исчез как призрак. Такое происходит постоянно. Я читала об этом в интернете. Так делают и мальчики, и девочки. Но мне казалось, Крис не такой, как остальные. Лучше. Но больше он не объявлялся.       — А потом, примерно через месяц после его отъезда, папа пришёл ко мне и сказал, что знает, почему Крис больше не звонил и не писал. Он нашёл статью в интернете. Не знаю, почему мне самой не пришло в голову вбить имя Криса в поиск. Просто не подумала. А папа подумал. Крис и его родители возвращались домой. Они ехали через горы Блю-Ридж по извилистой дороге. Другой водитель уснул за рулём. Он вёл фуру с прицепом. Она выехала на встречную полосу и врезалась в них лоб в лоб. Крис и его родители погибли мгновенно. К тому времени, как я обо всём узнала, их уже похоронили.       — И я тогда подумала: разве это не странно? Только что ты ездил на лошадях и целовался под ивой, а потом вдруг оказываешься на металлическом столе, пока кто-то роется в твоих внутренностях, чтобы подтвердить, что ты умер именно так, как все и думали. Хотя у Криса, как оказалось, даже рук больше не было, так что, сами понимаете. Мой дед раньше резал свиней. Вы знаете, как это делают? Их подвешивают за задние ноги и перерезают горло. Подставляют ведро, чтобы собрать кровь. Крис не был свиньёй. Но его всё равно растянули на столе, и вся кровь вытекла из него точно так же. Какая же ужасная мысль. Мы почти приехали. Езжайте прямо. Видите коров? Это наши.       — Родители говорили, что так устроена жизнь. Что иногда, когда совсем не ждёшь, случаются плохие вещи. И никто не виноват. Просто так бывает. И я помню, как подумала: «Разве это справедливо? Разве правильно? Ему было страшно? Он видел, как на них несётся фура? Или смотрел в телефон? Может, листал наши сообщения, пересматривал фотки, где мы вместе? Может быть, если бы он на них не отвлёкся, то заметил бы фуру. Может, успел бы предупредить родителей». Папа сказал, что я не виновата в случившемся. Наверное, они выехали из-за поворота, а фура уже была на их полосе. Водитель фуры не пострадал. Интересно, он вообще спит по ночам? Я бы не смогла.       — Но одна мысль всё равно не выходила у меня из головы. Кое-что, что сказала мама. Она сказала, что по крайней мере, он не мучился. Что всё закончилось раньше, чем он успел почувствовать боль. И я надеялась, что это правда. Если уж мне суждено умереть, я тоже не хотела бы мучиться. Не хотела бы знать, что что-то приближается и я ничего не могу сделать. Ещё мгновение назад ты был счастлив, чувствовал себя в безопасности, а в следующее — просто исчезаешь, даже не успев понять, что произошло. Разве не замечательно? Разве не прекрасно?       — Я очень долго не могла прийти в себя. Что было странно. Я знала его всего несколько недель. А вживую видела лишь пару дней. По-настоящему я почти ничего о нём не знала. Но я была молода и уже успела влюбиться сильнее, чем хотела признавать. «Какая трагедия», — говорила я себе. Я была будто девчонка из романа. Принцесса, потерявшая своего принца, из-за чего её сердце обратилось в камень. По крайней мере, он не мучился. А вот я мучилась. Моё сердце не стало каменным. Оно болело. Казалось, меня снова и снова пронзают ножом.       — На нашем ранчо животных не забивают. У нас всё не так устроено. Но папа вырос на другом, где этим занимались. На скотоводческой ферме. Коров там загоняют в загоны с выходом в узкие коридоры, по которым их прогоняют вперёд. Одну за другой, стройной линией. Потом их оглушают пистолетом. Не обычным, а специальным с металлическим штырём, который бьёт прямо в голову, лишая сознания. А после их подвешивают за ноги и перерезают горло. Если всё сделать правильно, коровы даже не поймут, что их ждёт. Так говорил папа.       — Но я ему не верила. Я всю жизнь прожила рядом с коровами. Они умные. Многие из них ведут себя как огромные щенки. Они всё понимают. Это видно по их глазам. Есть выражение «коровий взгляд», которое означает, что кто-то туповат. Но большинство коров совсем не такие. У них есть характер, желания, свои прихоти. Большинство продиктовано животными инстинктами, но всё же они есть. Так что да, я думаю, они мучились. Думаю, они понимали, что что-то не так, когда их загоняли в эти загоны. Понимали, когда их толкали по узким проходам. Думаю, они слышали, что происходило с коровами впереди. Шум и возня, а потом… ничего. Видите вывеску на арке? «Ранчо Даймонд-Кей». Это наше ранчо. Сворачивайте туда.       — Я никогда не говорила отцу, что думаю о коровах. О том, что они знали, что их ждёт. В любом случае это уже не имело значения. Потому что через полгода после смерти Криса появилась чёрная дыра. И стоило включить телевизор, и на экране люди сходили с ума, полиция и военные пытались сдерживать толпу. Как скот. И тогда я поняла. Мы и есть скот. Нас тоже гонят к этим узким коридорам. Мы знаем, что нас ждёт, но ничего не можем сделать. Скоро очередь дойдёт до нас, и нас тоже оглушат и лишат жизни. Можете припарковаться рядом с тем внедорожником. Он не наш. К нам приезжали гости. Вот так. Прямо здесь. Отлично. Люди на внедорожнике оказались хорошими. Хотели покататься на лошадях перед концом света. Мужчина и женщина. Пара. И их сын. Ему было… одиннадцать? Или двенадцать.       — У нас на ранчо работали люди. Они тоже жили здесь. Всего десять человек. Когда сообщили, что все мы умрём, некоторые уехали. Они захотели повидаться с семьями. Но большинство осталось. Продолжали работать. А что ещё оставалось делать? Рыдать и кричать? Пытаться бежать? Никто тебя не услышит, а бежать всё равно некуда. Так что они продолжали работать. И папа с мамой тоже. «Кто-то ведь должен это делать, — говорил мне отец. — Почему не мы?»       — Я тоже помогала, но уже не так, как раньше. Слишком была поглощена происходящим. Я ведь никогда прежде не думала о чёрных дырах. Зачем бы мне? Космос меня не интересовал. Я и так могла любоваться звёздами когда захочу. Есть люди, мечтающие летать, увидеть изгиб Земли. А мне, спасибо большое, куда спокойнее стоять ногами на земле. Я часами сидела за компьютером и читала всё, что только могла найти. Одни говорили, что всё закончится мгновенно и мы даже ничего не успеем понять. Другие — что мы почувствуем каждую секунду. Что кожа начнёт плавиться. Кровь закипит в венах. Что нас убьёт радиация, если не разорвёт взрыв невидимой энергии. Я ненавидела эти мысли. Я не хотела, чтобы те, кого я люблю, мучились. А вдруг мы выживем, но у отца язык вывалится изо рта? А вдруг мама лишится губ, глаз, ушей? Что, если её кожа расплавится лишь наполовину и она станет похожа на чудовище? Она будет корчиться в невыносимой боли, умоляя помочь, а что сможем сделать мы? Ничего, полагаю. Разве что помочь ей уснуть навсегда.       — Я хотела помочь им. Хотела спасти. Не хотела, чтобы они мучились. Крис ведь не мучился. Я говорила вам? Мама сказала, что всё произошло мгновенно, и я хотела того же для них. Не хотела, чтобы они по вечерам сидели перед телевизором и смотрели, как всё вокруг становится безнадёжнее. Я хотела, чтобы они были счастливы. Чтобы вспоминали жизнь, которую мы построили. Видите амбар? Папа построил его ещё до моего рождения. На это ушло четыре месяца. Каждый помог чем мог, потому что люди всё-таки заботятся друг о друге. Большинство из нас хочет видеть, как другие становятся счастливыми.       — Но я не могла избавиться от мысли, что они будут плавиться заживо, что будут мучиться. Не могла вынести мысли о маме, кричащей от боли, пока её кожа кипит. Не могла даже представить отца с выжженными глазами, в голове у которого останется только одно желание — умереть. Когда тебе больно, когда ты мучаешься, ты хочешь лишь одного — чтобы всё прекратилось. Ты начинаешь желать смерти. Они мучились. Я видела это по их глазам. По морщинам на лбу. По их тихим перешёптываниям за закрытыми дверями. Они были моими родителями. Я должна была их защитить. Они сами этого желали, просто не могли произнести вслух.       — Когда живёшь на ранчо, многому учишься. Вникаешь во все дела, которым нет ни конца ни края. Учишься ездить верхом. Чинить заборы и ограждения для скота. Работать с техникой и инструментами. Понимать, если животное заболело. Убирать навоз лопатой. Чистить стойла. Ухаживать за сёдлами и удилами. Сгонять скот. А если животное покалечилось так, что уже не спасти, ты поступаешь милосердно. Лишаешь его мучений. Стрелять меня научила мама. Она была в этом лучше отца. И папе это в ней нравилось. Никто не стрелял так метко, как моя мама. У неё было ружьё. Ещё от её деда. Она ухаживала за ним, чистила, смазывала маслом. Это было первое оружие, из которого я училась стрелять. Ружьё было большое. Приклад больно бил в плечо. Но мама стояла позади меня, совсем рядом, и когда я в шесть лет сделала свой первый выстрел, она закричала от радости, хотя я даже не попала в мишень. Мы стояли всего в трёх метрах, но по её лицу можно было подумать, будто я попала прямо в яблочко. В тот миг она была такой красивой. Я помню этот момент так ясно, словно всё случилось вчера.       — Собственного оружия у меня не было. Хотя в доме его хватало. Ружья. Пистолеты. Дробовик, чтобы отпугивать койотов. Всё хранилось в оружейном шкафу под замком. Но ключ всегда лежал в миске у задней двери. Любой мог взять его, если понадобится.       — Я больше не могла всё выносить. Не могла позволить им мучиться. Я взяла один из пистолетов. «Глок-9». Девятимиллиметровый. Сначала проверила, не заряжен ли он. Папа говорил, что пистолет умеет заряжаться сам, пока ты не смотришь, так что всегда нужно проверять. Магазин был пуст. В стандартный магазин «Глок-9» помещается пятнадцать патронов. Я зарядила все пятнадцать.       — Использовала тринадцать. Когда почти все были в поле, я позвала одного из работников в амбар. Сказала, что мне нужна помощь кое с чем. Его звали Билл. Хороший парень. Уже немолодой, почти пятнадцать лет работал у нас. Всегда улыбался. Я выстрелила ему в затылок, чтобы он не мучился. Выстрел оказался тише, чем я ожидала. Он упал и больше не шевелился. Я присыпала его опилками, чтобы кровь не растекалась. А потом позвала следующего работника. И следующего. Всех семерых. Ни один из них не понял, что происходит, потому что я не хотела, чтобы они мучились. Хотела, чтобы всё закончилось раньше, чем они успеют испугаться. Думаю, никто из них не успел увидеть тела остальных до своей смерти.       — Потом вернулись мама и папа. Я была в доме. Они приехали раньше, чем я рассчитывала. Я думала, у меня ещё есть время. Они спросили, где все. Я сказала, что должна им кое-что рассказать. Мы сели за кухонный стол. Я призналась, что мне страшно. Меня угнетала сама идея ожидания. От него на душе становилось тяжело. Зачем ждать того, что причинит боль? Почему мы должны просто сидеть сложа руки, когда можем сами всё решить? Почему вы так на меня смотрите? Не бойтесь. Не грустите.       — Сначала я покончила с папой. Потом с мамой. Они даже не успели опомниться. Бах, бах, и оба просто опустились на стол и уснули. Я не хотела растаскивать опилки по дому, поэтому накрыла их полотенцами. Они не до конца всё скрыли, но мне стало спокойнее. Понимаете, что я сделала? Я помогла им. Уберегла от мучений. Как и у Криса, для них всё закончилось мгновенно. Остаток дня я лежала у себя в комнате и слушала птиц за открытым окном. Немного поспала, а проснувшись, я даже забыла, что родители мертвы, но всего на пару минут. Они до сих пор там, где я их оставила. Они совсем не похожи на себя прежних, уже нет. И запах от них ужасный.       — Я пыталась застрелиться. Прижала ствол к виску и начала считать до десяти. Уже на шести палец давил на спуск. Но когда дошла до десяти, не смогла выстрелить. Не знаю почему. Я не хотела мучиться. Не хотела быть здесь, когда придёт огонь. Не хотела, чтобы кожа расплавилась на мне, а костный мозг закипел в костях. Так почему же я не смогла?       — Через три дня я позвонила в полицию. Никто не ответил. Я позвонила снова. И снова. И снова. Наконец, около часа ночи кто-то взял трубку. Мужчина сказал, что он заместитель шерифа. Он плакал. Я спросила, что случилось. Он поделился, что ему страшно. Что он не хочет конца света. Я ответила, что понимаю его, и призналась, что убила своих родителей. Попросила приехать и арестовать меня. А он рассмеялся. Рассмеялся и сказал, что теперь это уже не имеет значения. И повесил трубку.       — На следующее утро приехала семья. Я забыла проверить бронирования. Все остальные отменили поездку, так почему же эти нет? Они подъехали на своём внедорожнике. Первым выскочил мальчишка. Он был в полном восторге. Всю жизнь мечтал покататься на лошадях. Они должны были жить у нас в доме, как и все гости раньше. Он сказал, что читал о нашем ранчо. Правда ли, что у нас двенадцать лошадей? Правда ли, что у нас сотни коров?       — Всё было правдой. Я сказал ему это. И спросила, хочет ли он на них посмотреть. Он согласился. Его родители решили сначала пофотографироваться, прежде чем заходить в амбар. Я попросила их не входить пока в дом, потому что полы только что вымыли к их приезду и они ещё не успели высохнуть.       — Я едва не передумала. Мальчишка был таким счастливым. Казалось, счастье сейчас разорвёт его изнутри. Тел остальных работников он не видел. Я накрыла их сеном. Запах ещё не стал слишком сильным. Пахло фермой, только к обычному запаху примешивался сладковатый душок, как от начинающего портиться мяса. Но потом я вспомнила Криса и то, что он не мучился. Вспомнила работников ранчо. Родителей. Я делала милосердное дело. Когда мальчик упал, он даже не вскрикнул. Наверное, родители услышали выстрел, потому что начали кричать, спрашивая, всё ли у нас в порядке. Я ответила, что да, просто их сын споткнулся. Не могли бы они подойти и помочь?       — Они подошли. Вернее, прибежали. И это показалось мне странным. Какая разница, случится ли всё сейчас или через три недели? Конец всё равно будет один и тот же. Отец добежал первым, и хотя я пыталась не дать ему разглядеть, он всё увидел. И закричал. Мне нужно было остановить его крики. Бах, и он рухнул. Мать вбежала через несколько секунд. Она бросилась не к мужу и не к сыну. Она бросилась на меня. Это застало меня врасплох. Она не издала ни звука. Ударила меня в глаз, и я отлетела к одному из загонов. Пистолет выстрелил сам. Бах, двенадцатая пуля ушла в пол амбара. Но мать не остановилась. Её губы были оскалены. Я никогда не видела, чтобы человек выглядел как зверь. Не настолько. Глаза у неё были… чёрные. Она выглядела как чудовище. Я чуть не выронила пистолет. Она снова бросилась на меня, бах, и она упала. Тринадцать пуль. Две остались.       — Я не знала, куда идти. В доме оставаться не хотела, потому что родители начали раздуваться. В амбаре тоже не могла, потому что пол стал липким. Поэтому я просто шла и шла без остановки, пока совсем не выбилась из сил и не легла прямо на землю. Дождь падал мне на лицо, на губы. Было холодно. Я ловила капли ртом, глотала их. А потом появились вы двое, нашли меня, и вот я здесь. Пистолет всё ещё при мне. Видите? Вот он. Забавно, правда? Не очень большой. И в нём ещё две пули. Я могла бы зарядить больше, но решила, что не понадобится. Двух вполне хватит ещё на одного человека. Но почему-то я всё равно не могу. Всё равно не могу нажать на спуск. Спасибо, что подвезли. Я правда очень благодарна. Хотите, я помогу и вам? По пуле каждому. Можем даже зайти в амбар. Там хорошо. Тихо. Там слышно собственные мысли, даже если мысли эти совсем не хорошие.       — Я знаю, о чём вы сейчас думаете. Вижу это по вашим лицам. «Она сумасшедшая, — думаете вы. — Она не в своём уме». Но это неправда. Я мыслю яснее, чем когда-либо прежде. Может быть, мне предназначено именно это. Помогать таким, как вы, избавляться от мучений. Если я не могу избавить от мучений себя, то хотя бы могу избавить от них других. Вам бы этого хотелось? Хотите, чтобы я облегчила ваши мучения?       Она смотрела на них мёртвыми глазами («Коровьим взглядом», — пронеслась в голове Дона истерическая мысль), а на коленях у неё лежал «Глок-9», её палец покоился на спусковом крючке. Ранее она вытащила пистолет из кармана платья. Дон не мог пошевелиться, ему казалось, что он перестал дышать ещё на середине её рассказа. Родни прижимался спиной к водительской двери, вывернувшись всем телом так, чтобы видеть Амелию. Если бы Дон попытался схватить её сзади, она всё равно успела бы выстрелить. Если бы Родни бросился на неё, исход был бы тем же. И когда она говорила, что умеет обращаться с оружием, Дон ей поверил.       Пот струился по его лбу, и единственным звуком в тишине было тик тик тик от остывающего двигателя автодома. Ему почти не верилось, что эта девушка действительно убила своих родителей и других людей. В общей сложности двенадцать человек, если она говорила правду. Но в руках она держала пистолет, так зачем бы ей врать?       Наконец Родни произнёс:       — Ценю твоё предложение. — Голос его звучал медленно, ровно. — Очень милосердно с твоей стороны предлагать такое, но мы с мужем не можем остаться. Нам нужно ехать дальше.       — Куда? — спросила она всё тем же бесцветным тоном. За всё время разговора в её голосе ни разу не прозвучало ни одной эмоции. Казалось, будто она пересказывала историю, которая ей самой почти наскучила. Это был шок, да, но не только. Всё оказалось намного серьёзнее. Что-то внутри неё было разрушено безвозвратно.       — Далеко, — ответил Родни. — Мы дали кое-кому обещание и должны его сдержать.       — Как дал Крис? — уточнила она, глядя на фермерский дом.       Родни кивнул:       — Точь-в-точь как Крис. Ты ведь знаешь, он хотел продолжать с тобой разговаривать. Готов поспорить, после отъезда он только об этом и думал.       — Мне нравится в это верить, — проронила она. — Приятно так думать. Глупо, правда? Я ведь почти его не знала.       Большим пальцем она провела по рукояти пистолета.       — Это неважно, — заверил её Родни. — Если это твой человек, ты это сразу понимаешь. То, что случилось, — несправедливо. И по отношению к нему, и по отношению к тебе. Но это произошло. И ничего уже не изменить.       — Знаю, — сказала Амелия. Она открыла пассажирскую дверь, заставив Дона вздрогнуть. — Хотите посмотреть амбар? У нас есть лошади.       — Нет, — твёрдо отказал Родни, кожа под его правым глазом дёрнулась. — Спасибо за предложение, но нам нужно возвращаться на дорогу.       Она заколебалась, крепко обхватив рукоять пистолета.       — Вы уверены? Я не хочу, чтобы вы мучились.       — Мучения — это жизнь, — бросил Родни. — Они неотъемлемая часть существования. Они никогда по-настоящему не исчезают, но со временем ты становишься сильнее их. Крепче. И вещи, которые ты считал непосильными, оказываются легче, чем ты думаешь.       Долгое мгновение она смотрела на него, всё ещё наполовину высунувшись из автодома.       — Вы мне нравитесь, — выдала она наконец. — Я не хочу, чтобы вы испытывали боль. Выходите и идёмте в амбар.       — Не могу, — мягко настоял Родни. — Но если хочешь пойти туда сама, иди. Никто не станет тебя удерживать.       