Мы пылали так ярко

      Оставалось ещё около ста километров. Небо пылало, будто объятое огнём. Было два часа утра, и вокруг стоял странный свет: почти как при полной луне, только куда ярче. Тени плясали на дороге, по обе её стороны возвышались чёрные силуэты деревьев, а камешки и шишки парили в воздухе в нескольких сантиметрах от земли.       Ехали они медленно. Не только потому, что было слишком рано (или уже слишком поздно?), но и потому, что бесконечно петляющая дорога всё выше уходила в горы. Где-то тянулось ограждение. А местами за краем асфальта не было ничего, кроме обрыва, падение в который наверняка сулил бы им смерть, если бы «Ниссан» сорвался вниз.       Родни вцепился в руль, подавшись вперёд и щурясь в темноту дороги. Дон снова взял на себя роль штурмана и насколько мог направлял его по скриншотам, которые успел сделать ранее. Пока всё шло хорошо.       Шаровые молнии гнались за ними сквозь деревья, подпрыгивая на ходу и оставляя на коре и траве чёрные подпалины. Были и другие огни, которым Дон не мог найти объяснения. Короткие вспышки света вырывались из-под земли у самой линии леса и тут же исчезали. Дон гадал, не сама ли Земля таким образом кричит от боли.       Он произнёс:       — Мы доберёмся.       Родни ничего не ответил.       Дон продолжал убеждать:       — Времени у нас достаточно. Мы на правильной дороге. Осталось всего пара часов.       Пальцы Родни сильнее сжали руль.       Дон продолжал:       — Надеюсь, со смотровой башней не…       — Я любил его, — вдруг вымолвил Родни. — Всем сердцем и душой. Сильнее, чем когда-либо любил что бы то ни было. Но под конец, кажется, я его ненавидел тоже.       Дон замер. Молчал, ожидая.       Долго ждать не пришлось.       — Я ненавидел его, — повторил Родни, застыв в своём кресле. — За то, что он сделал. Я не хотел, но ненавидел. Это чувство возникло внезапно. Будто внутри щёлкнул выключатель. Сначала была только печаль, а потом словно мои внутренности заменили раскалённой сталью. Казалось, я горел изнутри. Я чувствовал пламя в желудке. В сердце. В лёгких. Мне едва хватало воздуха. Я ненавидел его, Дон. За то, что он даже не пытался. За то, что не слушал нас, хотя ему самому было так тяжело. Неужели он не видел, что мы хотели для него только лучшего? Неужели он не видел, что мы отдали ему каждую частичку себя? — Он ударил ладонью по рулю. — И ради чего? К чему нас это привело? Что я за человек, если вообще способен думать так?       Дон отвёл взгляд, его кадык нервно дёрнулся вверх-вниз. Он вспоминал людей, которых они встретили во время своего путешествия на запад: красоту и уродство человеческой души. На каждую Бекку, Эми и Джерри приходилась своя Амелия. Или семья, скрывающая свои чувства за улыбчивой маской. Он сказал:       — Ты человек. До боли удивительный человек. Я не могу и не стану винить тебя за такие чувства. — Он потёр вспотевшие ладони о бёдра. — Особенно потому, что сам чувствовал то же самое.       На лице Родни проступило облегчение. Он поделился:       — Я… я не хотел. Пытался остановить себя как мог. Но это чувство росло и росло, пока я совсем не потерял контроль. Наверное, ненависть зрела во мне давно. Гнила внутри долгие годы. А потом прорвалась, и весь её яд хлынул в меня. Я не мог её остановить. Не мог ничего, кроме как позволить ей захлестнуть меня. И я помню, как думал: «Нет, нет, всё должно быть не так. Это несправедливо. Почему другие могут быть счастливы, а я нет? Почему у других нормальная жизнь, а у меня — нет? Почему это случилось именно со мной?» Эгоистично. Так чертовски эгоистично. Я не думал о нём. Не думал о тебе. Я думал только о себе. О том, как мне больно. Как мне грустно. Как я зол.       — Раньше ты никогда такого не говорил.       — А как я мог? — спросил Родни. — Как я мог, глядя тебе в глаза, признаться, что, несмотря на всю мою любовь и ненависть к нему, себя я ненавидел ещё сильнее? Я не смог бы смотреть на твою боль, особенно понимая, что её причинил я сам.       — Значит, ты решил защитить меня от самого себя.       — Полагаю, да. Наверное, я…       — Будто у тебя было на это право.       Челюсть Родни напряглась.       Но Дону было всё равно.       — Будто у тебя, мать твою, было такое право, — резко бросил он, чувствуя, как в груди вскипает гнев. — Будто я не испытывал того же самого. Будто я не смог бы справиться со всем, что бы ты на меня ни обрушил. Ты не был один, Родни. Ни тогда, ни сейчас. Я люблю тебя. Видит бог, люблю. Но иногда, ох, иногда ты ведёшь себя так, словно только ты один умеешь справляться с болью. Словно, если ты вберёшь её всю в себя, то никому больше не придётся страдать. Но знаешь что? Нам всё равно приходится страдать. Мне приходилось. Он просачивался из тебя, этот твой яд. Я чувствовал его запах. Чувствовал вкус — горький и холодный. Как ты думаешь, что я тогда ощущал? Но ты обо мне не думал. Ты сам это сказал.       — Дело было не в тебе.       Неправильные слова.       — Чушь собачья. Дело было в нас обоих. Не только в тебе. И не только во мне. В нас двоих. Мы всё ещё были здесь. Мы были живы и всё ещё живы до сих пор.       — Пока что, — пробормотал Родни, когда они свернули за очередной поворот. Перед ними тянулась пустая дорога. Ни одной машины — только свет фар на чёрном асфальте. Над головой — расколотая луна на небе, похожем на калейдоскоп.       — Только не начинай, — огрызнулся Дон. — Кем ты себя, чёрт возьми, вообще возомнил?       — Я твой муж.       — Тогда, может, пора начать вести себя как мой партнёр.       Поражённый, Родни выдохнул:       — Ты думаешь, я не пытался?       — Я думаю, ты заблудился. Если честно, мы оба заблудились. Я днями и неделями бродил по дому, уверенный, что вот-вот он ворвётся в дверь. Может, семилетним мальчиком. Может, уже взрослым. Но он вернётся домой, и мы ему поможем. — Слеза скатилась по его щеке. — И он захочет нашей помощи. В отличие от всех предыдущих раз, он её захочет. Но этого не случилось. И тогда, как и ты, я заблудился. Без карты, без проводника. Мы застряли посреди джунглей и не знали, где выход. Чёрт, может, выхода вообще и не существовало. Может, мы до сих пор там, а всё, что происходит сейчас — лишь иллюзия.       — Ты настоящий, — яростно заявил Родни. — И я тоже. Каким-то образом мы всё ещё здесь.       Некоторое время они молчали. Дон затерялся в воспоминаниях, и Родни, несомненно, тоже. В горле у Дона комом стояли слова, которые он должен был произнести, но у него никак не получалось. Он сглотнул раз, другой. А потом тихо выдал:       — Я скучаю по нему.       Родни шмыгнул носом.       — Я тоже. Каждый день.       — Как думаешь, где он сейчас?       — Не знаю, — ответил Родни. — Нигде. Везде. Может, сидит сейчас в машине рядом с нами. Может, всё это время был с нами. В Мэне. В путешествии. Видел всё, что видели мы. Людей. Места.       — Ему бы понравилось, — протянул Дон, глядя в окно. — Всё. Даже страшные моменты.       — Особенно страшные.       Дон усмехнулся. А потом его смех становился всё громче и громче. Вскоре к нему присоединился Родни, и под умирающим небом они смеялись, пока не начали задыхаться от хохота.

