Прекрасное разрушение

— Сиди ровно, парень, — приказал Офицер, — Улыбайся, сейчас вылетит птичка. Яркая белая вспышка озарила холодную бетонную комнату. Жан зажмурил глаза, шмыгнув носом. — Подарок полиции от нашего губернатора, — губы Офицера исказились улыбкой, — Намного удобнее, чем карандашные рисунки. (Ты была уверена, что он умер. Можно не сомневаться, он думал о тебе также. Вы мысленно похоронили друг друга и даже не спорили с этим. Спустя каких-то десять лет ты находишь в лесу дохлую проститутку, которая сталкивает тебя с ним в коридоре. У судьбы всё же есть чувство юмора.) — Итак, парень, — Офицер развалился на стуле, томно потягивая сигарету, — Самое время вытащить язык из задницы и начать говорить. Жан помнил наставления Эрвина. Он молчал. Трясся, потел, боялся, но молчал. В этом месте, в запертой, бетонной комнате без окон, Жан окончательно понял, что за одно, даже за самое незначительное слово ему придётся заплатить непосильную цену. — Пока я прошу по-хорошему, — бесчеловечный взгляд выедал в нём дыры, — Или ты думаешь, ты первый такой умник, который решил в молчанку поиграть? Советую забыть эту идею. Рассказывай давай, что, как и где ты делал? (Он почти не изменился. Словно застыл в том дне, когда ты видела его последний раз. Всё те же серые глаза, полные холода и тоски. То же выражение мягкости на лице спрятанного под слоем безразличия. Он всегда так забавно сводил брови вместе, когда злился, когда удивлялся, когда пугался. И голос, грубоватый и ровный, произносящий твоё имя.) Третья по счёту сигарета соприкоснулась с горячим язычком зажигалки. Офицер не стеснялся выдыхать дым в лицо Жана, — Ладно, хорошо. Я знаю правила этой игры. Взгляни-ка, — на столе появилась чёрно-белая фотокарточка, при взгляде на которую Жан отвернулся, — Признаю, работу ты проделал ювелирную. Мы сразу и не поняли. Браво. — Я не... — в тишине этой комнаты шёпот звучал, как крик, — Нет. — Что-что ты там вякнул? Жан сглотнул, подступающую тошноту, — Я этого не делал. — Конечно, не делал. Иначе и быть не может, — скалился Офицер, — Я был бы поражён, услышав что-то иное. — Господи. — Покажи мне свои ручки, — голос Офицера спокойный и ровный вселял в Жана необъяснимый ужас, будто к затылку было прижато дуло, — Руки на стол. Жан сам не понимал, как его руки оказались на столе. Его тело было тряпичной куклой, которая поддавалась любому приказу. — Ты сильный. Солдат, как никак, — указательный палец Офицера, бледный и крупный, обвёл ладонь парня, — Ты бы без проблем смог задушить человека голыми руками. Особенно хрупкую девушку, правда? Тебе уже приходилось душить людей в своих военных походах? (Где же он был? А где была ты? Почему? Почему именно сейчас, когда от тебя осталась лишь сломанная тень? Что он подумал, когда посмотрел на тебя, когда увидел трость, пару седых волосков на висках и эту бездонную пустоту, на месте которой раньше были твои глаза? Время не просто изменило тебя, оно тебя пережевало, проглотило и выплюнуло. Должно быть он разочарован, или даже испуган. Он будет гадать, что такого могло с тобой произойти. Но он никогда не догадается. Никогда.) — Какой ты упрямый сукин сын, — цыкнул Офицер, — Люблю таких. Уже представляю, как ты будешь кричать, когда я отведу тебя в нулевой кабинет. Знаешь, что это такое? Жан не знал, но не надо быть гением, чтобы догадаться. Он чувствовал, как дрожит его горло, грозясь изрыгнуть позорные мольбы о пощаде. Он боялся, что не выдержит и заплачет, словно у него нет ни гордости, ни смелости, ни достоинства. Ничего. Он перестал быть солдатом и превратился в напуганного беззащитного ребёнка. — Он находится прямо под нами, в подвале. Там холодно, сыро и воняет помоями, но самое главное, — протянул Офицер, — Там полно разных развлечений. Например, тебе когда-нибудь прижигали яйца паяльной лампой или загоняли под ногти иглы? — он вдруг поднялся со стула и начал подкрадываться к солдату, словно