Мы пылали так ярко

      Как ни парадоксально, въехать в Монтану — один из самых малонаселённых штатов — оказалось непросто. Многие просёлочные дороги были перекрыты. Перед ранчо, фермами и посёлками люди стояли у заграждений с оружием в руках. На полицейских или военных они не походили. Просто обычные люди. Они не разговаривали и лишь поудобнее перехватывали ружья, если кто-то пытался приблизиться. Несколько человек попробовали и их молча развернули обратно. Ни одного выстрела так и не прозвучало.       Людей становилось всё больше, машин тоже. Дорога переходила в четыре полосы движения — две на восток и две на запад. Продвигались медленно: примерно полтора километра за десять минут. И вот, когда они застряли сразу за границей Южной Дакоты, Дон решил послушать новости.       Он включил радио, прокручивая ручку переключения станций, пока не поймал новостную. Сигнал шёл с помехами, но слова всё-таки можно было разобрать. Первое, что они услышали: Юпитер был уничтожен. Снимки NASA показывали, что огромная планета раскололась на пять гигантских фрагментов, крупнейший из которых был размером с сотню Земель. Все обломки затягивало в чёрную дыру. Опасности столкновения остатков Юпитера с Землёй не существовало. Хоть один повод для облегчения.       Три недели. Именно столько, как казалось сначала, у них имелось в запасе. Но теперь, после стремительного разрушения Юпитера, стало ясно: процесс ускоряется. Возможно, осталось пятнадцать дней. А может — десять.       Следом заговорил Первый человек страны. Как уведомил репортёр, его не видели на публике и не слышали уже почти неделю. Последний раз он обращался к людям, когда осуждал беспорядки, мародёрство, разрушения. Теперь же он выступал из засекреченного убежища. Он говорил, что хотел бы, чтобы всё сложилось иначе. Что он никогда не ожидал, что такое может случиться. Впрочем, задумчиво добавил он, никто не ожидал. Происходящее застало их всех врасплох, и хотя о чёрной дыре они знали почти два года (упомянув этот срок, президент тактично обошёл стороной тот факт, что общественности сообщили о ней лишь через год после открытия), они до последнего надеялись, что её удастся остановить. Теперь же, сообщил он слушателям, его вера важна для него как никогда прежде. Его связь с Богом никогда ещё не была столь крепкой, как и убеждённость в существовании Рая для тех, кто его достоин. Он молился, как он сказал, часами напролёт. Ответа не получил, потому что Бог, по его словам, действует не так. Вместо этого его охватило странное спокойствие. Он назвал это частью процесса скорби и объявил, что достиг принятия.       — Наша планета существовала миллиарды лет. То, что когда-то было расплавленным камнем, стало сушей, океанами. А в этих океанах зародилась первая искра жизни. Она развивалась. Росла. И росла до тех пор, пока не появились мы. Мы существуем лишь ничтожную долю жизни Земли. В масштабах мироздания мы — песчинка на бесконечном берегу. Но мы были важны. Все до единого. Так или иначе, мы были важны. Мы создавали музыку. Писали книги. Конструировали машины, стремящиеся к звёздам. Мы строили цивилизации. Следовали религиям. Созидали. Разрушали. Любили. Убивали. Мы начинали войны. — Он помолчал. — Я начинал войны. Это делал я. Я отправлял ваших детей умирать в далёкие страны, уверяя, что это якобы нужно ради поддержания мира. Большинство из вас никогда меня не простит, и я понимаю почему. Теперь всё это кажется почти бессмысленным, не так ли? Перед тем, что надвигается, земные желания и земные обиды уже не выглядят важными. Эта мысль постоянно терзает меня. Я переживаю за людей, у которых нет моей веры. Как они, интересно, представляют себе то, что ждёт их после? Я переживаю и за тех, кто разделяет мою веру. А вдруг мы ошибаемся?       — Мне не кажется, что я не ошибаюсь, но где-то внутри всё же остаётся крошечное сомнение. Как забавно устроен человек. Моя вера — особенно сейчас — должна быть абсолютной. Я знаю славу Царствия Божьего. Я знаю, что Он примет нас с распростёртыми объятиями и мы познаем лишь мир и свет. Но затем приходит сомнение, подтачивает веру. Скалывает её по кусочку. Покрывает трещинами. Разбивает на части. Если Бог существует, если есть высшая сила, то почему Он позволяет всему этому случиться? Почему безучастно наблюдает, как приближается час нашего конца?       — У меня нет ответа. Хотел бы я его иметь. Тогда мне — и, думаю, многим другим — не было бы так страшно. Но ответа нет. Так что всё остаётся за нами. За людьми. Я не знаю, что произойдёт. Может быть, через три недели Земля вместе со всей своей жизнью и историей перестанет существовать. Но это не отменяет того, что мы сделали, пока были здесь. Хорошего и плохого. Мы делали выбор и принимали решения, отголоски которых расходились по всему миру.       — Прошлой ночью я часами смотрел на Луну. Когда вы вообще последний раз думали о Луне всерьёз, а не только в связи с затмениями или полётами на неё? Когда она полная, мы восхищаемся тем, какая она большая, какая яркая. Но, как и со всем прочим, мы смотрим на неё, и мысль о ней тут же бесследно проходит сквозь наше сознание. И потом исчезает до тех пор, пока мы снова не взглянем на неё. Разве не странно? Небесное тело, которое влияет на приливы, на наклон Земли, мы просто… принимаем как должное. И всё же она прекрасна. Когда она исчезнет, я буду тосковать по ней в те несколько часов, что останутся нам жить. Сегодня утром я говорил с оставшимся экипажем Международной космической станции. Я спросил их о Луне. Они сказали, что вблизи она ещё прекраснее. Они останутся на МКС до самого конца.       — Теперь позвольте дать вам обещание: я буду обращаться к вам каждый день примерно в это же время. Эксперты говорят, что помехи со спутниками начнутся лишь в последние несколько дней, поэтому я сделаю всё возможное, чтобы вы меня слышали и получали самую свежую информацию из доступной. Если можете, оставайтесь дома. Избегайте любых дорог. Все авиарейсы отменены, все корабли остаются в портах. Военные направлены в крупнейшие города страны для обеспечения безопасности населения. Им приказано стрелять на поражение в каждого, кто попытается ослушаться их распоряжений. Это решение далось мне нелегко. Даже если мир погибает, это не даёт никому права брать закон в собственные руки. Но я прошу вас как ваш лидер: люди, поставленные защищать наши интересы, не заслуживают того, чтобы их вынуждали убивать на американской земле. Пожалуйста, не заставляйте их этого делать.       — Да благословит вас Бог. Да благословит Бог Соединённые Штаты Америки. И да благословит Бог каждую душу среди нас.       Заиграла «Звёзды и полосы навсегда». Мелодия была невыносимо режущей.       Дон выключил радио. С тех пор как Первый человек страны начал говорить, они едва продвинулись на пару метров.       Родни проворчал:       — Вера. Какая же это всё хрень. Ты слышал этого мудака? Будто Бог — ответ и причина всего на свете. Люди всё равно продолжают любить Его. Даже когда отчаянно молят об ответах. «Доверьтесь Его замыслу, — твердят они. — Если случается что-то плохое, значит, на то есть причина». Это просто удобная отговорка. Плохие вещи происходят не из-за какой-то безграничной силы, дёргающей за ниточки, а из-за паршивой, проклятой невезухи. Ничто — и я имею в виду вообще ничто — не может противостоять удаче. Случайному стечению обстоятельств. Совпадению. Вот она, высшая сила. Вот алтарь реальности. Весь мир — хаос, и всё, что с нами происходит или может произойти, зависит лишь от счастливой случайности.       Дон сказал:       — Ты никогда не верил в судьбу.       Родни фыркнул:       — Нет. Мы с тобой? Нам не было суждено быть вместе. Мы здесь потому, что сами этого добились. Мы пахали. Мы пережили такое, через что мало кто проходит. Это не судьба. Это сделали ты и я. И никто больше.       Где-то в нескольких машинах позади них кто-то посигналил. Будто это могло помочь. Будто кто-то от этого поехал бы быстрее.       — Тогда какой вообще смысл? — задался вопросом Дон. — Если всё зависит от счастливой случайности, почему хоть что-то должно иметь смысл? Мы просыпаемся каждое утро, не зная, станет ли этот день лучшим в нашей жизни или худшим. Но всё равно встаём, потому что должны.       — Не все, — произнёс Родни, и Дону захотелось закричать. Близко, слишком близко. Они снова приближались к той территории, к тому пространству, где всё было сделано из битого стекла. Они уже заглядывали туда раньше — лишь на краткие мгновения, настолько, насколько позволяло горе, — но с тех пор прошло уже немало времени. Не потому, что они забыли. Как такое вообще забыть?       Просто когда они там оказывались, всё снова начинало болеть. Дон там чувствовал себя неудачником. Будто он мог — и должен был — сделать больше. Вот в чём заключался главный вопрос: сделали ли они достаточно? Им столько людей говорили, что да. Друзья. Родные. Врачи. Но в конце концов этого оказалось недостаточно. Просто недостаточно.       Дон возмутился:       — Нечестный приём. — Слова прозвучали резко, зло. Горло перехватило, глаза жгло.       Родни вздохнул, выглядя старше, чем Дон когда-либо его видел.       — Да, наверное, это было нечестно. Я просто… — Он тяжело сглотнул. — Пытаюсь найти смысл в бессмыслице. У меня такое чувство, будто голова каждую минуту вот-вот взорвётся. Я почти не сплю. Еда на вкус как картон. Я больше ничего не понимаю.       — Ты просто старый, — шмыгнув носом, бросил Дон. — В твоём возрасте такое нормально.       Родни скорчил гримасу:       — Только не начинай опять.       — У тебя высокое давление.       — Ну и что? Теперь-то какая разница?       — И простата увеличена.       — Я гей, — невозмутимо ответил Родни. — Так что увеличенная простата даже помогает.       Дон не хотел смеяться. Хотел оставаться злым. Хотел наконец всё высказать. Но всё равно рассмеялся. Конечно рассмеялся. Для большинства Родни был просто немного мрачным, слегка ворчливым человеком. Дон же считал его одним из самых смешных людей на свете. Да, он был пристрастен, но никто не умел рассмешить его так, как Родни.       — Ты ужасен, — сказал Дон, посмеиваясь. — Просто кошмарен.       — Да, я в курсе.       Машины впереди снова медленно поползли вперёд.       — Мы все потеряны, — рассуждал Дон. — Думаю, большую часть жизни мы именно так себя и чувствуем. Но сейчас? Когда творится такое? Ощущение стало сильнее во сто крат.       — Что ты имеешь в виду?       — У всего есть предел. Кажется, мы уже почти до него дошли. Не знаю почему, но мне как будто… спокойнее? Я стал намного спокойнее, чем был все эти дни. Несмотря на всё, что мы видели за последние недели, всё, что слышали, мне становится не страшнее, а спокойнее. — Он помолчал. — Похоже, я всё-таки что-то подцепил от хиппи.       Родни постучал пальцами по рулю.       — Причина в неизбежности. Мы в курсе, что ничего уже не изменить. И как будто начинаем принимать происходящее, что ли. Знаешь, что я заметил? Телефоны.       — Что с ними?       — Посмотри вокруг, — велел Родни, кивнув на лобовое стекло. — Видишь людей снаружи? Видишь людей в машинах? Раньше проходишь мимо них, а они всегда смотрят вниз, в телефон. Все всегда в смартфоне: за рулём, на ходу, за едой, на толчке, перед телевизором. Зарылись в этот маленький волшебный прямоугольник, в котором собрано всё, что известно человечеству. Вся наша история. Всё, чему мы научились. Всё там. Но теперь никто больше не смотрит в телефоны. Не по-настоящему. Как будто понадобился конец света, чтобы люди наконец подняли головы и обратили внимание друг на друга.       — Амелия, — вставил Дон.       — Она тоже обратила внимание на людей, — мрачно отозвался Родни. — Только иначе, чем большинство. Мы не хорошие, Дон. Но и не плохие. Мы просто люди, как и все остальные. Мы делали правильные вещи. Делали ужасные ошибки. Но мы не такие, как Амелия. У нас есть цель.       — У неё тоже была, — возразил Дон. — Или она так думала. И чем тогда она хуже нас? Или мы лучше неё?       — Ну, да, Дон. Мы-то людей не убивали.       — Если так ставить вопрос, то, пожалуй, ты прав.       Они ещё долго сидели в пробке.