Лицо её исказилось, и Дон решил, что она вот-вот расплачется. Но этого не случилось, и спустя мгновение на место снова вернулась всё та же напряжённая маска.       — Спасибо, что подвезли меня. Вы были так добры ко мне. Лицо моей матери теперь синее и фиолетовое. Может, мне стоит ещё раз попробовать позвонить в полицию?       — Позвони, — велел Родни. — Звони, пока кто-нибудь не ответит по-настоящему. Они ответят.       — Обещаете? — спросила она.       — Обещаю, — кивнул Родни.       — Хорошо. Это я смогу. Я пойду домой и буду звонить в полицию снова и снова, пока кто-нибудь мне не ответит. Вы обещали, что они ответят, так что надеюсь, это правда. — Она посмотрела на Дона. — А вы хотите пойти в амбар?       — Нет, — прошептал он, чувствуя, как дрожит рука.       — Я так и думала, — протянула она. — Прощайте.       Она закрыла дверь и направилась к дому. Даже не вздрогнула, когда Родни завёл автодом.       — Не спускай с неё глаз, — резко бросил он, глядя в боковые зеркала.       Автодом быстро покатился задним ходом вниз по подъездной дороге. Дон не отрывал взгляда от Амелии. Она поднялась на крыльцо. Посмотрела на амбар. Потом на пистолет. Запрокинула голову к небу. А затем обернулась и начала махать им рукой. Через приоткрытое водительское окно они услышали её крик:       — Спасибо, что посетили ранчо «Даймонд Кей»! Приезжайте ещё!       А потом она села на ступени и свесила голову. Её пальцы вяло сжимали пистолет, опущенный между колен.       Родни резко вывернул руль. Автодом опасно качнуло, вокруг поднялись клубы пыли. Он переключил передачу и рванул вниз по дороге. В боковом зеркале Дон ещё видел её лицо и жёлтое платье, пока они не перекатились через холм. После этого она исчезла.

***

      Чем дальше они уезжали от ранчо, тем яростнее ругался Родни. Брызгал слюной от злости, как любил говорить Дон. Муж всё время косился в боковое зеркало, будто ожидал, что Амелия бросится за ними вдогонку. Может, на внедорожнике. Теперь у неё был к нему доступ. Дон сидел, уставившись прямо перед собой и положив ладони на колени.       Дорогу, по которой они ехали до встречи с Амелией, они нашли довольно быстро. Они провели с ней меньше часа, но Дон чувствовал себя разбитым и напряжённым, будто только что выбрался из окопов. Когда Амелия достала пистолет — всё продолжая, и продолжая, и продолжая говорить своим бесцветным голосом, — его охватила паника. В ящике напротив него лежали ножи. В одном из шкафчиков — электрический чайник. Он даже подумал схватить его и обрушить ей на голову. Не обрушил, но был очень близок.       Спустя полчаса Родни съехал на обочину, включив аварийные огни, хотя после Амелии они не встретили ни души. Он закрыл глаза и уронил голову на руль.       Наконец он произнёс:       — Это было…       — Знаю.       — Я ей поверил.       — Я тоже.       — Она…       — Да.       Когда Родни поднял голову, его глаза были влажными. Редкость для этого невозмутимого мужчины. Дон мог пересчитать по пальцам обеих рук все случаи, когда видел, как Родни плачет. Сейчас до слёз дело ещё не дошло, но было близко.       — Мы могли ей помочь?       — Думаю, нет, — тихо ответил Дон. Вскоре после того, как они ретировались с ранчо, он пересел на пассажирское сиденье. Теперь он протянул руку и сжал ладонь мужа. Обручальное кольцо Родни блеснуло в тусклом свете. — Можно сказать, её уже не было.       — Я подумал… — Горло у Родни дёрнулось. — Я прямо увидел эту картину. Как она ведёт нас в амбар и говорит, что скоро всё станет лучше. Я не могу… Ты можешь вообразить, что творилось у остальных в голове? Они ведь не знали, куда идут.       — Наверное, ничего такого не творилось, — предположил Дон. — Скорее всего, для них было привычно ходить в амбар.       