Прекрасное разрушение

Последние четыре часа её жизни пролетели за минуту. Изолятор. Доктора. Носилки. Белая простынь. Кровь. Сидя в коридоре городской больницы, Мэрилин смотрела на свои руки. Она понимала, что они чистые, но всё равно чувствовала на них кровь. Липкую и холодную. — Покурить хочешь? — голос Офицера, туманный и призрачный, звучал где-то вдалеке. — Не хочу. (Должно быть это больно. Ты бы смогла зубами перегрызть себе вены?) Внешне она выглядела спокойно, даже безразлично. Губы не тряслись, она их не кусала и не облизывала. Глаза сухие и пустые. Дыхание ровное, почти беззвучное. Но именно такое спокойствие и отсутствие каких-либо реакций и тревожили Офицера больше всего. Он не думал о тех словах, что они успели наговорить друг другу ещё днём. Сейчас он искренне сожалел о них. — Ты же понимаешь, что ты не виновата, — Офицер откинулся назад, облокотившись на спинку, он поместил между губ сигарету, но курить в помещении больницы было запрещено даже ему, поэтому он довольствовался вкусом мокрой бумаги и табака, — Ты ни в чём не виновата. — А кто виноват? — Неважно, — выдохнул он, — Парень выжил. Мы успели вовремя. Это самое главное. Головой она знала, что не виновата. Не она пугала парня, не она выбивала из него лживое признание, не она заставила его перегрызть себе вены. Но под рёбрами что-то горячее и острое ковыряло её сердце, желая разодрать его в мелкую пыль. — Пол уже едет, — выпалил Офицер, жуя фильтр сигареты, — Он заберёт тебя. — Где он? — Мэрилин не узнавала собственный голос, он казался неживым исковерканным, — Леви? Офицер наклонил голову, всматриваясь в конец уходящего за угол коридора, — Они со Смитом говорят с матерью парня. (Ай.) Сердце вздрогнуло от укола. Мэрилин не могла сидеть на месте, словно всё её тело было напичкано раскалёнными иголками, гроздями, лезвиями. Она прошла к окну, зажимая рот рукой, — Я должна поговорить с ней. — Забудь, — фыркнул мужчина, — Я сам всё улажу, — но девушка не услышала его, она металась из стороны в сторону, от окна к лавке, и обратно, — Ты услышала меня? Тебе нельзя к ней подходить, нельзя с ней говорить, тебе даже смотреть на неё нельзя. — Почему? — Ты знаешь, — он не хотел быть грубым, но пришлось, ради её же блага, — Иди лучше на улицу, подыши, тебе необязательно здесь быть. (Я тоже знаю.) Мэрилин махнула головой, — Я буду здесь. По коридору пронеслось эхо. Из-за поворота вышли две мрачные зелёные фигуры. Мэрилин повернулась на звук шагов и столкнулась с вымученным усталостью лицом Леви и озлобленным, почти надменным лицом Эрвина. (Они ненавидят тебя. Особенно Леви. Он готов был принять твою трость, твоё нытьё, твою слабость, но он никогда не примет в тебе убийцу. Он сделает вид, но в душе будет желать тебе смерти. Долгой мучительной смерти.) Губы затряслись, но Мэрилин, даже к своему удивлению, смогла сказать что-то внятное, — Как он? — Его зашили, в сознание пока не пришёл, но жить будет, — голос Эрвина звучал безучастно, словно он зачитывал с листа, — Сейчас с ним сидит мать. (Ай.) Мэрилин не решалась посмотреть, но она чувствовала присутствие Леви рядом с собой. Он коснулся её руки кончиком пальца всего на секунду и встал рядом. Мэрилин не знала, что означает его жест. Она знала лишь то, что от его прикосновения, ей стало ещё хуже. (Он тыкает в тебя пальцем и кричит: "Убийца! Убийца чужих сыновей!" Теперь ему стыдно за то, что он знает твоё имя, он сожалеет о том, что знаком с тобой и на протяжении долгих лет хранил добрую светлую память о тебе. Посмотри ему в глаза и прими заслуженное презрение. Убийца! Убийца!) Мэрилин сглотнула, пытаясь протолкнуть сгусток ваты в горле, — Мне очень... — Жаль? — перебил Эрвин, взглядом вгрызаясь в девушку, — Советую для суда подобрать более оригинальные слова. — Собрались идти в суд? — вмешался Офицер, сдерживая ухмылку. — Нет, но мы поможем матери сделать это. — Что ж, — цыкнул мужчина, вынимая сигарету изо рта, — Тогда вам придётся сильно попотеть, чтобы посадить за решётку офицера полицейского управления и всего четвёртого округа. Эрвин нахмурился, — При чём здесь вы? На бумагах указано… — То, что на бумагах указано имя детектива Берковиц не имеет значения, это всего лишь черновики, которые мы в скором времени подправим, — Офицер выпрямился, твёрдым жестом поправляя пиджак, — Я умею брать ответственность за своих подчинённых, поэтому, если у вас имеются какие-либо претензии, смело предъявляйте их мне. Эрвин был готов к тому, что они решатся пойти на такой шаг, — Тем лучше, — кивнул он, — Вместо одной крысы, мы сожжём всё гнездо. Офицер не мог больше подавлять смех, — Хорошо сказано, только прошу вас не забывать, что