***

      Станция рейнджеров выглядела точно так же, как они её запомнили: маленькое приземистое здание шоколадно-коричневого цвета. Похожий коричневый указатель с жёлтыми буквами сообщил им, что они добрались до начала тропы Коппер-Ридж. Свет внутри станции не горел. На парковке не было ни одной машины, кроме брошенного снегоочистителя, из заднего контейнера которого сыпалась соль.       Родни загнал пикап на стоянку и остановился параллельно станции. Начинался рассвет, небо наливалось яростным оранжево-красным светом. Тени деревьев вытягивались длинными полосами.       Они не спешили выходить. Потому что вокруг них всё парило в воздухе. Шишки. Камни. Комья земли. Листья. Над ветвями, тянущимися к небу, кружила стая птиц. Некоторые из них будто летели вверх ногами.       Первым двинулся Дон, он открыл дверь и вышел наружу. Его ногам понадобилась лишняя секунда или две, чтобы коснуться земли. Ощущение лёгкости, почти невесомости, было сильнее, чем у домика Джерри. Дон задумался — хоть и всего на мгновение, — что будет, если он подпрыгнет? Поднимется ли в небо? Полетит ли всё выше, пока не увидит изгиб Земли? И такая перспектива пугала его куда меньше, чем должна была.       Дон услышал звук открывающейся водительской двери и удивлённое кряхтение Родни, когда тот выбрался из машины. Дон посмотрел через капот на мужа. Родни уставился себе под ноги, нахмурив лоб.       — Знаю, — произнёс Дон.       Родни поднял голову.       — Так не должно быть. Я не должен чувствовать себя хорошо. — Он поднял руки над головой. Даже стоя по другую сторону пикапа, Дон услышал, как спина Родни хрустнула, издав резкое щёлк-щёлк-щёлк. Его лицо стало каким-то более гладким, чем было накануне, будто морщины у глаз, рта и на лбу постепенно разглаживались. Было бы преувеличением сказать, что Родни вдруг помолодел на несколько десятков лет, хотя и не таким уж большим преувеличением. Может, не на несколько десятков, но лет на десять? Вполне. Такое можно было допустить.       И это ещё не говоря о самом Доне. Он всё ещё ощущал своё тело. Руки, ноги. Грудь и бёдра, голову на плечах. Но сокрушительная тяжесть самой жизни понемногу сходила с его плеч, будто висевший на шее камень устал ждать, пока тот окончательно утонет в собственном горе. Ему не стало лучше, не совсем. Но даже при всех этих странностях парящая у дороги сосновая шишка, которая вращалась в воздухе, вызывала у него изумление.       Обогнув переднюю часть пикапа, Родни подошёл к нему с рюкзаками в руках.       — Он у тебя в сумке. В безопасности.       Дон кивнул и забрал у него рюкзак — бережно, осторожно, словно держал самую драгоценную вещь в мире. Что, конечно, было правдой. Он водрузил рюкзак на плечи. Они добрались сюда. Они сдержали обещание.       — Я узнаю это место, — сказал Дон. — Не думал, что так хорошо его запомнил. Тут был тот… парень? Рейнджер. Помнишь? С бровями.       Родни фыркнул:       — Да, помню. Я тогда думал, что он никогда не заткнётся.       — Он любил поболтать, да?       — Обо всём на свете.       — И ещё тот анекдот рассказывал. Как там было?       Родни начал:       — Прекрасный день в лесу. Рейнджер предупреждает туристов о медведях. Говорит, бурые медведи обычно безобидны. Они избегают людей, поэтому туристам советуют привязывать к рюкзакам маленькие колокольчики. Их шум отпугивает медведей и даёт им время уйти. Но вот гризли, говорит он, чрезвычайно опасны. И если увидите помёт гризли, немедленно уходите.       Дон включился в шутку:       — А как мы узнаем, что это помёт гризли?       Родни посмотрел на него с совершенно невозмутимым видом.       — Легко. Он набит маленькими колокольчиками.       На миг повисла тишина.       А потом уголки губ Родни дрогнули, и в глазах заплясало веселье, собирая морщинки в уголках — это было то самое выражение, которое появлялось у него на лице, когда он изо всех сил старался не рассмеяться. Дон же сдерживаться не собирался. Шутка была ужасной, даже спустя столько лет, но это не мешало ей быть смешной. Дон захохотал. Родни тоже. Они прижались друг к другу, и их смех постепенно перешёл в слёзы. Дон не знал, кто из них всхлипнул первым. Да это было и неважно. Их обоих накрыло почти одновременно, и они заплакали. И они плакали, пока в груди не запылали лёгкие, а лица не онемели и не стали будто пластиковыми. Они плакали, пока не увидели, как слёзы отрываются от их щёк, всплывают в воздух и кружатся вокруг, мерцая словно крошечные звёзды. А затем они снова засмеялись.       Когда они успокоились, Родни поцеловал Дона в висок и произнёс:       — Пойдём. Мы почти пришли.

***

      Тропа должна была оказаться куда тяжелее. Всё-таки они были двумя стариками, которые пытались быстро подняться в гору. Но чем выше они забирались, тем удивительнее было отсутствие рези в боку. Дышали они тяжело, но терпимо. На лбах выступали капли пота (иногда они тоже отрывались и уплывали прочь, как их слёзы), однако они не сбавляли тем, не оступались. Время от времени им приходилось отталкивать парящие в воздухе камни. На середине подъёма перед ними закружился валун размером с собаку, перегородив тропу. Дон и Родни вместе оттолкнули его в сторону. Камень легко перевалился через край тропы, но не упал. Он завис в воздухе, медленно вращаясь.       Время от времени между деревьями мелькал силуэт смотровой башни, её верхушка торчала над качающимися ветвями высоких пихт. Башня всё ещё стояла. Дон не знал, что бы делал, если бы её там не оказалось. Они не были здесь больше тридцати лет. За это время могло измениться практически всё.       До башни оставалось ещё около четырёхсот метров, когда свет вдруг изменился. На миг стало светло почти как днём, а затем всё утонуло во мраке. Оба замерли. Тишину нарушал лишь маленький водопад, который стекал со скалы с журчанием.       — Что случилось? — спросил Дон, чувствуя, как сердце подступает к горлу. — Это…       — Луна, — вымолвил Родни, глядя в небо.       Дон поднял голову и ахнул, чувствуя дрожь в руках. Луна раскололась, распавшись на гигантские куски, окружённые громадным облаком пыли. Зрелище казалось нереальным.       — У нас почти не осталось времени, — прошептал Дон.       И тут земля задрожала у них под ногами. Дон оглянулся туда, откуда они пришли. Мелькнула вспышка света, и над деревьями появились две сияющие сферы, потрескивающие электричеством.       — Бежим, — воскликнул Родни.       И они побежали.

***

      Они бежали так быстро, как только могли. Обычно мужчинам за семьдесят не под силу долгий бег по извилистым горным тропам, но чем выше они поднимались, тем быстрее двигались и тем легче становился путь. Дон не верил по-настоящему, что время обратилось вспять и годы слезают с них, как обгоревшая кожа. Но ощущалось именно так. Казалось, будто они открыли секрет вечной молодости: крах гравитации в конце света.       За очередным поворотом земля под ногами дрогнула, и склон раскололся. Между ними змеёй поползла длинная рваная трещина, а край тропы дико качнулся. Дон вскрикнул и рухнул на одно колено, содрав кожу до мяса. Боль вспыхнула ослепительно ярко, но почти сразу притупилась. Родни поднял его и потащил за собой, пока трещина продолжала тянуться всё дальше, и дальше, и дальше.       — Чёрная дыра приближается, — тяжело выдохнул Дон. — Мы не успеем.       — Успеем, — прорычал Родни. — Не останавливайся.       И они не остановились, Родни так крепко держал Дона за запястье, что наверняка оставил синяки. Они мчались вверх по тропе, всё выше и выше, пока не поднялись на вершину холма. Под ними до самого горизонта раскинулся необъятный лес. Деревья тянулись к небесам, вскинув ветви вверх, словно руки.       И там, у самого края обрыва, на деревянных сваях стояла смотровая башня. —       Она совсем не изменилась, — изумлённо сказал Дон. — Всё выглядит точно так же. — Он обернулся. — Я помню. Помню его. Он кричал. Он…

***

      Он кричал от счастья прямо в летнее небо. Никогда прежде он не видел ничего похожего на эту смотровую башню. Стоящая на высоких деревянных сваях, она возвышалась над ними.       Посетить её была идеей Родни. Он где-то услышал о башнях, которые можно арендовать на ночь или две. Почти как палаточный отдых, только под крышей и в настоящих стенах. Места там будет немного, говорил он. На троих тесновато, но они уместятся.       Те месяцы выдались хорошими. Без ссор. Без вспышек ярости. Без насилия. Дону тогда казалось, что всё начинало налаживаться. Что их любви может хватить. Что они смогут его исправить. И разве он не ненавидел себя за такие мысли? Ещё как. Ведь слово «исправить» означало, что в нём есть что-то сломанное, а в это он верить отказывался. Их сын не был сломанным. Ему просто требовалось время. Терпение. Любовь. С ними возможно всё.       — Вы её видите? — закричал Джереми, тыча пальцем в сторону башни. — Вы видите её?       Родни широко ему улыбнулся:       — Я вижу. И знаешь что? Следующие три дня она полностью наша.       — Три дня, — повторил Джереми. — Значит, мы будем ночевать здесь сегодня и завтра?       — Да, будем, — ответил Дон. — И смотри, видишь маленькую постройку рядом?       Джереми закивал, нетерпеливо подпрыгивая на месте.       — Что это?       Дон провёл рукой по его волосам.       — Туалет. Уличный. Провести сюда трубы было бы сложно, поэтому пользоваться будем им. Давным-давно, когда в домах ещё не было ванных комнат, такие стояли снаружи.       Джереми поднял на него огромные карие глаза.       — То есть я смогу какать на улице?       Дон тяжело вздохнул:       — Конечно, именно это ты и вынес из моего рассказа.       — Да, — подтвердил Родни. — Сможешь какать на улице.       Джереми вскинул кулаки над головой:       — Да! Да! Пошлите!       