***

      Озеро Суон-Лейк в Монтане, с водой такой прозрачной, что лежащие на дне камни были видны как на ладони. Они уже бывали здесь раньше. Не совсем в этих местах, но неподалёку. Городок Бигфорк находился совсем рядом, как и ещё более огромное озеро — Флэтхед.       С небом творилось что-то неладное. Когда начали сгущаться сумерки, закат не вспыхнул привычными алыми и оранжевыми красками, вместо этого небосвод переливался странной смесью фиолетового, зелёного и такого тёмного синего, что тот казался почти чёрным. Кто угодно решил бы, что это северное сияние. Но нет, это было не оно. Пространственная аномалия изменила сам свет в небе, сделав его сюрреалистичным, словно вырванным из сна.       Луна стояла полная, ослепительно яркая. Дон вспоминал слова Первого человека страны и думал о том, сколь мало раньше замечал луну, воспринимая её лишь как часть неба. Теперь всё изменилось, и Дон поймал себя на мысли, что не понимает, почему раньше никогда не смотрел на неё по-настоящему, вот так. Когда именно он утратил то любопытство и способность видеть чудо, которые бывают только в юности? Исчезли ли они вместе с цинизмом, что приходит с возрастом? Столько лет он прожил, не поднимая головы, просто стараясь пережить очередной день. Теперь же ему казалось, что он больше никогда не сможет отвести взгляд от неба.       Они были здесь не одни. Кемпинг у озера не был переполнен, однако людей вокруг оказалось немало: одни приехали на легковушках, другие — на пикапах, третьи — в автодомах, некоторые из которых были куда больше, чем у Дона и Родни. Между деревьями виднелись палатки, горели костры. Со всех сторон доносилась музыка: кантри, старые хиты, классика. Слева опять пел Гарт Брукс. Справа гремел трек группы Run-DMC. А где-то вдалеке кто-то играл «Лунный свет» на электрическом пианино. Снова эта мелодия.       Дон и Родни держались особняком. Когда они вышли из автодома, несколько человек помахали им, но большинство занимались своими делами.       Пока к ним не подошли две девушки.       Они сидели в старых потрёпанных складных креслах. Над огнём грелся консервированный суп. Куриная лапша. Тёплый сок. Слегка зачерствевший хлеб. Пир чемпионов. Дон не жаловался.       — Похоже, сейчас у нас появится компания, — тихо сообщил Родни, и Дон поднял взгляд поверх костра.       Девушкам, судя по виду, было чуть за двадцать. У одной были длинные волосы, у другой — коротко стриженные практически под ноль, почти по-военному. Их руки были переплетены.       Дон приветливо махнул им:       — Добрый вечер.       Первой заговорила женщина с короткой стрижкой:       — Привет! Мы увидели вас здесь и решили подойти поздороваться.       — Ну, — проронила вторая. — Привет.       — Я Эми. А это Бекка.       — Родни, — представил Дон, указав на мужа. — А я Дон.       Эми улыбнулась им:       — Очень приятно познакомиться. Простите за прямоту, но мы видели, как вы поцеловались, когда приехали. Приятно встретить на пути других квиров.       Бекка закатила глаза:       — Господи, ну нельзя же так в лоб. Спалила, как вы тут заигрываете друг с другом, и вот мы уже здесь. Отличное начало для знакомства, Эймс.       — Геи, — буркнул Родни. — Вся эта чушь с квирами не по мне.       — Он недолюбливает это слово, — пояснил Дон. — Слишком часто мы слышали его, выплюнутое в нашу сторону с ненавистью и злобой.       — Можете сколько угодно пытаться вернуть ему другой смысл, — проворчал Родни, скрестив руки. — Я не запрещаю его использовать, но слышать его всё равно порой тяжело. И я никогда не заигрываю. Всё, что я делаю, имеет серьёзные намерения.       — Не думаю, что она это имела в виду, — произнёс Дон, похлопав его по руке.       Родни мрачно оглядел всех троих.       — Последние двадцать лет любой сленг я усваивал исключительно против собственной воли.       — Я в восторге от них, — выдохнула Эми.       — Господи боже, — простонала Бекка. — Простите её. Она просто… очень эмоциональная.       — Как и он, — заметил Дон, пока Родни фыркал себе под нос. — Хотите присесть? Лишних стульев у нас нет, но можете располагаться у костра.       — Спасибо, — сказала Эми и плюхнулась на землю по другую сторону огня. Скинув сандалии, она вытянула ноги к пламени. — Простите, если я кажусь суматошной. У меня СДВГ, а лекарства закончились. Думала, запаслась достаточно, но… — Она пожала плечами. — Сами понимаете. Конец света особо не распланируешь.       — Это уж точно, — хмыкнула Бекка, устраиваясь рядом. Она внимательно посмотрела на них сквозь мерцание огня. — Мы раньше не встречали пожилых людей вроде нас. Ну, квир-стариков.       Родни коротко хохотнул:       — Стариков. Господи помилуй.       — Вообще-то она права, — бросил Дон. И снова повернулся к девушкам. — Давно вы вместе?       Бекка и Эми обменялись долгим взглядом.       — С четырнадцати. Уже почти десять лет.       — Боже мой, — удивился Дон. — Для таких молодых людей это серьёзный срок.       Эми просияла.       — Когда находишь своего человека, ты это сразу понимаешь. Она перевелась в нашу школу в Техасе. Я влюбилась почти с первого взгляда. А вот я ей сначала не понравилась.       — Ты была чирлидершей, — произнесла Бекка, будто это было предметом особой гордости. — У тебя был парень-спортсмен. Отец-проповедник. Полный комплект. Настоящая маленькая мисс Америка.       — А потом ты меня развратила, — радостно заявила Эми.       — Ещё как. Причём много усилий не понадобилось.       Эми посмотрела на Дона и Родни.       — Это было почти как перепрограммирование. Знаете, через что проходят некоторые люди, когда выбираются из секты? Вот и со мной было так же. Только сектой оказалось техасское христианство. Меня с детства учили, что женщина должна как можно скорее найти мужа. Её работа — сидеть дома и заботиться о том, чтобы всё было чисто и аккуратно к возвращению мужа со смены. Потом трое детей, церковь каждое воскресенье — и вуаля! Такой была жизнь каждой женщины в моей семье на протяжении многих поколений.       — Она почти повторила их путь, — продолжала Бекка. — Её отец уже обсуждал свадьбу, рассказывая, какая из неё получится богобоязненная жена и мать.       — В четырнадцать лет, — хмыкнула Эми, качая головой. — Можете представить, каково это? Когда тебе фактически говорят, что ты племенная кобыла. Хотя, скажу честно, когда девчонка впервые довела меня пальцами до оргазма, это тоже стало для меня настоящим откровением.       — Иисусе Христе, — пробормотал Родни.       — Простите! — пискнула Эми, зажав рот рукой. — Я не так сформулировала! Я имела в виду, что она изменила так много вещей, которые, как я думала, даже не поддаются изменению.       — Вас раскрыли? — спросил Дон.       Бекка тяжело вздохнула:       — Конечно. В таком возрасте тебе кажется, будто ты всё делаешь умно. А потом настолько увлекаешься, что забываешь: кто-нибудь всегда за тобой наблюдает.       — Отец отвёл меня в церковь, — сказала Эми, подняв упавший лист и начиная рвать его на мелкие кусочки. — Там были и другие прихожане. Они молились за меня часами. Всё продолжали и продолжали, не останавливаясь. Говорили, что я прячусь от света Господа. Что отворачиваюсь от Него. Что если я покаюсь, признаю свои грехи и откажусь от них, то мне всё простят. Они трогали моё лицо, плечи, руки, ноги. В какой-то момент пытались удержать меня силой, но я кричала и кричала. Один из них — старик с дурным дыханием и костлявыми пальцами — сказал моему отцу, что в меня вселился дьявол.       — Лесбийский дьявол, — вставила Бекка, и Дон невольно улыбнулся той яростной гордости, что прозвучала в её голосе.       — И тогда я перестала сопротивляться, — продолжила Эми. — Поняла, что это единственный выход. И начала притворяться. Сказала, что слышу Бога. Что Он говорит через меня. Что Он любит меня, сказала я им. Любит и хочет, чтобы я была создана по Его образу. Я покаялась прямо там, на месте. — Она наклонилась вперёд, и тени заиграли на её лице. — Но всё сказанное мной было ложью.       — Почему? — поинтересовался Родни.       Она пожала плечами.       — Потому что меня осенила одна мысль. Не знаю, почему она не пришла раньше, но когда возникла, я уже не могла выбросить её из головы. Нас учат, что Бог создал нас. Что мы, по сути, Его дети. И, как у всех родителей, у Него будет во мне немало разочарований, но ничего такого, что нельзя было бы простить, если по-настоящему захотеть. И я всё думала: если Бог не желал, чтобы я была такой, тогда почему я такая? Если Бог считает, что быть квиром — это так ужасно, зачем Он сделал так, чтобы мы могли такими быть? И тогда я поняла правду.       — И какую же? — спросил Дон.       Эми рассмеялась:       — Бога не существует. А даже если и существует, то с какой стати Ему вообще должно быть дело до того, что у меня есть девушка? Это же бессмыслица! Библия — не Его мысли и не Его слова. Каждая строчка в этой «Священной книге» написана людьми. Толкования, передававшиеся из поколения в поколение, словно самая ужасная в мире игра в испорченный телефон. И, — добавила она, — квиры существовали задолго до Библии. Ну серьёзно. Есть квир-киты! Квир-львы! Они ведь тоже часть Божьего замысла, так почему им можно трахаться друг с другом, а нам нельзя?       — Как всегда кратко и по существу, — усмехнулась Бекка.       — И что случилось с твоим отцом? — полюбопытствовал Дон.       Эми отвела взгляд, напряжённо сжав челюсть.       — Он снова нас нашёл. Через несколько месяцев, почти сразу после моего пятнадцатилетия. Угрожал, что отправит меня в лагерь. Только не в такой, где поделки мастерят и купаются в озере. А в конверсионный. В самый худший. В Техасе такие до сих пор есть. Да и не только там. Знаете, что делают в таких местах?       Родни кивнул:       — Слышали истории.       — Мы сбежали, — произнесла Бекка. — В тот же самый момент. Сели на автобус и поехали на север. Нас пытались искать, но мы всё время были на шаг впереди. Тяжёлые были годы. Часто спали в машине. Жили в приютах. В конце концов осели в Мэриленде. Сняли убогую комнатушку в субаренду. Нашли работу. Получили школьные дипломы.       — Хорошая жизнь, — сказала Эми. — Самая лучшая. Господи, помнишь ту комнату? Ни горячей воды. Ни кондиционера. Малюсенькое окно, открывавшееся едва-едва. Но она была нашей. Я так её любила. Расставила украшения. Завела растения. Развесила радужные флаги. Купила маленькие подушки в секонд-хенде, чтобы кровать выглядела наряднее.       — Ты отлично всё устроила, — согласилась Бекка и поцеловала её в висок. — Я любила тот дом.       — Ты ещё когда-нибудь виделась с родителями? — продолжал расспрашивать Дон.       — Один раз, — ответила Эми. — Сразу после моего двадцать первого дня рождения. Я тогда работала официанткой в хорошем ресторане. Чаевые были отличные. Мне нравилось. И вот однажды хостес сказала, что гости попросили посадить их именно в мою секцию. Это оказался мой отец, а с ним ещё несколько человек из церкви.       — Она рассказала мне только когда вернулась домой, — подхватила Бекка, мрачно глядя в огонь. — Я тогда была не в восторге, но потом успокоилась. Эми умеет за себя постоять.       — Ещё как умею, — фыркнула Эми. — И тогда тоже смогла. Подошла к ним, и всё было будто во сне. Как только отец увидел меня, он схватил меня за руку и сказал, что заберёт домой. И тогда я сделала лучшее, что могла.       — И что же? — спросил Родни.       — Я закричала, что какой-то мужчина трогает меня без моего разрешения, — продолжила рассказ Эми. — Орала, чтобы он отпустил меня, что какой-то незнакомец пытается причинить мне боль. Я тогда уже почти год там работала. Успела подружиться с людьми, особенно с парнями на кухне. Они меня обожали. И я их тоже. Они обращались со мной так, будто я была «своим парнем». И когда услышали мои крики, все сразу выбежали наружу. Он пытался сказать, что он мой отец, что имеет право делать со мной всё, что захочет. И тогда я солгала. Сказала, что никогда в жизни не видела этого человека. Это была не первая моя ложь и не последняя. Но именно она принесла мне самое сильное чувство власти. Он ничего не мог доказать. Его вытолкали прочь, и больше я его никогда не видела. Правда, спустя несколько месяцев он прислал письмо в ресторан. Я его не читала. Просто взяла у одного из поваров зажигалку и сожгла письмо на парковке. Может быть, он просил прощения. Может, писал, что всю жизнь ошибался и теперь хочет лишь одного — любить меня так, как отец должен любить свою дочь. — Она покачала головой. — Мне не нужно было читать, чтобы понять, что там наверняка были бы цитаты из Писания, рассуждения о неблагодарных детях и возвращении к свету. Но даже если письмо и правда было примирительным, то пусть всё равно катится к чёрту. Пусть катится он и его Бог, который учит ненависти и нетерпимости якобы во имя Христа.       — Ты о чём-нибудь жалеешь? — поинтересовался Дон.       Она пристально посмотрела на него.       — О чём мне жалеть? Я сбежала из тюрьмы и увидела все краски мира. Я видела метеоритные дожди. Гладила буйволов и бизонов. Пару лет назад я прочитала о зарытом кладе где-то в Аппалачах и несколько месяцев таскала Бекку по горам на его поиски. Мы ничего не нашли, но это и не важно. Важно то, что теперь я сама делаю выбор. Важно, что я выжила. Важно, что я расцвела. Не благодаря своим родителям и не из-за того, откуда я родом, а вопреки им. Назло им. Лучшая месть, доступная любому квир-человеку, — это быть счастливым. Мне понадобилось время, чтобы это понять, но когда я поняла, то впервые почувствовала себя такой свободной.       — А ещё мы нашли других, таких же, как мы, — вставила Бекка. — Очень многих. Квир-людей. Людей вроде нас, и людей совсем не похожих на нас, но любящих так же сильно. Сейчас так много говорят о так называемых обретённых семьях. Но большинство даже не понимает, что именно квир-сообщество придумало это понятие. Многие из нас рождаются у людей, которые не способны любить своих детей так, как должны, и потому нам приходится самим создавать себе семьи. Мы это сделали. Мы нашли тех, кто любит нас такими, какие мы есть. И что бы ни случилось дальше, их у нас уже никто не отнимет.       — И теперь вы хотите поболтать со старыми геями, — заключил Родни.       — С пожилыми, — мягко поправила его Эми. — В нашем доме мы проявляем уважение.       Родни застонал, а Дон рассмеялся:       — Это… мило с твоей стороны. Наверное?       Эми опустила голову, улыбаясь.       — Мне нравятся люди. Некоторые. Не знаю. Странно ведь, да? Внутри мы все устроены почти одинаково, но некоторые ведут себя так, будто их семейное древо — это круг. Не понимаю я этого. — Затем, почти не сделав паузы, чтобы перевести дыхание, она спросила: — А вам нравится быть старыми? Мне вот никогда не удастся состариться. Ну разве не дико? Просто вау. Вау. Какая странная мысль. Я хочу знать, каково быть старым.       — Эми, — одёрнула её Бекка, явно смущённая. — Нельзя же вот так…       Но неожиданно заговорил Родни:       — Всё в порядке. Я не… Мне жаль.       Эми моргнула.       — Почему?       — Потому что ты никогда не узнаешь, каково это — стареть. Хотя старость не такая, как принято думать, но, наверное, не столь уж она и плоха.       — Совсем не плоха, — подтвердил Дон. Он посмотрел на Родни, и Родни глянул на него в ответ. — Я думаю о ней так: каждая морщина на лице Родни — это воспоминание. Мы вместе так долго, что я знаю эти линии так же хорошо, как свои собственные. Я помню, каким было его лицо, когда мы только встретились. Гладкая кожа, иногда шершавая от щетины. Волевой подбородок. Глаза, которые щурились от улыбки. И с каждым годом его лицо становилось только лучше и лучше. Морщинки у губ, у глаз, складки на лбу. Карта нашей жизни. По ней можно прочесть всё, через что мы прошли, все взлёты и падения. Все они выгравированы на его лице и на моём тоже.       Родни улыбнулся. Едва заметно — лишь быстрое движение уголков губ вверх, которое предназначалось только Дону. Муж всегда был таким. Не со всеми. Ему требовалось время, чтобы подпустить к себе людей. И всё же здесь, так далеко от дома и среди незнакомцев, он подарил эту маленькую улыбку. Их тайный язык.       Родни посмотрел на девушек и, похоже, увидел в них искреннюю готовность слушать. В последние годы такое встречалось редко, по крайней мере, до появления чёрной дыры. «Так типично для молодёжи, — подумал Дон. — Мы ведь были точно такими же».       