змея, — Молчунам, вроде тебя, мы, обычно, выдираем зубы или разрезаем рот до ушей. Что скажешь? По спине расползлись мурашки, Жан поджал губы и закрыл глаза, пряча подступающие слёзы. Он сжался всем телом, когда сильная рука Офицера схватила его воротник. — Я... — Ты никчёмный членосос, который ебёт мне мозги, — глаза Офицера горели весельем, больным червоточным весельем, — Надеешься, что твой драгоценный командир спасёт тебя? Забудь. Из нулевого кабинета ещё никого не спасали. И ты не станешь исключением. Я могу делать с тобой, что захочу, а, если возникнут вопросы, то десять человек под присягой подтвердят, что все увечья ты нанёс себе сам. Как принято? Жан почувствовал, что его мочевой пузырь вот-вот лопнет от страха. Он не испытывал такого даже на войне, где в любую секунду мог стать обедом для титана. Нет. Тогда он не думал о страхе, он думал о победе и свободе. Но здесь, в запертой комнате, он готов был обоссать себе штаны во имя галочки в полицейском отчёте. Он уже открыл рот, чтобы начать говорить, но рука на шее напряглась и ударила его лбом об стол. С чётко выверенной силой, без ушибов и без крови, но так, чтобы слова в полной мере дошли до него, — Не слышу. — Я скажу, — заскулил он, — Всё скажу. — Другое дело, — Офицер отпустил воротник и ласково погладил его по голове, — Хороший мальчик. Начинай. (Ты с ним даже не поздоровалась. Ни слова. Ни звука. Стояла смотрела на него своим беспомощным тупым взглядом, как напуганное животное перед убоем. Он пытался с тобой заговорить, он хотел услышать тебя, а ты просто убежала. Снова. И сейчас ты тоже хочешь убежать. Из этого кабинета, из этого города. Бежать, бежать и бежать.) — Думаешь, я поверю? — Но это правда, — выпалил Жан, — Почему вы не верите мне, я ничего не делал, я бы никогда никого не убил, нет, нет. Офицер потушил сигарету, вбивая её в десятки других окурков, покоящихся на дне пепельницы, — Я вижу это так, — он положил перед солдатом папку, но пока не торопился её раскрывать, — Ты нажрался и пошёл бродить по городу. Ведь ты не помнишь, как вернулся в корпус, где и что делал в этот промежуток? — Но я никого не убивал. — Ты шлялся и вдруг захотел кому-нибудь присунуть. Ничего страшного, такое бывает. Ты же мужик, как-никак. Ты склеил девку, но из-за выпитого алкоголя у тебя не встал и ты разозлился. И задушил её, — палец Офицера ударил по папке, — Когда ты осознал, что сделал, ты подстроил самоубийство, но не учёл одной вещи. Подъязычная кость. Жан всматривался в отчёт о вскрытии тела, но ни слова не понимал, — Что? — Подъязычная кость ломается только от удушья руками, а не петлёй. — Хорошо, — Жану показалось, что он нащупал железный аргумент в пользу себя, — Если я её убил, тогда зачем мне подбрасывать улику против себя? Но триумф длился недолго, — Ты засунул медаль в рот, либо, надеясь, что она завалится в горло, либо ты просто не придал этому значения. — Я не мог ничего засунуть потому, что я эту медаль потерял, — он стукнул руками по столу и сразу об этом пожалел. Офицер ошпарил его взглядом, — Ещё раз это сделаешь, я тебе пальцы оторву. — Почему вы не слушаете? Кто-то подставил меня. У вас ничего нет кроме медали, вы не можете обвинять меня только из-за этого. Вид Офицера пугал неуместным спокойствием, будто он заранее знал, что тот скажет, — Видимо, у тебя есть недоброжелатель, который захотел подставить тебя. — Он мог подбросить, что угодно. Найти на улице вашу зажигалку и подбросить её. Это значило бы, что вы убили ту девушку? Губы Офицера, бледные и сухие, обхватили сигарету, складываясь в ухмылку, — Ты лучше подумай вот о чём. За убийство тебе светит виселица, — Жан за секунду побелел, — Ты солдат. Представь, какой позор ждёт твой корпус. А что будет с твоими родителями, когда вокруг начнут трепаться о том, что их сын убийца, — по столу пополз чистый лист бумаги, — Но, если напишешь признание, я обещаю сделать всё, чтобы тебя отправили за решётку, а история