И с этими словами сорвался с места, побежав к башне, а Дон с Родни двинулись следом. Родни нёс их общую дорожную сумку, а Дон — мини-холодильник и рюкзак, наполненные едой, которой им должно было хватить на следующие несколько дней. Поднимать всё это к башне было той ещё морокой, но оно того стоило. Дон никогда ещё прежде не видел Джереми таким спокойным.       — Мне хорошо, — поделился он с Родни, пока Джереми карабкался по лестнице башни. — Я счастлив.       Родни слегка толкнул его плечо своим.       — Видишь? Я же говорил. Нужно было просто немного времени.       — Да, — ответил Дон. — Только и всего.       Но всё было не так, и очень скоро они это поняли бы, но в тот момент слова казались правдой. Дон чувствовал лёгкое волнение, поднимаясь за Родни по лестнице, деревянные ступени поскрипывали под их ногами. Было жарко, но терпимо. Ни влажности, ни облаков. Только бесконечное небо настолько синее, что оно казалось ненастоящим. И там, в небе, едва различимый силуэт луны, словно призрак среди бела дня.       Внутри башни стояли две двухъярусные кровати с односпальными матрасами. Окна выходили во все стороны. Имелась маленькая печка, маленький камин. Стены были увешаны картами и табличками с выгравированными надписями о земле, людях и работе смотровой башни. В центре примостился стол с большим компасом и ещё большей картой местности.       Джереми уже забрался на верхнюю койку, объявив её своей. А спустя минуту снова спрыгнул вниз и принялся носиться по башне, трогая всё, до чего мог дотянуться.       Это была хорошая поездка — такая, что заканчивается раньше, чем хотелось бы. Долгие прогулки по тропам, дурацкие фотографии, бутерброды с болонской колбасой и дешёвой жёлтой горчицей. Разводить костры запрещалось везде, кроме старой печки, но это не мешало им рассказывать страшные истории и жарить маршмеллоу. И они делали всё это. И даже больше.       В первую ночь, когда Джереми уже спал, похрапывая и свесив руку с койки, Дон и Родни сидели у одного из окон и смотрели, как над лесом зажигаются звёзды.       Дон произнёс:       — Мы справимся, правда?       Родни повернулся к нему с ленивой улыбкой.       — Думаю, да.       — Я никогда не видел его таким.       — Он начинает нам доверять. Спорю, скоро мы впервые услышим от него слово «папа».       — Думаешь? — спросил Дон, и его сердце болезненно сжалось. — Боже, какой бы это был замечательный момент!       — Думаю, да. Вот увидишь. Теперь всё станет лучше.       Он ошибался. Тогда они ещё не могли этого знать, но Родни ошибался.       Лучше не стало. Оглядываясь назад, странно было вообще верить, что станет. Но, возможно, в этом и заключается человеческая природа: надеяться даже тогда, когда надежды нет.       Он ворвался в их жизнь, как ураган — внезапно, стремительно. Пока стольких людей из их сообщества в восьмидесятые и девяностые оставляли умирать от так называемого «гей-рака», Дон и Родни стали частью другого движения — тихого, почти нереального. Оно разворачивалось за кулисами, вне света софитов, в тени.       Они, как и многие другие однополые пары, хотели ребёнка. Суррогатное материнство в восьмидесятых и девяностых всё ещё оставалось новой и почти недоступной сферой, было невероятно дорогим, да ещё сопровождалось риском, что мать откажется отдавать ребёнка, и это было её законным правом. Но даже если бы они нашли женщину, готовую выносить малыша, то каким был бы шанс, что новорождённого позволят забрать домой гей-паре? Почти нулевым.       Как и многие другие потенциальные родители, Родни и Дон не сдавались, даже когда снова и снова слышали «нет», хотя каждый отказ был тяжёлым и болезненно личным. Но чего они не могли знать до того телефонного звонка, который раздался летом 1990 года, так это того, что социальные службы сами нуждались в таких, как они. Соцработники хотели найти дома для как можно большего числа детей, находящихся под их опекой. Но всё же оставались и другие дети. Нежеланные дети. Дети с физическими или ментальными особенностями. Дети из системы, из приёмных семей и групповых домов. Дети, отличавшиеся от остальных. Дети, которых общество не считало нормальными. Дети с синдромом Дауна, с ДЦП, с тяжёлыми травмами прошлого. Дети, рождённые среди наркотиков и насилия. Дети, которым никогда не позволяли просто быть детьми.       Большинство семей отказывались от них. Люди не хотели ребёнка, которого считали сломанным, больным или травмированным. Им нужна была хорошенькая девочка или красивый мальчик, будто специально созданные под их семью. Младенцы пользовались особой популярностью, потому что люди могли притворяться, что ребёнок действительно родился от них.       Так что же происходило с остальными? Что становилось с сиротами в инвалидных колясках? С детьми, страдающими эпилепсией или аутизмом? С детьми, которым причинили боль и которые сами потом отвечали вспышками ярости, вели себя агрессивно и жестоко? С детьми злыми, жестокими, вспыльчивыми? Кто соглашался забрать их?       Тем летом 1990 года зазвонил телефон. На другом конце провода была их подруга, работавшая на штат. Она сообщила, что хочет познакомить их с одним ребёнком. Сказала, что надеется на то, что его история тронет их так же сильно, как тронула её. Она знала, что Дон и Родни рассматривали возможность усыновления. Им казалось, реальных шансов у них нет. Всё-таки они не были гетеросексуальной парой. Гомосексуальность исключили из списка психических расстройств только в 1973 году. А в сочетании с эпидемией СПИДа у однополых пар не было почти никакой надежды.       Она произнесла:       — Есть один мальчик, с которым я хочу вас познакомить.       Через две недели они поехали в Бангор. Поднялись на третий этаж неприметного офисного здания. Их встретила подруга-соцработник. Она выглядела взволнованной, но нервничающей.       — Вы полюбите его, — заверила она. — С ним непросто, но мне кажется, именно вы сможете стать для него тем, что нужно.       Она показывала фотографии, рассказывала истории.       Джереми. Семь лет. Мальчик, маленький мальчик с каштановыми волосами и карими глазами. Острые коленки. Худые руки и ноги. И шрамы. Так много шрамов. На спине, груди, плечах. Шрамы, оставленные другими людьми. Шрамы от насилия.       А ещё длинный список диагнозов. Посттравматическое стрессовое расстройство. Расстройство привязанности. Признаки аутизма, хотя они могло быть и симптомами оппозиционно-вызывающего расстройства. Антисоциальное поведение. По сути, сказала она, всё сводилось к одному: мальчик прошёл через ад. Он выжил, но не остался невредимым. Быстро впадал в ярость. Не переносил авторитетов. Легко раздражался. Копил обиды. Спорил. Бунтовал. Был мстительным — качество, которое, как считал Дон, ни одному ребёнку не должно быть знакомо. Проявлял жестокость словами и поступками, даже если и не преднамеренно.       — Короче говоря, — заключила она с едва заметной печалью, — он очень злой ребёнок. Ему понадобится много поддержки. Не буду вам лгать: легко не будет никому из вас. И если всё зайдёт дальше, вы, возможно, ещё пожалеете, что вообще пришли на эту встречу.       Растерянный, Дон спросил:       — Почему звучит так, будто ты пытаешься нас отговорить?       Она покачала головой:       — Нет. Клянусь, нет. Просто вы должны быть готовы. Ребёнок меняет всё в доме. А ребёнок с такими проблемами, как у Джереми, меняет всё в десятки раз сильнее. Возможно, Джереми никогда не сможет жить так называемой нормальной жизнью. Некоторые дети перерастают ОВР, но не все. А с учётом его прошлого оно может привести и к более серьёзным последствиям.       — Например? — уточнил Родни.       — Шизофрения, — прямо ответила она. — Исследований пока недостаточно, но, насколько я смогла выяснить, с возрастом у Джереми может развиться шизофрения. Есть симптомы, за которыми нужно внимательно следить. Некоторые из них вы можете принять за проявления его ОВР или возможного аутизма, но вам необходимо различать их и не упускать из виду.       — Он раньше жил в приёмных семьях? — поинтересовался Дон, чувствуя, как мысли лихорадочно несутся одна за другой.       Она покачала головой.       — Не в течение долгого времени. В пять лет он стал подопечным государства. Мать издевалась над ним. Потом умерла от передозировки. Отец тоже был жестоким, сейчас отматывает срок в тридцать лет за вооружённое ограбление. С момента его задержания Джереми и находится под опекой государства. — Она тяжело вздохнула. — Ему… было трудно в приёмных семьях. Многие приёмные родители — самые добрые и отзывчивые люди, каких только можно встретить. Но есть и другие. Те, кто берёт детей ради ежемесячных выплат от государства. Или те, у кого уже слишком много детей, и на каждого просто не хватает внимания. — Она замялась. Потом продолжила: — Он бил людей. Приёмных родителей. Других детей в доме. Пробивал кулаками стены, выбивал двери ногами. Пару раз даже пытался ударить меня.       — И ты думаешь, после всего, что ты рассказала, нам захочется взять его к себе? — задал вопрос Родни.       — Нет, — сказал она. — Не думаю. Большинство людей после такого испугались бы до смерти. И если вам страшно — это нормально. Но всё, о чём мы говорили, всё, что я перечислила, — лишь часть общей картины. Большая часть? Да. Но я знаю его. Очень хорошо знаю. Он любознательный. Умный, даже если по его школьным оценкам этого не скажешь. Иногда он бывает смешным, особенно когда чувствует себя в безопасности. Любит читать, хотя некоторые слова даются ему тяжело. Любит мороженое, особенно шоколадное. Кошек. Чернику. Лазать по деревьям. Представлять, будто палки — это мечи. Он ребёнок, ребята. Ребёнок, которому пришлось пережить больше, чем многие видят за всю жизнь. Ребёнок, которому почти не дали побыть ребёнком. — Она посмотрела на них обоих. — Ему нужно место, где он будет чувствовать себя в безопасности. Место, которое он не будет воспринимать, как что-то временное. Мне кажется, если у него появится такое место, он расцветёт. Но, повторю, потребуется время, терпение и куда больше сил, чем вы сейчас можете себе представить. Я знаю, что вы не принимаете это решение легкомысленно, но лучше заранее понимать, на что вы идёте. Я не хочу дарить вам ложные надежды.       