Родни заговорил об истории. Не только о своей с Доном, но и об истории всего их сообщества. Многие считали, что движение за права геев началось со Стоунволлских бунтов. Но это не так, повествовал он. Всё началось раньше — в Силвер-Лейк, в Калифорнии. В баре под названием «Чёрный Кот». Он до сих пор там стоит, заметил Родни. Даже вывеска та же. Полиция устроила рейд в баре, как делала и в других местах. Квир-люди всех мастей были в ярости, им надоело терпеть. И они дали отпор. Первыми. Потом он поделился, как однажды они с Доном оказались в Тусоне. Так уж совпало, что их занесло туда во время Прайда. Знают ли Бекка и Эми, почему Прайд появился именно в Тусоне? Те ответили, что нет и попросили рассказать. Всё началось после того, как гея по имени Ричард Хикин, приехавшего из другого штата, убили когда он вышел из местного гей-бара. Убийцы? Подростки. Наказание? Условный срок. И тогда геи и лесбиянки сказали: «Нет, нет и нет». Затем он поведал им о Мэттью Шепарде — молодом квир-парне, которого оставили умирать люди, что ненавидели всё светлое в нём. Эми видела о нём пьесу. Она тихо пояснила Бекке, что это тот парень, которого привязали к забору. Знают ли они, какой вред причинил Рейган? Понимают ли, к чему привела его экономика просачивания? Или как война Великого Актёра с наркотиками уничтожила чёрные сообщества, не оставив никому дела до последствий? И уж конечно, продолжал Родни, они должны знать о ВИЧ, о СПИДе и о том, как старина Ронни игнорировал крики о помощи, пренебрегал людьми, которые умоляли их спасти. Ах да, и не забудьте миссис Нэнси. Два отравивших общество человека, по словам Родни. Есть причина, по которой Эми и Бекка почти не встречали пожилых людей в квир-сообществе. Слишком многих бросили умирать, запирали в больницах, запрещая даже прикасаться к ним. На их коже появлялись язвы, кожа натягивалась всё сильнее и сильнее, пока люди не превращались в бледные скелеты. А Первый человек страны не делал ничего. Абсолютно ничего. Даже отказывался признавать происходящее.       Родни пробурчал:       — Если ад существует, то Рон и Нэнси сейчас там. Горят. Мучаются. И будут мучиться вечно, и даже этого будет недостаточно. Мне плевать, если всё сущее канет в небытие вместе с тепловой смертью Вселенной, но я надеюсь, что они всё равно продолжат гореть.       Но разговор не был односторонним. Хотя Бекка и Эми ловили каждое слово Родни, они то и дело вставляли короткие реплики вроде «Святое дерьмо, это же безумие» и «Да к чёрту всех этих людей», и «Вперёд, геи!» — последнее так удивило Родни и Дона, что они невольно рассмеялись. Поскольку девушки были молоды, временами казалось, будто им хочется закатить глаза, например, когда Родни спрашивал, знают ли они о ВИЧ и СПИДе, но они всё равно слушали.       Родни сказал, что и сам мог бы исчезнуть. Мог бы закончить так же, как многие их друзья. Но потом он встретил Дона. Встретил и сразу понял, что он тот самый. Но их встреча не остановила саму беду, она всё равно забирала людей, которых они знали и любили. Таких, как Ник — первый из их компании друзей, кто ушёл. Его уход был не медленным. И не легким. Он кричал. Никто не мог заставить его перестать кричать. А потом он умер. Первый, но не последний. Следом их покинул Грег. Потом Майкл. Затем Бобби, и Рикки Ди, и Джозеф, и другой Джозеф, и Мигель, и Дуэйн, и Джером, и Пол, и Тимоти, и Алан, и Лонни. Родни объяснил девушкам, почему теперь говорят ЛГБТ, хотя раньше говорили ГЛБТ. Это была дань уважения лесбиянкам — одним из немногих людей, кто оставался рядом с умирающими мужчинами. Они заполняли больницы, выходили на улицы, кричали от ужаса, видя, как обращаются с умирающими.       — Мы поставили их на первое место, — произнёс Родни, — потому что они поставили на первое место нас. Никогда этого не забывайте. Когда весь мир отвернулся от нас, именно женщины нашего сообщества держали нас за руки, пока мы умирали.       Бекка рассказала им о своей подруге — трансгендерной женщине, которую в детстве подвергали физическому и психологическому насилию. О том, как её гендерная идентичность металась и менялась, а внутри жило мучительное желание, чтобы её внутреннее «я» наконец совпало с внешним. И о том, как её имя — настоящее имя — шепталось по ночам под одеялом, точно молитва. Простое имя: Энн. Ей нравилось имя Энн. Не Энни, не Анн чере «а». Именно Энн. И когда она сбежала, когда обрела свободу, она произнесла это имя вслух и стала собой. Той, кем была всегда. А потом они наблюдали, как суды поддерживали запреты на гендерно-подтверждающую медицинскую помощь, и не понимали, почему стольких людей вообще волнуют вещи, которые их никак не касаются.       — Ну вот кому какое дело? — ворчала Эми. — Транс-человек живёт своей настоящей жизнью, а у людей за тысячи километров от этого случается истерика? Просто безумие, что нам достаётся та же смерть, что и им.       Родни продолжал свою речь, но теперь уже о девяностых, о Клинтонах. «Не спрашивай, не говори». Держите всё в секрете, твердили они. Оставайтесь в тени. Видите все эти гетеросексуальные пары? Вам нельзя быть как они. Вам остаётся только прятаться. Нельзя идти по улице средь бела дня, держась за руки. Гетеросексуальным парам? Конечно, пожалуйста. Но однополым? Нет, такое уже переходило все границы. Но они не остались в тени. Не позволили людям забыть, сколько уже умерло и сколько продолжали умирать. Теперь общество хотя бы начало обращать внимание. Правда, слишком поздно, чтобы спасти тех, кого уже потеряли. Да и многие ведь думали, что геи сами всё заслужили. В конце концов, будь они нормальными, как все остальные, ничего бы с ними не случилось. Ах, что? Гетеросексуальные люди тоже могут заразиться? Ну, значит, они наркоманы. Вот в чём дело. Геи и наркоманы. Сами виноваты, им стоило выбрать другую жизнь.       Первые люди страны, говорил Родни, не зависимо от того, к какой партии они принадлежат, все как один преступники. Каждый до единого. В справедливом мире любой избранный президент заранее знал бы, что как только его срок закончится, он немедленно отправится в тюрьму за военные преступления. Без исключений. Все до одного. Вот тогда бы и проверили, так ли охотно Первые люди страны стали бы вредить другим.       