Прекрасное разрушение

Вечером, когда солнце проваливалось за чёрный горизонт, город выглядел особенно уныло. Вдоль дорог загорались скудные фонари, разливая тусклый свет, на которые слетались мотыльки и бились о стеклянные плафоны. Люди расползались по своим домам, но были и те, кто бесцельно шатались то туда, то сюда в поисках приключений. Улицы обрастали плотным запахом дешёвой выпивки и вонючего табака. Мэрилин шла вдоль дороги почти наугад. Здания и повороты были везде одинаковыми, трудно было вспомнить путь до своего дома. До своего нового дома. В свободной руке она несла небольшой пакет с бутылкой молока и буханкой свежего хлеба. Удивительно, что она смогла отыскать его в такое позднее время. (Всё, как ты хотела. Новый город, новый дом, новые люди. Ты не знаешь этих улиц, ты не признаёшь ни одного лица, все они чужие и неживые. Но, почему тебе кажется, что каждый из них знает тебя. Они смотрят на тебя и видят всё, что спрятано внутри тебя. Они знают тебя наизусть.) Мэрилин опустила глаза, но зрение размывалось. Она облизнула губы, но промокнуть не смогла, руки были заняты. Она старалась ни о чём не думать. Однако, мысли в голове крутились, словно пластинка, смешиваясь со звуками, что окружали её со всех сторон. Слишком шумно. Что снаружи, что внутри. (Смотри, куда идёшь.) Мэрилин ступила в яму и всё её тело перекосило на бок. В левую ногу выстрелила боль и девушке пришлось резко остановиться, ища дополнительную опору в холодной кирпичной стене неизвестного здания. Она зажмурилась, пытаясь пережить тягучую судорогу, которая выворачивала её мышцы наружу. Это происходило регулярно, но к этому невозможно было привыкнуть. Мэрилин, держась одной рукой за стену, а второй держа пакет, медленно отползла с дороги и прижалась спиной к зданию, — Чёрт тебя дери, — она сложила ладонь в кулак и принялась бить себя по голени, чтобы каменная мышца, наконец, расслабилась. По её примерным воспоминаниям до дома оставался всего один квартал. Или два. Надо как-то дойти или доползти. Но её отвлёк стук колёс за спиной. (Раз-два-три.) Она не успела и шага ступить. К тому времени, как она повернула голову, стук прекратился, а перед глазами застыла скромная чёрная бричка, словно вестник чего-то дурного или скверного. Дверь распахнулась и в густом полумраке она увидела силуэт, который наклонился вперёд, позволяя ей разглядеть лицо. — Снова убежишь? Хотелось, но, вот уж забавно, по какому-то высшему замыслу, именно сейчас её ноги приросли к земле, — Нет. — Надо поговорить, — Мэрилин до сих пор не верила, что слышит этот голос, — Залезай. (Ради всего святого, угомонись ты. Выдохни, выпрями спину, расправь плечи, разожми зубы, скажи ты хоть одно внятное слово. Неужели ты не понимаешь, как выглядишь со стороны? Возьми себя в руки.) Она с пугающей для себя лёгкостью оторвала руку от стены и поспешила спрятать трость за спину. Мэрилин выпрямилась и перенесла вес на обе ноги. Так выглядело со стороны. На самом же деле нога, которая всё ещё корчилась от судороги, почти не касалась земли, а парила в сантиметре от неё. Девушка сделала два шага, чувствуя, как в мышцы вонзаются острые штыки. Но она смогла. Схватившись за сидение, она подтянула себя в бричку, сложила пакет с молоком и хлебом рядом, а трость по-прежнему держала за спиной. Каждое движение сопровождалось тряской, словно мелкие судороги вспыхивали в каждой части её тела. (У тебя есть язык, если ты забыла. Он смотрит на тебя и, поверь, он видит твоё зелёное лицо, твои покрасневшие от стыда щёки, мелкие капли пота под носом. Открой свой рот и скажи уже что-нибудь!) — Тихо. Леви послышался невнятный шипящий голос, — Что? — Ничего, — раздражённо фыркнула она, переведя на него взгляд, — О чём ты хотел поговорить? (Как грубо.) Создавалось впечатление, будто она не видит или не замечает Леви перед собой. Это отрешённое сжатое выражение на её лице, нервная дрожь бьющая по всему телу и бегающий нетерпеливый взгляд. Леви смотрел на неё и с трудом мог подобрать слова. — Это займёт пять минут, — сказал Леви, но, как бы он не старался, он не мог игнорировать её состояние, — С тобой всё хорошо? Выглядишь... (…Ужасно.) — Извини, — она выдавливала из себя мягкость, которая звучала ещё хуже, чем откровенная грубость, — Дай мне минуту. Она была благодарна за темноту, в которой почти ничего не было видно, кроме очертаний лиц. Её рука нырнула в карман и на ощупь нашла маленькую жестянку. Вторая рука потянулась к стеклянной бутылке с молоком. Мэрилин сделала всё быстро. (Только одну! Тебе разрешено пить только одну таблетку в день!) — Я слушаю, — она сглотнула и, достав из кармана свой платок, вытерла им губы, — Говори. Леви опустил взгляд. Он делал