Потом она оставила их одних, сказав, что даст им немного времени перед встречей с Джереми. Она не сообщила ему, что они приедут на случай если они передумают после разговора с ней.       Но они не передумали.       Их разговор длился минуты три, не больше. Дон сказал, что тяжело будет не только Джереми, но и им самим. Готовы ли они к такому? Они давно хотели ребёнка, и эта встреча была самым большим прогрессом, которого они добились.       Родни ответил, что не знает. Но не узнает, пока не попробует. Разве они могут теперь просто уйти? Встать, выйти из здания, уехать домой и сделать вид, будто ничего не произошло?       — Мы ему ничего не должны, — вставил Дон, пытаясь занять противоположную позицию, чтобы всё как следует обдумать.       — Пока ещё нет, — произнёс Родни. И на этом всё было решено.       Когда их подруга вернулась, она всё поняла по их лицам ещё с порога. Улыбнулась им:       — Хотите с ним познакомиться?       Она отвела их в маленькую комнату. Внутри был контейнер, доверху набитый игрушками, некоторые из них выглядели почти новыми, другие — порядком потрёпанными. Яркие пластиковые кубики, маленькие машинки, мягкие зверушки, старенький Speak&Spell — оранжево-жёлтый, с синими кнопками и чёрным экраном. Игрушка See ’n Say с изображениями сельских животных: «Корова говорит му-у-у».       И мальчик, конечно. Мальчик, сидевший на маленьком стуле. На нём были шорты и футболка с Микки-Маусом. Ворот был растянут и свисал почти как V-образный вырез. Позже Дон и Родни узнают, что Джереми тянул одежду, когда нервничал. В руках он держал книжку с картинками, которую Дон сразу узнал: «Там, где живут чудовища».       Мальчик поднял на них настороженный взгляд, словно вообще не умел улыбаться. Дон его за это не винил. Они были чужаками, и Джереми ещё не знал, окажутся ли они такими же людьми, каких он уже встречал в своей короткой жизни, — теми, от которых приходит боль.       — Это мои друзья, — сказала соцработница Джереми. — Я рассказала им о тебе, и они захотели познакомиться. Это Дон, а это Родни.       Мальчик снова опустил взгляд в книгу и начал перелистывать страницы.       Родни начал:       — Привет, Джереми.       Дон добавил:       — Очень приятно познакомиться, Джереми.       Мальчик молчал.       — Что читаешь? — полюбопытствовала соцработница.       — Книжку, — пробормотал Джереми. — Мне картинки нравятся.       — Одна из моих любимых, — заметил Дон.       Никакого волшебства в тот момент не случилось. Джереми не вскинул голову с улыбкой и не сказал, что ждал именно их. Во время той первой встречи он вообще говорил мало. А когда всё-таки отвечал, то короткими, рублеными фразами. Ни разу он не посмотрел им в глаза. Если они подходили слишком близко, он вздрагивал и отстранялся.       В ту ночь о сне не могло быть и речи. Они лежали в постели, но оба не спали. Только разговаривали и разговаривали. О том, чего хотят. О будущем. О том, почему вообще решили завести ребёнка. О том, какой станет их жизнь, если они возьмут Джереми к себе. Как всё изменится, и ничего уже нельзя будет обернуть вспять. К утру они были измучены, но твёрдо уверены в своём решении.       Через несколько дней они снова приехали повидаться к Джереми. На этот раз он выглядел удивлённым. Не стал более открытым, но и не игнорировал их. Похоже, «Там, где живут чудовища» была его любимой книгой. Читать он умел, сказал он им. Просто некоторые слова давались трудно. Сейчас показывать он не хотел. Может быть, когда-нибудь потом.       Первую ночь у них дома — «ночёвка», как называла это соцработница, — он перенёс настолько хорошо, насколько вообще можно было ожидать. Джереми несколько секунд рассматривал гостевую спальню — свежие простыни, зелёное кресло-мешок, несколько книг и игрушки в пластиковых корзинах, — потом бросил рюкзак и кинулся к окну, уставившись на огромное дерево за домом. Он вцепился в подоконник, быстро водя головой из стороны в сторону.       — Ну как тебе? — поинтересовался Дон, стоя вместе с Родни в дверях.       Джереми даже не обернулся. Он только бросил:       — Нормально. Можем поесть? Я голодный.       В ту первую ночь Джереми никак не хотел ложиться спать. Он хотел играть с игрушками. Когда Дон и Родни сказали, что игрушки никуда не денутся и будут ждать его утром, Джереми посмотрел на них с такой враждебностью, что Дон невольно отступил на шаг.       — Сделай мне одолжение, ладно? — ровным голосом попросил Родни. — Знаю, идея не самая весёлая, но если сейчас пойдём спать, утром будут вафли.       Это предложение заставило Джереми задуматься.       — Вафли? — переспросил он, и злость начала уходить с его лица. — С арахисовым маслом?       Арахисового масла у них дома не было.       — Да, — согласился Родни.       Джереми смотрел на игрушки, сжимая и разжимая пальцы.       — Думаю, на такое я согласен.       Так Дон и оказался в десять вечера за рулём, направляясь в магазин за банкой арахисового масла. Тогда он ещё не знал, что это станет частью их жизни на долгие годы. Постоянные попытки сделать Джереми счастливым. Постоянные попытки дать ему всё, чего он хотел, в разумных пределах. Всё в надежде, что однажды химические процессы в его мозге всё-таки сами собой придут в равновесие и мальчик вырастет, внесёт свой вклад в общество, станет хорошим человеком. Ведь так поступают родители — по крайней мере, они убеждали себя именно в этом.       На следующее утро Джереми съел четыре вафли, густо намазанные арахисовым маслом. И сказал, что они очень вкусные.       На оформление всех документов ушли месяцы. Месяцы ночёвок, месяцы страха перед телефонным звонком, который принесёт новость, что Джереми не хочет жить с ними или что ребёнка никогда не отдадут однополой паре. Месяцы надежды, месяцы тревоги, месяцы, в течение которых улыбка Джереми становилась всё шире каждый раз, когда они приезжали к нему. Однажды он прожил у них целую неделю, и к концу Родни с Доном были совершенно вымотаны. И всё же это было похоже на наркотик, на зависимость — желание, чтобы он был рядом, дома. Шлепки его босых ног по деревянному полу. Его бурное воображение, когда он разыгрывал великие сражения между Армией Зелёного Человека и Громокошками. То, как морщилось его лицо, когда он напряжённо думал.       Это чувство ещё не было любовью, но уже чем-то очень близким к ней. Каждый раз, глядя на Джереми, Дон ощущал тепло в груди. Через три месяца Джереми впервые обнял его за ногу, запрокинув голову и улыбаясь своей щербатой улыбкой. Родни был суровым, но добрым, и Дон не пропустил тот момент, когда Родни впервые взъерошил Джереми волосы. Они играли на улице в бейсбол, перебрасывая мяч друг другу. Джереми совершил невероятный захват, вытянув руку над головой и изогнув тело. Приземлившись, он закричал, что он поймал мяч, ты видел? Я думал, что промахнулся!       Родни усмехнулся и подошёл к нему, держа перчатку под мышкой.       — Видел, — сказал он, и в его голосе, долетевшем через открытое окно над раковиной, звучала гордость. Он запустил руку в волосы Джереми и как следует их потрепал. — Из тебя ещё выйдет отличный бейсболист.       Незадолго до окончательного оформления — Дон и Родни до сих пор боялись поверить, что всё происходит на самом деле, пока Джереми наконец не переедет к ним, — они снова встретились с ним и соцработницей. Нужно было обсудить одну важную вещь, и Родни отступать не собирался. Дон соглашался, но с тревогой. Он не знал, как отреагирует Джереми. Что тот уже понимал? В конце концов, Дон и Родни не скрывали, что спят в одной спальне.       — Джереми, — начала соцработница. — Мы хотели поговорить с тобой кое о чём.       Он сидел на полу, сталкивая игрушечные машинки с шаткими башнями из кубиков. На них он даже не посмотрел.       — Джереми, — строго произнёс Родни. — Мне нужно, чтобы ты послушал. Нам нужна твоя помощь. Кубики никуда не денутся.       Джереми напрягся. На мгновение Дону показалось, что он просто продолжит играть. Но, к удивлению, мальчик всё-таки повернулся к ним, прищурившись.       — Чего? — почти выплюнул он.       Соцработница чуть подалась вперёд.       — Дон и Родни хотят, чтобы ты жил с ними.       — Знаю, — буркнул Джереми.       — Тебе нравится их дом?       Он пожал плечами.       — У меня там своя комната.       Она кивнула.       — Знаю, я ведь её видела, помнишь? Замечательная комната, как раз для тебя.       Он снова пожал плечами. Пальцы нервно сжались. Челюсть напряглась и расслабилась.       — У них другой дом, — продолжила соцработница. — Не такой, как здесь. И не такой, как другие дома. Но ведь каждая семья отличается от остальных. У кого-то есть мама и папа. У кого-то только мама или только папа. У кого-то нет детей совсем, а у кого-то двое, трое или даже больше. То, что мы разные, — это хорошо, потому что так мы лучше видим, насколько каждый из нас уникален.       Джереми посмотрел на башни из кубиков с неожиданно печальным выражением лица.       — А при чём тут я? — спросил он.       — Ты знаешь, кто такие геи? — поинтересовалась соцработница.       Джереми нахмурился и покачал головой.       — Ты знаешь, что два человека могут полюбить друг друга и пожениться?       — Типа с кольцами и всяким таким?       Соцработница просияла:       — Именно. И обычно, когда говорят о свадьбе, люди представляют мужчину и женщину. Но что, если я скажу тебе, что это не обязательно должны быть мужчина и женщина? Что иногда мужчины влюбляются в мужчин, а женщины — в женщин.       