Самое смешное, добавил Родни, что когда-то он сам был консерватором, по крайней мере в вопросах экономики. Но понадобилось увидеть, как умирают его люди, чтобы понять, что никому наверху нет дела ни до чего, кроме самих себя. После этого он умыл руки. Ему стало плевать на них всех. Некоторые, признавал он, были хуже других, но в конце концов все они лжецы и преступники.       Бекка и Эми слушали. Когда Дон смотрел на них, ему казалось, что они зачарованы низким, размеренным голосом Родни. Иногда его слова звучали немного резко, но в целом речь была спокойной и ровной. Он говорил и говорил, а они слушали. А когда сами рассказывали о том, что видели и через что прошли, Родни слушал их тоже. Истории об их прошлом, об их сообществе. Дон даже не помнил, когда в последний раз слышал, чтобы Родни болтал так долго без остановки.       И он совсем не удивился, когда по щеке скатилась одинокая слеза. Его поразила мысль — глубокая настолько, что он до конца не понимал её и, возможно, уже никогда не поймёт. Как давно люди собираются вокруг огня и делятся друг с другом историями? С самого начала времён, подозревал Дон. С тех пор как появился язык. С тех пор как люди научились произносить слова. Делиться мыслями, рождающимися в сознании. Возможно, именно это и было величайшим достижением человечества? Дон был почти уверен, что так оно и есть.       Когда Родни умолк, Эми и Бекка одновременно поднялись в тишине, словно у них был один разум на двоих. Они наклонились к Родни: Эми слева, Бекка справа. И поцеловали его в щёки, Эми даже оставила маленький розовый след помады.       — Спасибо, — произнесла она. — Спасибо, что поделились с нами частью себя. Я никогда этого не забуду, сколько бы ни прожила.       Бекка вздохнула:       — Эми, ну какого чёрта.       Эми повернулась к ней с широко распахнутыми глазами.       — Они должны пойти с нами.       Дон вздрогнул.       — О, эй, нет-нет, у нас вообще-то есть место, куда нам нужно…       Бекка покачала головой.       — Она имела в виду другое. Мы останемся здесь до самого конца. Лучшего места всё равно не найти. Мы идём плавать. Ночью. Почти все здесь ходят. Мы плаваем каждый вечер уже целую неделю.       — Разве не холодно? — нахмурившись, спросил Дон. — В озере же вода из растаявшего ледника.       — Холодная, как ведьмина сиська, — бодро согласилась Бекка. — Я бы сказала, что к ней привыкаешь, но нет, ни черта не привыкаешь. Вчера вечером я продержалась восемь минут. Это мой рекорд. Эми выдерживала десять. А какой-то парень из Канады — как его… Дейл? Дастин? — может сидеть там часами. Не представляю, как у него получается. Говорит, всё потому, что он залит кофе «Тим Хортонс» под завязку.       — У нас нет плавок, — сказал Родни, и Дон немного расслабился.       Пока Бекка и Эми не переглянулись. Эми лукаво улыбнулась и выдала:       — А, ну да. Тут есть ещё один момент.

***

      Как выяснилось, этот «момент» заключался в том, что плавок и купальников здесь не носил никто. Вообще никто ничего не носил. Каждый, кто собирался войти в воду, раздевался прямо на берегу, аккуратно складывая одежду и бельё стопками на камнях и песке. Возраст не имел значения; все участники, понимали, что нужно быть полностью нагим. Те немногие, кто не решался зайти в воду, оставались у большого костра, поддерживая огонь для тех, кто спасался бегством из ледяной озёрной воды.       Дону казалось, что столько обнажённых гениталий он не видел со времён своего пребывания в Нью-Йорке в начале семидесятых. Задние комнаты, гей-бани, порнокинотеатры, где пол почти всегда лип к подошвам. Отличие заключалось в том, что здесь и сейчас всё это действо казалось удивительно лишённым сексуальности. В обнажённой плоти не было никакой эротики. Её там и не предполагалось.       — Они рехнулись, — буркнул Родни, когда первые смельчаки с визгом бросились в воду, вопя о том, какая она ледяная. Над ними раскинулось ночное небо: редкие звёзды во мраке цвета старого дерева, а луна — огромная и ярко-оранжевая, будто охваченная огнём.       — Да, рехнулись, — ответил Дон. Он не раздумывал. Просто действовал. Поднял руки и начал расстёгивать рубашку. Первая пуговица, вторая, третья, четвёртая, пятая, шестая. Не холод, но уже близко к нему. Когда он стянул рубашку и уронил её на землю, то от прохладного воздуха кожа на его теле будто покрылась мраморными узорами на груди, животе, руках.       Он чувствовал на себе взгляд Родни. Тот пробрюмчал:       — Серьёзно?       Дрожащие руки Дона потянулись к брюкам, к пуговице на них, к молнии.       Родни предупредил:       — Ты простудишься.       Дон рассмеялся:       — К тому моменту, как простуда даст о себе знать, нас уже здесь не будет.       Насколько же это оказалось освобождающим! Делать что-то по наитию, не думая о последствиях. Почему он не позволял себе такого чаще? Ах да. Вот в чём была загвоздка.       Одним плавным движением он стянул брюки и трусы. Никто, кроме Родни, даже не посмотрел на него. Всем было всё равно. Опираясь на плечо Родни, Дон выбрался из ботинок, носков, брюк и белья. Босые ступни коснулись песка. Он вдохнул так глубоко, как только могли позволить лёгкие. Его рёбра скрипнули. Он медленно выдохнул. А потом решительно двинулся к воде.       И успел сделать всего два шага, прежде чем чья-то рука сомкнулась на его запястье. Он обернулся, уже готовый огрызнуться на Родни, рявкнуть, что хочет этого, что никто его не остановит и точка. Но он должен был догадаться.       Родни выглядел обречённым.       — Да подожди ты хоть минуту, чёрт побери, — пробормотал тот. И начал раздеваться.       