Родни с силой ударил ладонью по рулю:       — Её родители. Ребёнок.       — Знаю.       — Господи Иисусе, — пробормотал он, быстро моргая.       Дон потёр руки, пытаясь унять дрожь:       — Что нам делать? Мы не можем вернуться, но и оставить её там одну тоже не можем.       Глаза Родни уже высохли. Чуть покраснели, но были сухими.       — Нет, можем. И оставим. Я туда не вернусь. Она вооружена. Нам и так невероятно повезло.       — Но…       — Дональд.       Он тяжело вздохнул:       — Знаю. Знаю. — Мысли путались, а в голове всё ещё шептал голос Амелии. Он гадал, сможет ли когда-нибудь снова уснуть. Хотя скоро это уже не будет иметь значения, но всё же. — Почему такое происходит?       — Тебе стало бы легче, если бы существовал ответ? Объяснение всему плохому, что случается?       Дон понимал, о чём говорил Родни. Не только об Амелии. И не только о конце света. Он говорил о более личном. Они подбирались всё ближе к нему.       — Да, — сказал Дон. — Думаю, стало бы. Я в курсе, что мир так не устроен. Мы можем знать когда, и как, и где, но почему? Вот что меня преследует. Ты можешь быть окружён людьми, которые любят тебя, хотят для тебя лучшего, и всё равно этого может оказаться недостаточно. Потому что внутри некоторых людей есть нечто, пожирающее всё хорошее. Весь свет. — Он замолчал, ощущая в желудке мерзкую маслянистую тяжесть. — Внутри некоторых людей словно есть чёрные дыры. Люди пытаются вырваться, пытаются освободиться, но у дыр слишком сильное притяжение. Они выжигают всё дотла, пока не остаётся один пепел. И что тогда делать нам? Если подойти слишком близко, нас тоже может затянуть. Но если ничего не предпринимать, то кем это нас делает?       — Они совсем разные.       — Да чёрта с два разные! — огрызнулся Дон. — Ты видел её глаза. Не говори, что они не напомнили тебе о…       — Не напомнили, — резко перебил Родни, его щёки пошли пятнами. — Он был совсем не таким, как она.       — Я не говорю, что он был, как она. Я говорю, что они оба не смогли справиться с тем, что сидело внутри них. Оно захватило их, изменило, сделало злыми, холодными и лишёнными смысла. Сделало их подозрительными, недоверчивыми. А когда к такому букету добавляется ещё и вот это? — Он ткнул пальцем в небо. — Удивительно, что мы ещё не сломались сильнее, чем уже сломаны. Как вообще можно продолжать двигаться, каждый день сталкиваясь с такой реальностью?       Родни буркнул:       — И всё же мы продолжаем.       — Что?       — Мы продолжаем двигаться вперёд, несмотря ни на что, — повторил Родни. — Потому что знаем, что должны делать. Потому что обязаны. Я не могу просто остановиться. Не могу всё бросить. Не сейчас. Не тогда, когда речь идёт о самом важном деле в нашей жизни. Нужно ли нам было сделать его раньше? Да. Нужно было. Но мы не могли, потому что знаем, что значит снова его увидеть. Мы понимаем, чем всё завершится. Мы дали обещание, и у нас ещё есть время.       — Мне страшно, — признался Дон.       Родни поднял его руку и поцеловал ладонь — раз, другой.       — Знаю. Мне тоже. Но мы зашли уже так далеко. Так что остаётся только дойти до конца. — Он отвёл взгляд. — Но я не справлюсь один. Ты мне нужен.       Редкость — слышать от него такие слова. Дон знал, что любим, знал, что его любят безмерно, до самой луны и обратно, но иногда Родни говорил вот так. Прямо. Откровенно. Искренне. И это была одна из миллиона причин, почему Дон так глубоко его любил. Иногда люди видели в Родни лишь то, чем он казался со стороны: тихого, немного сварливого старика. Но он был куда большим. Намного большим.       — Мы сможем?       — Мы же ведь сумели добраться так далеко, — снова сказал Родни.       — Пожалуй, ты прав.       Родни убрал аварийные огни, включил поворотник — хотя дорога была пустой — и снова тронулся в путь.