Глаза Джереми широко раскрылись.       — Чего? — Он перевёл взгляд на Дона и Родни. — Вы женаты?       Дон тихо фыркнул от смеха:       — Во всех практических смыслах, да, мы женаты.       Джереми скорчил гримасу.       — Ты целуешь Родни? Зачем?       — Потому что мне хочется, — ответил Дон, а Родни тяжело застонал. — Он мне очень нравится.       — А-а, — протянул Джереми, и Дон уже достаточно хорошо его знал, чтобы понять, что мысли у мальчика сейчас несутся вихрем. Возможно, раньше тот никогда о всей этой теме не задумывался. Дон переживал, не усложнят ли они с ним отношения этим разговором, но правда была важна. Джереми за свою жизнь наслушался так много лжи, что Дон и Родни не могли заставить себя добавить ещё одну.       — Что ты обо всём этом думаешь? — спросила соцработница. — Есть вопросы?       — Моя мама говорила, что такие люди плохие, — выдал Джереми. — Говорила, они все педики.       Родни и Дон переглянулись. Если мальчик думал, что способен их шокировать, то ошибался. Они слышали это слово и от куда более взрослых, и от куда более страшных людей. Сейчас перед ними был всего лишь ребёнок, повторяющий услышанное. Не больше и не меньше.       Родни подался вперёд:       — Ты знаешь что такое плохие слова?       Джереми моргнул:       — Ага. Те, которые мне нельзя говорить, а то влетит.       — Верно. Иногда такие слова вырываются у людей, даже если они не хотят никого обидеть. Со всеми бывает. Поэтому я не злюсь на тебя, но тебе нужно понять, что некоторые слова, которые ты сейчас сказал, очень обидные. Они ранили мои чувства.       — Да кого это вообще волнует? — проворчал Джереми.       — Меня, — сказал Родни. — Слова важны. Ими можно ранить, как пистолетом или мечом. Понимаешь, Джереми? Слова могут ранить, даже если ты этого не хотел. А когда мы раним чьи-то чувства, как нужно поступить? Мы ведь уже говорили об этом, помнишь?       Джереми нахмурился, глядя в пол.       — Нет, — буркнул он.       Родни покачал головой.       — Мы хотим, чтобы ты жил с нами, малыш. Хотим, чтобы ты жил в нашем доме и стал частью нашей семьи. Но если это действительно произойдёт, ты должен понимать, что наша семья отличается от многих других. Быть другим — не плохо, это просто… по-другому. Некоторым отличия не нравятся, но им бы стоило просто научиться не лезть не в своё дело.       — То слово, которые ты тогда сказал, — добавил Дон. — Люди нас и раньше так называли. Злые люди, задиры. Но я знаю, что ты не из таких. Ты лучше. Я вижу это каждый раз, когда мы вместе.       Джереми не ответил им и снова вернулся к своим машинкам.       Два дня. Они не приходили к нему два дня, думая так напряжённо, как, наверное, никогда в жизни не думали. Взвешивали всё, что только могли. Прошлое Джереми. Его настоящее. Его будущее. Их будущее. Что, если он так и продолжит жить, как жил до сих пор? Что, если никогда не изменится? Или всё-таки можно запустить процесс освобождения от старой программы мышления, но на это просто нужно больше время? Он ведь ещё ребёнок. Он всё ещё может переучиться. У него всё ещё может быть шанс.       Они не планировали возвращаться раньше чем через три дня, но затем позвонила соцработница и сказала, что у Джереми началась истерика. Он звал их. Кричал. Швырял вещи. Ломал свою кровать, игрушки. На руке у женщины уже наливался синяк в том месте, куда он её ударил.       Когда они приехали, он накинулся на них, требуя объяснить, почему они его бросили, и обвиняя, что они такие же, как все остальные: сначала дают обещания, а потом их нарушают. Он говорил, что ему жаль, слёзы лились по его лицу. Он не хотел произносить те слова, честно. Он вцепился пальцами в волосы и завизжал, уставившись в землю, лицо пошло пятнами, жилы на шее вздулись.       Почти три часа ушло на то, чтобы он успокоился и снова смог нормально дышать. Когда худшее осталось позади, измученный Джереми лежал, прислонившись к Родни, уткнувшись головой ему в плечо.       — Я хочу поехать с вами, — пробормотал он. — Пожалуйста, заберите меня с собой.       Дон тогда задался вопросом, найдётся ли кто-нибудь достаточно сильный, чтобы устоять перед таким натиском?       — Пожалуйста, — умолял он. — Пожалуйста, заберите меня с собой.       Они забрали.       И происходящее походило на волшебство — одновременно светлое и тёмное. Иногда у них случались месяцы и месяцы покоя. Месяцы красоты. Месяцы, когда они влюблялись в ребёнка, который, возможно впервые в жизни, начинал понимать, что жизнь может быть хорошей, тёплой, доброй и радостной. Месяцы рыбалок, кинотеатров и бургерных с официантками на роликовых коньках. Месяцы, когда они красили комнату Джереми, вместе сидели за кухонным столом и смеялись до слёз. Месяцы, когда Джереми читал им вслух и почти с каждым днём всё лучше обращался со словами.       Но эти месяцы — эти прекрасные мгновения — не длились вечно. И уж точно не были их нормой.       В школе Джереми определили в специализированные классы. По Закону об образовании детей с ограниченными возможностями ему составили индивидуальную образовательную программу, рассчитанную на детей с особенностями развития. Она была строгой, но иначе было нельзя. Домашние задания Джереми отличались от заданий других учеников. Вместо письменных тестов проводились устные. Проходили ежемесячные встречи, а за ними ежегодные проверки. Люди в школе были хорошими, добрыми. Терпеливыми даже тогда, когда сам Джереми терпением не отличался. Говорили ли они что-нибудь о Родни и Доне как о родителях? Не им в лицо, но Дон замечал перешёптывания за спиной всякий раз, когда они приезжали или уезжали.       Им постоянно присылали отчёты. Сегодня Джереми хорошо справился с этим. Сегодня — с тем. Сегодня слушал. Сегодня не слушал. Сегодня говорили о доброте. Сегодня Джереми бросил в учителя книгой. Его оценки метались из крайности в крайность: то хорошие, то катастрофические. Но они не сдавались.       А дома: через полгода после того, как он переехал к ним, ему сказали, что он не выйдет гулять, пока не закончит домашнее задание. Джереми не хотел делать уроки. Он хотел кататься на велосипеде. Нет, запретил Родни. Сначала математика, ему нужно было решить целый лист примеров.       У Джереми случился срыв. Судорожно дыша, стиснув кулаки, со слезами на глазах, он кричал, что они были идиотами, ужасными людьми. Что он их ненавидит. Ненавидит этот дом, свою комнату. Ненавидит всё на свете. Он пробил ногой дыру в стене. Попытался проделать ещё одну, пока Родни не схватил его и не прижал руки к бокам.       — Отпусти меня! — выл Джереми, дёргая ногами.       В конце концов он успокоился. На это ушли часы. Когда он наконец уснул, Родни и Дон едва держались на ногах. Они сидели на кухне и таращились на дыру в стене, которую он пробил.       Они водили его к врачам, специалистам, психологам и консультантам. Большинство говорили одно и то же: ему нужны лекарства. Антипсихотики и не только. Им объясняли, что они помогут. А с приближением пубертата — когда организм переполняют гормоны — без какого-то вмешательства ситуация могла лишь ухудшиться.       Так и произошло. Угрюмый мальчик Джереми вырос в угрюмого подростка — вспыльчивого, склонного к насилию. В четырнадцать он ударил Родни кулаком в грудь, так что тот отлетел к столу, а потом Джереми поднял руки, будто собирался ударить снова. Дон едва не вызвал полицию, но не стал. Всё-таки на дворе стояли девяностые. Полицейские были не менее гомофобны, чем остальные. Он не хотел рисковать: вдруг какой-нибудь коп увидит их дом — двух мужчин, воспитывающих ребёнка, — и Джереми у них заберут. Маловероятно? Возможно. А возможно, и нет.       К тому времени, как все эти мысли пролетели у Дона в голове, Джереми уже немного остыл, а у Родни остался только синяк на груди. После этого случая последовал ещё один визит к врачам и ещё одно увеличение дозировки препаратов.       Таблетки Джереми ненавидел. Он терпеть не мог то ощущение приглушённости, которое они вызывали. Он яростно спорил с ними из-за лекарств, угрожал сбежать и исчезнуть навсегда. Слышавший от него подобное уже не раз, Родни только кивнул в сторону входной двери и произнёс:       — Ты знаешь, где выход.       Но вместо того, чтобы выйти за порог Джереми ушёл к себе в комнату и так хлопнул дверью, что содрогнулся весь дом.       Хорошие дни. Плохие дни. Совсем ужасные дни.       Но были и лучшие. Дни, когда они ехали по шоссе в арендованной машине. Дни и недели, когда разум Джереми прояснялся или хотя бы затихал. Ему хотелось увидеть весь мир, и поэтому они сделали всё возможное, чтобы осуществить его желание. О, где они только не бывали: в Монтане, где вода такая прозрачная, что казалось, будто дно глубоких озёр находилось на расстоянии вытянутой руки. В Аризоне у Гранд-Каньона, где камни были раскалены до красна, а воздух буквально шипел от жары. На Аппалачской тропе, по которой прошли добрых тринадцать километров, прежде чем сдались. В Вайоминге, где горы Гранд-Титон возвышались во всей своей величественной красе. В Юте, где в окаменелом лесу лежали камни невероятных оттенков. В Теннесси, где в Великих Дымчатых горах пытались добраться до вершины Ле Конте.       То были дни, когда всё казалось настолько идеальным, насколько вообще возможно. Никто не говорил ни о таблетках, ни о школе. Они выкручивали радио на полную, пели во всё горло, опустив стёкла и высунув руки навстречу ветру. Они сделали сотни фотографий — тысячи — Джереми, Джереми с Доном, Джереми с Родни. Все трое вместе, обняв друг друга за плечи и кривляясь в камеру. Джереми вырос — худой мальчишка вытянулся, как сорняк, — и к пятнадцати стал ростом с Дона, почти догнав Родни.       