не стала достоянием общественности. — Я не буду ничего писать. Я невиновен. — Ты подумай, — тон Офицера становился мягче с каждым словом, — Хорошо подумай. Это твой последний шанс. Пиши. — Нет, — Жан хотел держаться до последнего, хотел проявить стойкость и смелость, но всё рухнуло в один миг. Из глаз полились постыдные холодные слёзы. — Признание, парень. (Признайся, что была рада его увидеть. Ты скучала по нему. Тебе его не хватало. Или тебе надо рот до ушей разрезать? Ты ведь будешь врать. Делать вид, что ничего не произошло, молчать, притворяться, у тебя это хорошо получается. Как там тебя учили? Принятие и смирение, да? Принять, что ты ничтожество, и смириться, что он это увидел.) — Пиши, блять. — Заткнись, — Мэрилин не успела вовремя закрыть рот. Офицер, закуривая новую сигарету, медленно развернулся в сторону детектива, которая почти час на протяжении всего допроса сидела рядом с ним на соседнем стуле, сидела и молчала, смотря в одну точку. — Ты это мне, Берковиц? — нахмурено спросил он, делая первую затяжку. Мэрилин судорожно облизнула губы, — Нет, простите, я случайно. Он внимательно осмотрел её. Лицо бледное, выжатое, глаза покрылись сеткой красных сосудов, веки опухли, как у мухи, — Может, ты хочешь что-нибудь спросить у нашего подозреваемого? Жан смотрел на Мэрилин, как на свой возможный шанс спастись. Она выглядела более разумно, как минимум, она не жаждала его крови. Но девушка не знала, что говорить, она забыла про допрос и совершенно не следила за ходом его проведения, — У меня нет вопросов. — Сделаем перерыв. Ты сиди, — он указал пальцем на Жана, затем на Мэрилин, — А мы с тобой пойдём подышим. Жан наблюдал, как тяжёлая дверь выпустила его мучителей и с пронзительным скрипом закрылась на замок. В маленьком решётчатом окне показалось лицо надзирателя. В его лице не было ничего человеческого, только хладнокровная решимость. Жан не мог отвести взгляд. Он не знал, что ждёт его через минуту, не знал, увидит ли он завтрашний день. А, если и увидит, то в какой состоянии? С выбитыми зубами или с разрезанным ртом? — И что это было? Мэрилин стыдливо опустила взгляд, — Тяжёлый день. — Ты сама не своя с тех пор, как вернулась из Разведкорпуса? Эти мудаки тебе что-то сказали? — Нет, нет, — затараторила она, — Нога разболелась, вот и всё. Офицер бросил взгляд на её ногу, которая то и дело подгибалась, — Что ты думаешь насчёт этого паренька? Девушка пожала плечами, пытаясь вспомнить и прокрутить в голове каждую минуту сегодняшнего невыносимо долгого и тягучего дня, — Сомневаюсь, что это сделал он. — Пусть посидит пару дней. Для профилактики. — В нулевой кабинет его тащить точно не надо, — выпалила Мэрилин, — Его действительно могли подставить. Он нахмурился, будто она сказала полную глупость, — Я и не собираюсь туда его тащить. Это так, чтоб не расслаблялся. Мэрилин не придала значения его тону, — Поместите его в изолятор. Я изучу его дело и съезжу в тот кабак, вдруг повезёт найти свидетелей. — Не разгоняйся, — нарушил её планы Офицер, — Тебе уже пора домой. — Ещё только восемь, — возразила она, смотря на часы. — У нас с тобой уговор, — добавил он, — С тобой и твоей комиссией, что ты работаешь не больше девяти часов в сутки, — губы Офицера всё смыкались вокруг сигареты, — Ты кстати помнишь, что через две недели будет заседание? — Помню, — вздохнула она. — Ты должна выглядеть свежей и здоровой, поэтому иди домой, поспи, отдохни. Мэрилин не хотела домой, там негде будет спрятаться от навязчивого шума собственных мыслей, которые сегодня принадлежали лишь одному человеку. Она не готова была об этом думать, — Я могу... — Твоя смена закончена, — твёрдо произнёс Офицер и скользнул обратно в бетонную комнату. Наступила тишина. С этой стороны не слышно, что происходит внутри. Но она вдруг поняла, что усталость и недостаток сна притупляют чувство сострадания. Мэрилин подчинилась приказу и оставила комнату за спиной. (Забудь.)