Дон от поступка мужа приходил в лёгкий восторг. Его посетила мысль, что, может быть, любовь — пусть и затёртая временем, как любимый старый свитер, — всё ещё способна быть волнующей и неожиданной. Даже удивительной. Переросла ли нагота между ними в нечто сексуальное? И да, и нет. Дон любовался телом Родни как любовник, но этим всё не ограничивалось. Когда любишь человека достаточно долго, его тело становится утешением. Домом из крови и костей. Шрам после шунтирования. Созвездие маленьких родинок на левом плече. Жёсткие серо-белые волоски на груди. Выпуклый пупок. Приятная, нежная кожа, чуть обвисшая на груди. Костлявые бёдра, волосы на лобке тоже серо-белого цвета, худые ноги, узловатые колени. Длинные пальцы на ногах, особенно на правой стопе. Дон не солгал девушкам, когда сказал, что морщины и линии — это воспоминания. Он поклонялся Родни на протяжении четырёх десятилетий. Красивый, упрямый мужчина. От него у Дона перехватывало дыхание даже сейчас. Даже спустя столько времени.       — Старый ты дурак, — с нежностью бросил Родни, как всегда угадывая мысли Дона. — Я всё такой же, как и был. Развалюха, но ещё стою.       — Сегодня ночью, — начал Дон, — когда ляжем спать, думаю, я буду скакать на тебе на этом паршивом матрасе. Ну, насколько выдержит моя спина, конечно.       С этими словами он снова повернулся к воде и зашагал вперёд. А если при этом чуть сильнее вилял бёдрами, то что ж. Это зрелище предназначалось Родни, и только Родни. И если приглушённый стон, который раздался позади, что-то значил, то цель была достигнута. Он всё ещё не растерял сноровки в соблазнении, даже спустя столько лет.       Вода оказалась холодной, безжалостно ледяной. Она причиняла боль, едва ли поддающуюся описанию. Хорошую боль, за которой медленно подступало онемение и притупление мыслей. Голова у Дона прояснилась, когда где-то за спиной Родни вскрикнул. Дон обернулся, стоя в воде по колено, и пока не отваживался заходить до Запретной Зоны. Родни подпрыгивал с ноги на ногу, а вода окатывала его причиндалы брызгами. Люди, стоявшие дальше в озере, радостно вопили и подбадривали их. Дон услышал визг Эми:       — Вот они, мои квир-старики! Обожаю этих мужиков!       — Ненавижу всё это, — заявил Родни, шагая к Дону сквозь воду. — Просто ужас как ненавижу. — Но, дойдя до Дона, он не остановился. Вместо этого он продолжал двигаться вперёд. Вода поднялась ему до бёдер, потом ещё выше, и он заорал, когда она коснулась паха, но всё равно продолжил идти дальше. Вода поднялась до его пояса, потом до живота и до груди. Перед тем как нырнуть, он обернулся к Дону и крикнул:       — Я тоже тебя знаю. Знаю всё, что только можно знать. Давай, копуша. После этого у нас свидание. Я так тебя оттрахаю, что глаза в кучку съедутся.       А потом он шумно вдохнул и скрылся под водой.       Дон не стал ждать. Двигаясь так быстро, как только мог, и стараясь не обращать внимания на дикий холод вокруг члена и яичек, он неловко бросился в воду неподалёку от того места, где Родни исчез секунд пять или десять назад.       Шок оказался чудовищным, всепоглощающим. Мысли испарились, разум превратился в сплошной белый шум. Время потеряло значение. Он слегка вздрогнул, когда что-то коснулось его лица. Потом расслабился, ощутив пальцы, ладони. Дон распахнул глаза. Было больно, холод кусал, и держать веки открытыми удавалось лишь секунду или две. Но то, что он увидел в эти короткие мгновения — Родни прямо перед собой, моргающего так же часто, пузырьки воздуха, выскальзывающие из его носа и уплывающие вверх, настолько прозрачную воду, что казалось, будто они в ней парили, — он прочувствовал до самых старых костей. Красота в мире, который трещит по швам. А потом Родни поцеловал его прямо под водой. Ледяные губы коснулись ледяных губ. Воздух Родни смешался с воздухом Дона.       Он ощутил улыбку Родни сквозь поцелуй.       Они одновременно оттолкнулись от каменистого дна и рванули вверх, всё выше и выше, пока не вырвались на поверхность, выкрикивая что-то в ночное небо, звёздам, луне, всей вселенной.

***

      И, как обещал, той ночью Дон любил Родни медленно и бережно. Начал с массажа и разогревал мышцы мужа, втирая в них лосьон. Кассетный магнитофон в автодоме крутил единственную плёнку, что у них имелась: «Слухи» группы Fleetwood Mac. Свечей не было, но они и не требовались. Необычное сияние неба и луна давали достаточно света.       Родни довольно стонал, когда Дон массировал ему ступни, щиколотки, икры. А к тому моменту, как он добрался до бёдер, Родни уже был более чем готов принять вызов. Их близость была нежной. Минули те времена, когда всё происходило быстро и жёстко. В туалетах на вечеринках. В парке, если хватало дерзости. Тогда всё происходило неистово, словно они были зависимы друг от друга и гнались за новой дозой. Но со временем, как и всё в жизни, их интим изменился и стал спокойнее, зато намного чувственнее. Не обошлось без боли, пусть и мимолётной. Дон вздохнул, а Родни сжал его бёдра, вдавив пальцы в кожу.       Этот тихий момент длился и длился. Никто из них не хотел, чтобы он заканчивался. Они целовались, бормоча что-то друг другу в губы. Дону казалось, что они даже ненадолго задремали, но потом Родни начал двигать бёдрами, и Дон застонал ему в плечо.       Оргазм не стал для них оглушительным взрывом. Не был фейерверком. Скорее, в нём было что-то почти возвышенное.       Они уснули в объятиях друг друга.

***

      Эми и Бекка постучали ни свет ни заря. Обе раскрасневшиеся, с широко распахнутыми глазами.       — Что случилось? — спросил Дон, подбородок Родни лежал у него на плече.       Эми взволнованно сообщила:       — Марс исчез. Следующей будет луна, а потом всего хорошего, и спасибо за рыбу.