Ночи, проведённые в палатках или придорожных мотелях за разговорами или просмотром дурацких ночных телепередач, хотя всем приходилось вставать и снова выезжать в путь к шести утра. В Аризоне они покупали тамале, которые продавали прямо из кузова грузовика у дороги. В Южной Дакоте побывали в Кукурузном дворце. В Вайоминге их занесло снегом в гостинице во время апрельской метели.       Хорошая жизнь. Трудная, но хорошая. Когда приближался выпуск Джереми, Дон и Родни долгими ночами разговаривали в постели. О том, что ждёт его дальше. Кем он станет. Станет ли ему лучше. И если станет, то надолго ли. О чём они никогда не говорили? О сожалениях, потому что у них их не было. Даже в самое худшее состояние Джереми — когда его разум будто горел изнутри, а злость ощущалась почти физически, — они любили его целиком, без остатка.       А потом Джереми начал у них воровать. Сначала пропадали мелочи. Всякие незначительные вещи, но со временем всё более и более крупные. Деньги. Таблетки из их ванной — старые обезболивающие, оставшиеся после того, как Родни сорвал спину. Когда они прижали его вопросами, он соврал, сказав, что не трогал их барахло, и, чёрт бы их побрал, почему они всегда обвиняют именно его? В стене появилась ещё одна дыра, на этот раз от кулака. Родни заставил Джереми чинить её самому.       Джереми всё-таки окончил школу, попав почти в конец списка по успеваемости, но всё же окончил. Они пришли на выпускной, нарядные до невозможности. Кричали и аплодировали, когда назвали его имя. А потом нашли его в туалете вместе с компанией парней, обкуренных до невменяемости.       Летом после выпуска он съехал. Снял дрянную маленькую квартиру с двумя приятелями. Устроился работать в фастфуд, и Дон с Родни подумали: «Что ж, это уже какое-то начало». Он приходил домой пару раз в неделю. После его ухода они проверяли, не исчезло ли что-нибудь. Они ненавидели себя за то, перепроверяли за ним, за то, что не доверяли ему, но чаще всего чего-то действительно не хватало, обычно чего-то дорогого.       На приёмы к врачам Джереми больше не ходил. Ему восемнадцать, заявил он. Уже совершеннолетний. И он никому ничего не обязан. К тому же он ненавидел врачей. Вечно те лезли, щупали, задавали вопросы, на которые ему не хотелось отвечать. И, по его словам, какая разница? Он всё равно перестал пить таблетки. Ему не нравилось, что они запутывали его мысли, заставляя его чувствовать себя так, будто он тонул.       Тот разговор был один из немногих случаев, когда Дон по-настоящему вышел из себя. Его терпение лопнуло, он устал от отговорок. Расхаживая по гостиной, он сорвался на сына:       — И ты считаешь, что это умное решение? Бросить приём лекарств, которые должны тебе помогать? Что ты будешь делать, если сорвёшься где-нибудь на людях? Что, если причинишь кому-то боль, сам того не желая?       — Вот какого ты обо мне мнения? — огрызнулся Джереми. — Думаешь, я хочу делать людям больно?       — Нет! — резко бросил Дон. — Я так не думаю. Но ты это делаешь, Джереми. Ты уже причинял людям боль.       Его наставления не помогли. Строгая любовь, на которую они опирались, пока Джереми взрослел, больше не действовала. Он уже не был ребёнком. Не был маленьким мальчиком. Он был способен думать сам. Да пошли они, если этого не понимают. Может, им вообще не стоило его усыновлять. Без них ему было бы лучше.       — Вы хоть представляете, как мне тяжело? — кричал он. — Мне и так жилось дерьмово, а тут ещё и два педика в родители? Все знают. И за вашей спиной говорят всякое дерьмо. Вы этого не замечаете. А я замечаю. Пара педиков — вот как вас называют. Вы не больше чем педики, которые…       Рука Родни метнулась вперёд. Пощёчина развернула голову Джереми в сторону. Удар был не сильным, но в наступившей мёртвой тишине он прозвучал очень громко. Джереми поднял руку к щеке, глаза у него блестели от слёз.       — Я предупреждал тебя, — произнёс Родни глухим голосом. — Предупреждал насчёт этих слов.       — Ты ударил меня, — прошептал Джереми, и слеза скатилась по его щеке.       — И я ненавижу себя за это, — ответил Родни. — Но я не позволю тебе так разговаривать с отцом.       Джереми резко поднялся, стул с визгом отъехал по полу. Он посмотрел на Дона.       — Ты мне не настоящий отец. — Потом перевёл взгляд на Родни. — И ты тоже.       Он ушёл, с грохотом распахнув входную дверь.       Родни остался сидеть за столом, закрыв лицо руками.       После этого они не слышали о Джереми больше месяца. Дон почти каждый день проезжал мимо его квартиры в надежде хоть мельком его увидеть. На звонки он не отвечал. Друзья либо и правда ничего о нём не знали, либо делали вид. Родни ездил в тот фастфуд, где работал Джереми, и там ему сказали, что он уволился ещё два месяца назад.       Позвонил он только через пять недель. Сказал, что находился в Монтане, разбил палатку в одиночку. Не знал, сколько ещё пробудет там. Познакомился с какими-то людьми. Хотел попутешествовать вместе с ними. В его голосе слышалась маниакальная взвинченность.       — Пожалуйста, возвращайся домой, — попросил Дон, крепко сжимая телефонную трубку, пока Родни наклонился к нему, пытаясь расслышать голос на другом конце провода. — Мы скучаем по тебе.       Джереми рассмеялся:       — Правда? И почему же?       — Потому что любим тебя.       — Сегодня утром я был у озера, — сказал он. — Я слышал голоса в воде. На другом берегу стояли тени и смотрели на меня. Больше никто их не видел. Я никогда не могу понять, настоящие они или нет.       А потом связь оборвалась.       — Он перезвонит, — заверил Дон скорее самого себя, чем Родни. — Обязательно перезвонит.       Но Джереми не перезвонил. Четыре месяца они не знали, где он. Обзванивали больницы, проверяли тюрьмы, искали среди неопознанных тел, найденных у обочин дорог. На третьем месяце подали заявление о пропаже человека, но всё, что они могли сообщить, — это где он был, а не куда направлялся. Да и потом, как сказал им полицейский, Джереми уже совершеннолетний. Может делать всё, что захочет. Никто не вправе заставить его куда-то идти. И, ухмыляясь, коп добавил:       — Может, ему просто не хотелось, чтобы у него было двое отцов в качестве родителей?       В начале пятого месяца они вернулись к себе и застали Джереми выходящим из дома. С ним были ещё двое. Мужчина и женщина, оба грязные и тусклые, словно давно выгоревшие изнутри. Джереми тащил к выходу их телевизор. Тот, который стоял в гостиной.       Увидев их, он нервно улыбнулся, его взгляд метнулся к незнакомцам и вернулся к Родни с Доном.       — Привет.       — Что ты делаешь? — потребовал ответа Родни.       — Это и есть педики? — бросила женщина. А потом захихикала, издав мерзкий, визгливый звук. Мужчина обнял её за талию и притянул к себе поближе.       — Куда ты несёшь телевизор? — ошеломлённо спросил Дон. Он жадно всматривался в Джереми. Тот похудел, под глазами залегли мешки, походившие на синяки. Волосы висели жирными, спутанными прядями. Казалось, он давно не ел ничего по-настоящему горячего и сытного. Кожа под правым глазом у него непроизвольно подёргивалась. Походило на тик.       И тут Родни заметил вторую машину. Развалюху на колёсах. Даже краской не была покрыта, одним только грунтом. Багажник был распахнут, а внутри уже лежали вещи из дома. И не вещи из комнаты Джереми, нет, вещи Дона и Родни. Проигрыватель. Компьютер «Макинтош». Инструменты. Дорогая картина, висевшая у них ещё до появления Джереми. Запонки, кожаные туфли.       Родни повернулся к сыну с измученным выражением на лице. Джереми всё ещё держал телевизор, хотя едва справлялся.       — Ты нас обкрадываешь? — бесцветным голосом отчеканил Родни.       — Джереми, нет, — выдохнул Дон.       По лицу их сына промелькнула целая буря чувств: вина, ярость, стыд. Он выпалил:       — Всё не так, как выглядит.       — Тогда объясни мне, что происходит на самом деле, — велел Родни. — Потому что я тебе скажу, на что всё похоже. И если это то, о чём я думаю, тогда… я не знаю, что мне ещё делать, кроме как вызвать полицию.       — О-о-о, — протянула женщина, а мужчина хихикнул. Зрачки у него были расширены так сильно, что радужки превратились в тонкие полоски.       — Да пожалуйста, — буркнул Джереми и отпустил телевизор. Тот рухнул на крыльцо, и экран треснул, когда он скатился вниз по ступеням. — Теперь им всё равно никто не воспользуется.       — Пошли, — кинул мужчина. — Я с копами не связываюсь.       Дон едва не рассмеялся. Хоть что-то у них было общего.       Женщина послала им воздушный поцелуй и направилась к машине.       Джереми пошёл следом. Родни схватил его за запястье.       — Пожалуйста, — сказал он.       «Пожалуйста».       Джереми опустил взгляд на его руку, губы растянулись, обнажив зубы. А потом свободной рукой он толкнул Родни. Тот пошатнулся и шлёпнулся на зад.       После этого они не видели его почти год, вплоть до недели бесконечных ливней, которые, казалось, не собирались прекращаться. В дверь постучали, и на пороге стоял Джереми, промокший до костей, с подбитым глазом и разбитой губой.       — Привет, — произнёс он, глядя себе под ноги. — Можно я у вас перекантуюсь?       Они впустили его.       На следующее утро он сказал, что хочет поправиться. Что больше не хочет так жить. Он плакал, уткнувшись лицом в руки.       — Почему так трудно жить? — всхлипывал он. — Почему так трудно быть человеком?       Они положили его в клинику. Он лёг добровольно, и они всё же надеялись, что это и есть то самое пресловутое дно. Что ниже падать уже некуда, а значит, пришло время подниматься. И какое-то время казалось, что так и будет. Джереми предстояло провести в стационаре девяносто дней. Диагноз — шизоаффективное расстройство. Новые и многочисленные таблетки, призванные держать болезнь под контролем. Одни помогали, а от других Джереми превращался почти в пускающего слюни зомби.       