вид, что не заметил ни таблеток, ни трости, ни её хромающей ноги, — По поводу ареста Кирштейна. Мэрилин более расковано облокотилась на сидение, чувствуя, как в мышцах растекается тепло, — Он пока не арестован, а задержан до выяснения обстоятельств. — И что вы успели выяснить? — Недостаточно, — ответила она, — Мы допросили его. Он, естественно, всё отрицает, но его жетон был найден во рту жертвы, да и алиби у него сомнительно. Пока это всё, что я могу тебе сказать. — Какие у вас дальнейшие планы? Мэрилин сглотнула, горечь осела во рту, но боль почти отступила, — Изучим его дело, попробуем найти свидетелей. — И Кирштейн всё это время будет сидеть за решёткой? — в голосе Леви проскакивало тщательно скрытое недовольство, — Ты же знаешь, что он этого не совершал. (Да, ты это знаешь.) — Я ничего не знаю, — произнесла она, — Он такой же подозреваемый, как и все остальные. Чего ты от меня хочешь? — Я хочу сэкономить вам время и освободить своего солдата, — он звучал сухо и холодно, — Если этого не произойдёт, Эрвин намерен придать эту ситуацию огласке. Она не хотела смеяться, но рассмеялась, — Это угроза? Предсказуемо. И глупо с вашей стороны. — Боюсь, я не могу ни на что повлиять. Эрвин в бешенстве. Мэрилин улыбнулась, или точнее, скривилась, — Поэтому ты пришёл ко мне? Думал, я по старой дружбе соглашусь и немедленно освобожу твоего солдата? (Бездушная ты скотина, Мэрилин. Продолжай.) — Или ты надеялся, что я испугаюсь? — она вскинула брови. — Нет. — Вот и передай Эрвину, что мы работаем, — Мэрилин больше не смотрела ему в глаза, — Ваш солдат в безопасности. Как только мы что-то выясним, мы вам сообщим. Леви сидел неподвижно, молча смотря на девушку, и чем больше он смотрел, тем больше не узнавал её. Было что-то в её лице и в её взгляде, что выделялось сильнее мелких морщин и хромоты. В его памяти застыл другой образ, светлый, радостный, искренний, но теперь он казался ненастоящим, придуманным, искусственным. — Я передам. — Спасибо. — Ты домой шла? Подвезти? (Нет, нет, нет, нет. Даже не вздумай. Он будет ждать приглашения войти, а ты не должна впускать его в дом. Он не должен увидеть этого.) — Я сама дойду, — отмахнулась она. Леви бросил взгляд на её ногу, догадываясь, что она врёт, но настаивать не стал, хоть и хотел. Мэрилин, схватив свой пакет спрыгнула на землю, радуясь, что нога теперь могла свободно ступать, почти без боли, лишь с лёгким дискомфортом. (Ничего не забыла?) — Твоя трость, — из полумрака вынырнула рука Леви, держа деревянную палку. — Да, спасибо — благодарно кивнула она, — Доброй ночи. Всего хорошего. Она выхватила трость и, просто сжимая её в ладони, пошла дальше по улице, стараясь не хромать. Колёса за спиной снова застучали и понесли чёрную бричку прочь. Переулок опустел, словно в нём никого и никогда не было, лишь ветер одиноко и скучающе свистел между зданиями. В душе вспыхнуло что-то похожее на облегчение, когда знакомые очертания дома мелькнули вблизи. Она прибавила шаг, почти побежала, благо таблетка позволяла это сделать, и пошарила по карманам в поисках ключей. В доме было темно и очевидно пусто. Войдя внутрь, она заперла дверь и швырнула ключи куда-то в сторону, где должна быть тумбочка. Она была на грани. Спать, спать, ей невыносимо хотелось спать. Закрыть глаза и провалиться в беспамятство, пустое и тихое, где не существует Леви, где не существует повешенных трупов, где не существует её самой. Но сначала. Мэрилин прошла на кухню и зажгла свет. Она не задумывалась, просто делала, что должна. На столе её дожидался скромный проигрыватель, в котором каждую ночь тихо завывала одна и та же пластинка. Сегодняшняя ночь не стала исключением. Под нарастающую мелодию она проверила дверь, открыла и закрыла каждый замок, убедилась, что все окна плотно закрыты, чтобы даже свежий воздух не проник внутрь. Мэрилин обошла дом, заглянула в каждую комнату, в каждый угол. Дважды. На всякий случай. (Может, хотя бы в душ сходишь?) Мэрилин, словно в дурмане, рухнула на лежащий в углу скромный матрас и закрыла глаза. Казалось, она уснёт за секунду. Но она лежала так минуту, пять, десять. Мэрилин не понимала, она уже уснула или ещё бодрствует. Она чувствовала матрас под собой, пружины которого впивались в кожу, она видела свет из кухни, бьющий по векам, она слышала гудящую музыку, которая, словно прилив, то отдалялась, то накрывала с головой, то ускорялась, то замедлялась, меняла голоса, темп и даже настроение. Девушка не поняла, спит она или нет. Пережёванная музыка почти не долетала до неё, ветер ласкал щёки, хрустели сухие листья и где-то над головой был слышан лёгкий тягучий звук. На ветке висел перерезанный кожаный ремень. Качался. Туда-сюда. Туда и сюда.