На сорок девятый день он выписался сам.       После этого он исчезал и появлялся вновь без всякой закономерности. Иногда проходило всего несколько дней. Иногда — недели. Самое долгое отсутствие длилось четырнадцать месяцев. Они тревожились, изводили себя, надеялись, но почти ничего не могли сделать. Одно дело — говорить ребёнку, что ему нужна помощь, и совсем другое — говорить это взрослому человеку. Иногда он появлялся, будучи на лекарствах, и рассказывал им о своих путешествиях, обо всём, что видел, и о людях, которых встречал. В такие моменты он был оживлённым и счастливым, волосы у него отросли и были собраны в небрежный пучок.       А иногда он возвращался в маниакальном состоянии, потерянный, разговаривающий с теми, кого рядом не было, вздрагивающий от каждого шороха, будто кто-то собирался напасть на него. Тогда он спал сутками, а потом снова исчезал. Иногда после таких визитов из дома пропадали вещи.       Всё дошло до предела в тот день, когда Джереми набросился на Дона. Ему было двадцать шесть и, хотя тогда никто этого не знал, жить ему оставалось ещё всего восемь лет. Он уже два дня сидел дома, почти не выходя из своей комнаты. Дон заехал с работы на обед и заодно хотел спросить, не хочет ли Джереми сходить вечером куда-нибудь поужинать.       Не дождавшись ответа на стук, он открыл дверь его комнаты.       Джереми лежал на кровати с закрытыми глазами, а вокруг его руки, чуть выше локтевого сгиба, была затянута пластиковая трубка. Из вены торчала игла. На тумбочке лежала ложка с обгоревшей фольгой, а в воздухе висел резкий запах, напоминающий кошачью мочу.       Джереми открыл глаза, услышав, как Дон судорожно выдохнул, будто получив удар под дых.       Всё не так, как выглядит       Ничего страшного.       Все так делают.       Я не наркоман.       Я могу бросить в любой момент.       Мне от этого легче.       В голове проясняется.       Иисус блядь Христос, да почему ты вечно ко мне придираешься?       Я могу делать всё, что захочу.       Это моя комната.       — Это мой дом, — дрожащим голосом ответил Дон.       Без предупреждения Джереми вскочил с кровати. Худой, но выше Дона. Джереми схватил его за горло обеими руками и с размаху швырял его о стену снова и снова, ударяя головой о штукатурку с такой силой, что она трескалась. Ошеломлённый, Дон сполз на пол, когда Джереми наконец отпустил его.       — Пошёл ты, — услышал он тихий голос Джереми. А потом тот исчез.       Когда спустя несколько часов домой вернулся Родни, он нашёл Дона всё на том же месте. Увидев на шее Дона синяки в форме рук и пальцев, он взревел от ярости и кинулся обыскивать дом, надеясь, что Джереми ещё где-то внутри. Но того уже не было. К тому времени, как Родни вернулся к Дону, он уже звонил в службу спасения.       Дон не хотел ехать в больницу, но Родни даже слушать ничего не стал. К счастью, серьёзных повреждений Джереми не нанёс, а оставил только синяки. Горло у Дона болело ещё долго, а следы удушья сходили медленно. Медсестра в приёмном покое спросила его, не подвергался ли он домашнему насилию.       Когда поздно вечером они вернулись домой, Родни заявил:       — Ноги его в нашем доме больше не будет.       — Он наш сын.       — Да, — согласился Родни. — И я люблю его. Ты это знаешь. Но больше ноги его в нашем доме не будет, Дон. Я не позволю нам снова оказаться в таком положении.       Они сменили замки. Установили сигнализацию: камеры, датчики на дверях — полный комплект. И ненавидели себя за этот поступок сильнее, чем Дон вообще считал возможным. Он был их сыном, мальчиком, которого они усыновили, мальчиком, которого они любили всем сердцем и которому дали дом. Как всё могло прийти к такому? Ответа у них не было, во всяком случае, такого, который имел бы хоть какой-то смысл. Проще всего было винить себя, и они делали это с избытком. Может быть, стоило найти ему других врачей, более квалифицированных. А может, надо было вести себя с ним строже, когда он был маленьким. Другие учителя. Другая школа. Что угодно.       Может быть, может быть, может быть — все те непройденные пути, на которых Джереми был счастлив, свободен и строил свою жизнь. Где его мозг не пылал огнём. Где он вырос, окончил школу и нашёл своё место в мире. Может быть, у него появилась бы жена или муж. А потом, когда-нибудь, и дети. Дети, которых Дон и Родни баловали бы на старости лет.       Но нет, ничего из этого не случилось.       Вместо этого Джереми умер незадолго до своего тридцать четвёртого дня рождения. В последний раз, когда он звонил — за несколько недель до смерти — он сообщил, что находился в штате Вашингтон.       — Помнишь смотровую башню? Мы там останавливались, когда я был ребёнком. Кажется, тогда я был счастливее всего. С тех пор я всё пытаюсь снова поймать это чувство. Подумываю вернуться туда. Может, получится там остаться, работу найти или ещё что.       — Мы скучаем по тебе, — тихо сказал Дон в трубку.       — Ага, эй, я тоже. Слушай, можешь прислать денег?       Он не прислал. Дон не прислал Джереми денег. Не потому, что не хотел. Просто не знал, на что тот их потратит.       Через несколько недель телефон зазвонил снова. Вечером, около десяти. Ответил Родни. Он почти ничего не говорил, только кровь отхлынула от его лица.       И Дон понял. Сам не зная как, он понял. Может быть, потому, что ждал этого звонка уже много лет. Каждый раз, когда звонил телефон, он думал: «Это он? Тот самый звонок? Тот, после которого станет ясно, что мы сделали недостаточно?»       Так и оказалось.       Родни опустил трубку. Повернулся к Дону. Глаза были на мокром месте. Рот дрожал. Руки тряслись.       — Джереми. Джереми. Джереми, он… он…       Дон рухнул на пол и завыл.       Его нашёл рейнджер. В палатке, в кемпинге. Передозировка. К тому моменту он был мёртв уже несколько дней, его кожа побледнела и стала холодной. Сделать уже было ничего нельзя. Было слишком поздно.       Они опознавали тело в морге маленькой больницы, медперсонал был тих и уважителен. Он выглядел… он выглядел как Джереми. По крайней мере, его тело. Но теперь оно было пустой оболочкой, в которой когда-то жила душа, угасшая, как упавшая звезда. Дон держал его за руку, целовал в лоб, говорил, что ему жаль, так жаль, что он не понимал, насколько всё плохо. Говорил, что они должны были сделать больше, должны были заставить его лечиться, должны были вынудить его делать всё то, чего он так не хотел.       А потом полиция показала им письмо.       Оно было короткое, написанное рваными, лихорадочными строчками.       В нём было сказано:

«Простите меня за это. Я не знаю, как заставить всё прекратиться. Я перепробовал всё. Я себе не нравлюсь. Мне не нравится тот, кем я являюсь. Я слышу вещи. Я вижу вещи. Они говорят мне, что я ужасен, что я не заслуживаю ничего хорошего. Может быть, они правы. Так трудно быть человеком.

Скажите моим папам, что я их люблю».

      Им сообщили, что это самоубийство. Самоубийство через передозировку. И разве эта новость не оказалась хуже всего? Разве она не раздавила их куда сильнее, чем они могли представить? Да, раздавила. Одно дело — пережить собственного ребёнка. И совсем другое — узнать, что твой ребёнок сам оборвал свою жизнь вдали от дома. Всего в полутора километрах от той самой смотровой башни, которой Джереми когда-то восторгался, будучи мальчишкой.       Случившееся раздавило Дона и Родни всей тяжестью. Бывали долгие дни, когда им казалось, что они не могут дышать. Горе обрушивалось на них, как цунами, сметая всё, что они когда-либо построили.       Джереми кремировали. В редкие минуты ясности, хотя их было немного, он говорил, что не хочет лежать в яме под землёй, не хочет стать кормом для червей.       — Сожгите меня, — велел он однажды, когда ему было двадцать три. — Сожгите так, чтобы не осталось ничего, кроме пепла.       Так они и сделали. И когда им отдали коробку с прахом, Дон не мог поверить, что она такая лёгкая. Как целая вселенная, состоящая из одного человека, могла уместиться в маленькой коробке, будто ничего не значила. Это было несправедливо. Всё это было несправедливо.       Но они исполнили его желание. Даже после всего, через что он их заставил пройти, даже после всей горечи и боли, Джереми всё равно оставался их сыном. Они забрали его прах и разделили его на семь маленьких урн. Поехали в Монтану и развеяли часть праха у берега озера. Отправились в Аризону и бросили часть праха в Гранд-Каньон. Прошли часть Аппалачской тропы. Через тринадцать километров оставили частичку Джереми под старым деревом, покрытым мхом. Побывали в в горах Гранд-Титон в Вайоминге, стояли на краю скалы и позволяли Джереми развеяться по ветру. Рванули в Юту, в окаменевший лес. Оставили Джереми покояться возле камня, похожего на птицу. Поехали в Теннесси к Великим Дымчатым горам, поднялись на вершину Ле Конте и сложили там пирамиду из камней, рассыпав прах вокруг неё.       На всё это ушли годы. Годы, когда горе порой будто бы отступало лишь затем, чтобы снова вернуться с рёвом, разинутой пастью и острыми клыками, готовыми впиться в живую плоть. Годы, в течение которых они оставляли частички своих сердец в местах, значивших для них троих так много.       Они не смогли заставить себя развеять последние остатки его праха. Это означало бы конец. Означало бы, что Джереми действительно умер. А пока часть праха всё ещё оставалась с ними, можно было притворяться. Джереми просто находился далеко, но с ним всё было хорошо. Он был здоров. Счастлив. Он путешествовал по миру, ведь именно так ему и следовало жить.       И потому они хранили последние его останки, не готовые отпустить. Пока ещё нет.       А затем начался конец света.

***

      Они прижимались друг к другу у подножия смотровой башни, пока земля дрожала у них под ногами. Над их головами висела расколотая луна, два огромных обломка медленно отделялись от её изломанного тела. Чёрная дыра приближалась. Она была уже почти здесь.       — Мы были хорошими родителями, — прошептал Родни ему на ухо. — Мы сделали всё, что могли. Этого оказалось недостаточно, но мы старались.       — Старались, — согласился Дон, уткнувшись лицом ему в плечо и дрожа. Потому что это была правда, разве нет? Они сделали всё, что было в их силах. Да, всё равно потерпели неудачу, но, господи, как же они пытались.       Родни отстранился и крепко сжал ладонями плечи Дона.       — Мы старались. А теперь пора всё закончить.       — Мне страшно.       — Мне тоже. Но мы зашли уже так далеко.       Родни был прав. Они выжили. Каким-то невероятным образом, несмотря на всё, что обрушила на них жизнь, они всё ещё были здесь. Дон не понимал, как ему удавалось каждое утро подниматься с постели, но удавалось. Им обоим. И это ведь тоже что-то значило.       Дон поднял взгляд на башню. Казалось, она слегка покачивалась. Воздух был резким, пропитанным запахом озона, словно надвигалась электрическая буря. Он произнёс:       — Пойдём. Нам нужно…       Земля заходила ходуном у них под ногами, мощный толчок швырнул Дона на колени. В ужасе он уставился вниз: между его ногами расползалась широкая трещина, земля расходилась с чудовищным скрежетом. И разве на миг ему не показалось, что глубоко в разломе мелькнул свет? Яркий, словно сама земля кровоточила? Да, именно так и было.       Родни крепко схватил его за руку. Прежде чем Дон успел что-то сказать, Родни рывком поднял его на ноги. На мгновение Дон почувствовал невесомость, поднимаясь все выше и выше, пока Родни не потянул его обратно вниз.       — Бежим, — бросил тот. — Быстро.       И они побежали. Рванули к башне так быстро, как позволяли силы. Земля продолжала содрогаться и раскалываться под их ногами. Пока они взбирались по дрожащей тропе, Дон услышал за спиной электрический рык. Обернувшись через плечо, пока Родни тащил его вперёд, он увидел шаровые молнии, поднимающиеся из трещин в земле. С десяток бело-голубых сфер — потрескивающих, рычащих. Они медленно всплывали вверх, рассыпая вокруг себя дуги электричества.       Они добрались до основания башни как раз в тот момент, когда напротив неё часть скалы обрушилась вниз с оглушительным грохотом камней и клубами пыли. Над обвалом уже поднималось облако пыли, точно ядерный гриб, когда они начали карабкаться вверх по деревянным ступеням. Башня опасно раскачивалась при каждом шаге, а дерево под их ногами стонало, будто крича.       Всё выше и всё дальше они взбирались по лестнице, опоясывавшей башню. Джереми тоже поднимался сюда? Возвращался ли он сюда снова и проходил ли по этим ступенями? Вспоминал ли первый раз, когда они приезжали сюда вместе? Тогда, когда всё было проще, когда мир ещё имел смысл. Что он тогда чувствовал? О чём думал? Плакал? Улыбался? Испытывал ли хоть краткий миг покоя?       Наверху башня была закрыта ставнями, дверь заперта, но это уже не имело значения. Им не требовалось заходить внутрь. Они подошли к перилам площадки, откуда открывался вид на долину, и стали свидетелями начала конца.       Лес словно пульсировал, дышал, пока под ним волнами ходила земля. Деревья качались из стороны в сторону, вверх и вниз. Некоторые падали где-то вдали с глухим треском. Между стволами шаровые молнии озаряли бегущих животных: оленей, грызунов, птиц.       — Господи Иисусе, — выдохнул Родни, глядя на разворачивающуюся перед ними картину. — Боже мой.       Дон тоже был заворожен этим зрелищем, но затем потряс головой. Сбросив рюкзак на пол, он принялся лихорадочно рыться внутри. На миг его охватила паника, и ему показалось, что Джереми пропал: либо остался в машине, либо выпал по дороге к башне. Он уже готов был закричать от ярости, когда пальцы нащупали знакомую форму. Стиснув её, он вытащил коробку с последними останками их сына.       Он прижал её к груди и с трудом сглотнул, подступивший к горлу ком. Башня качнулась, и Родни накрыл его руки своими.       — Позволь мне, — тихо сказал он.       Дон вдохнул. Медленно выдохнул. И кивнул.       Родни осторожно поднял крышку коробки. Внутри неё было шесть пустых углублений, обитых синим бархатом. Справа лежал последний флакон. Сантиметров пятнадцать длиной, с пробкой сверху. Внутри него находился серый прах с чёрными вкраплениями. Джереми. Их сын. Мальчик, которому нужен был дом. Родни был прав. Они сделали всё, что могли. Произошедшее не было их виной. И не было виной Джереми тоже. Просто случайность. Паршивая, проклятая случайность.       Дон поднялся, показывая Родни флакон.       — Он у меня. Я…       Несправедливо. До боли несправедливо. Потому что именно в тот миг, когда Дон поднял флакон, башню резко качнуло вправо, и их обоих бросило на перила. Дон задохнулся от боли, ударившись локтем, по руке пробежало раскалённое жжение. Пальцы непроизвольно разжались, и флакон выпал, покатившись к самому краю площадки.       «Подвели, — подумал Дон, уже бросаясь вперёд.— Мы подвели его. Тогда подвели, и сейчас подвели тоже. Оставалось сделать последнюю вещь, и даже её мы не смогли…»       Но Родни оказался быстрее. Когда флакон уже коснулся края и начал медленно крениться вниз, Родни рухнул на колени, выбросив руку вперёд. На миг Дону показалось, что сейчас прах всё-таки рассыплется, но Родни успел схватить флакон прежде, чем тот упал.       Долгое время они молчали.       Наконец Родни медленно поднялся, лицо его было белым как мел.       — Сейчас, — произнёс он дрожащим голосом. — Мы должны закончить всё сейчас.       И они закончили. Здесь, в конце их путешествия, во время гибели мира, они закончили дело, которое так долго откладывали. Они стояли плечом к плечу. Родни держал флакон. Дон дрожащими руками вытащил пробку. Та поддалась не сразу, а потом вышла с глухим хлопком. К её кончику прилипли серые крупинки праха.       — О, в какие же местах ты ещё побываешь, — прошептал Дон.       — Там, где живут чудовища, — ответил Родни.       Предыдущие шесть раз, развеивая его прах, они почти ничего не говорили. Все слова казались пустыми и ничего не значащими перед тем, что для них представлял Джереми. Что бы ни случилось, что бы ни привело к этому исходу, Джереми был их сыном. Он был их. Их собственным. Не по крови и плоти, но всё равно их. И вся тьма меркла рядом с тем пылающим огнём, каким был Джереми.       Родни поделился:       — Я бы пережил всё это заново. Даже если бы всё закончилось так же. Я бы всё равно пережил это заново. Ради него.       — И я, — ответил Дон сдавленным голосом. — Всё. Целиком.       Дон сжал руку Родни, вместе с флаконом. Они не считали. Ничего не говорили. Просто стояли в раскачивающейся башне ещё одно короткое мгновение. А потом одновременно повернули руки.       Прах вырвался наружу и подхватился ветром. Потребовалось, может быть, три или четыре секунды, чтобы флакон опустел, и все же от первой гранулы до последней прошла целая жизнь.       А потом.       У них уже не будет времени на то, чтобы вспоминать увиденное. Не будет времени размышлять или восхищаться тайнами мироздания. Но это было неважно, потому что на мгновение — всего на секунду или две — облако праха приняло очертания лица, словно кто-то стоял по ту сторону перил и наклонился к ним.       Одновременно Дон и Родни прошептали:       — Джереми?       Игра света? Исполнившееся желание? Или видение возникло лишь потому, что им отчаянно хотелось в него верить? Улыбка на призрачном лице стала шире, а затем растаяла, когда прах рассеялся по ветру. Они смотрели ему вслед, пока не перестали различать его совсем.       — Он пылал так ярко, — сказал Родни, обнимая Дона за плечи.       Дон вытер глаза.       — Мы все пылали. Каждый из нас.       — Думаешь, мы ещё его увидим?       — Не знаю. Надеюсь.       Вдали вспыхнул ослепительный свет. Слишком яркий, чтобы на него смотреть. Словно взорвалось солнце. Словно пришло время.       Дон повернулся к Родни и прислонился лбом к его лбу.       — Я ни о чём не жалею. Ни о тебе, ни о нём. Ни о чём. Ни об одном мгновении.       — Смотри на меня.       Дон смотрел. В глазах Родни он видел отражение огромной стены огня. Она неслась прямо к ним. Будет ли больно? Дон задумался. Возможно, но только на мгновение. Но ведь такова жизнь, правда?       — Не отводи взгляд, — велел Родни. — Смотри только на меня. Вот так.       — Я люблю тебя.       — Чёрт возьми, ещё как любишь, — ответил Родни. — Не отводи взгляд.       И Дон не отвёл. Конечно не отвёл. Разве он мог?       — Нечего бояться, — успокаивал Родни. — Нечего тревожиться. Всё будет в порядке. С нами всё будет хорошо.       — Будет, — кивнул Дон. — Я готов. Я готов уйти.       — Со мной, — сказал Родни. — Потому что куда ты, туда и я.       — Иначе я бы и не хотел.       Родни ему улыбнулся:       — Я тоже тебя люблю.       И Дон вдруг рассмеялся. От всей нелепости происходящего. От невозможной дерзости самого существования.       — Как же я любил жить здесь! — крикнул он в пылающее небо. — Любил! Господи, как же я любил!       Родни подхватил его смех, и пока Земля раскалывалась на части, пока всё, что они и всё человечество когда-либо знали, подходило к концу, они смеялись. Обнявшись под рушащимся небом, они смеялись.       И в последний раз умирающий мир смеялся вместе с ними.