загоняя крысу в угол, можно лишиться носа, а уж, на что способно загнанное в угол гнездо. Ух. — По-вашему, это смешно? Вам тоже, детектив? — взгляд Эрвина, тяжёлый и беспощадный, нависал над девушкой, — Вы думаете только о том, как закрыть дело и поставить новую галочку в своей драгоценной статистике. Вам плевать, что он чей-то сын, ведь, откуда вам знать, что чувствует его мать, которая чуть не потеряла единственного ребёнка. Да, детектив? (Ай.) — Лучше бы вам заткнуть свой рот и вспомнить, скольких сыновей лично вы отправили на верную смерть, — Офицер загородил собой девушку, — Или вы скажите, что это другое? — Это другое. Мы сражались за… — Я знаю, за что вы сражались, — фыркнул Офицер, полностью переключив внимание на Эрвина, — Но мы говорим не о целях, а о средствах. И в этом смысле, вы ничем не лучше нас. Даже хуже. Такие случаи единичны, а вы умудрились поставить смерть на поток. Они спорили и спорили. Спорили и спорили. Грызня друг друга интересовала их больше, чем изувеченный солдат, его несчастная мать и детектив. Мэрилин не слушала их. Она блуждала где-то внутри, пока не почувствовала, как Леви снова касается её. — Мы можем отойти? — голос его был ровным, тихим, — Мне надо с тобой поговорить. (Слышала, как он сдерживает себя, чтобы не наорать на тебя? Чтобы не поддаться гневу и не схватить тебя за волосы, а потом со всей силы впечатать головой в стену, любуясь тем, как твой череп покрывается трещинами. Ты когда-нибудь видела на его лице такое выражение?) — Мэрилин? Она заморгала, быстро и часто, — Мне... (Но ты знаешь, что надо сделать, чтобы заслужить прощение. Его палата прямо за углом. Третья дверь с конца. Кровь за кровь. Горе за горе. Сына за сына.) — Я должна кое-что сделать, — она сделала шаг назад, пытаясь удержать твёрдость в ногах, — Скоро вернусь. — Что ты... Мэрилин проскользнула мимо него и двинулась по коридору. Она свернула за угол и, когда до неё начали доноситься тихие, но отчётливые всхлипы, она почувствовала, как её сердце, исколотое и изрезанное, сжал чей-то сильный кулак. Ноги онемели, а пол начал проваливаться вниз. Она не заметила, как ногти воткнулись в ладони, оставляя синие следы. Мэрилин заставила себе преодолеть оставшееся расстояние и замерла перед дверью, заглядывая в маленькое стеклянное окошко. Солдат неподвижно лежал на койке. Веки закрыты. Над бровью свежие швы, под глазами сочные синяки. Его лицо раздулось и приготовилось вот-вот взорваться. Кожа приобрела синий оттенок, плавно переходящий в фиолетовый. Левая рука была обмотана толстым слоем бинта, сквозь который проступали мутные пятна. Но Мэрилин пришла не за ним. Облизнув губы, она перевела взгляд на женщину, которая, согнувшись, припала к койке. (Какая знакомая сцена, Мэрилин? Ты уже видела это много раз, но лишь однажды ты была на её месте. Однако, это тайна, о которой ты никому не расскажешь. Это есть то, с чего всё началось. Это и есть то, что спрятано в твоих драгоценных засекреченных документах?) Она знала, что солдат жив, но Мэрилин не могла избавиться от чувства, что убила его, не тело, а что-то более ценное и прекрасное. Не только в нём. Но и в той женщине, что ему это подарила. Несмотря на свою решимость, Мэрилин не могла заставить себя обхватить дверную ручку и войти внутрь, она не знала, что должна говорить. (А что говорили тебе? Примите наши соболезнования. Мы сделали всё, что могли. Такое горе. Вы справитесь. Со временем станет легче. Надо жить дальше. Это так несправедливо. Помогло тебе это, Мэрилин? Иди и предложи ей выпить. Вот, что действительно помогает, тебе только это и помогло.) Мэрилин опустила голову и протёрла глаза, чувствуя, как подступают слёзы. Каждый всхлип, каждый тяжёлый прерывистый вздох просачивались сквозь дверь и вонзались в Мэрилин острейшими лезвиями, вонзались прямо в её гнилое чёрствое сердце. Она не сможет вынести этого снова. Но, когда она снова заглянула в окошко, по ту сторону на неё смотрела пара красных опухших глаз. (Тому, кто помянет прошлое.) Мэрилин, движимая позорным страхом, съёжилась всем телом, когда фигура поднялась и двинулась к двери. Через мгновение преграда перед ними исчезла и теперь девушка могла в полной мере рассмотреть лицо, изувеченное горем, и глаза, переполненные болью. — Госпожа Кирштейн, — она вдруг осознала, что не знает даже её имени, — Я...я хотела сказать вам...я знаю, что... — Мэрилин не заметила нарастающую перед глазами пелену, — Я знаю, что вы ненавидите и проклинаете меня. У вас есть на это полное право. Я...я знаю, что никакие слова не утешат вас и не исправят того, что уже случилось, — первая слеза скатилась по щеке, — Я не буду говорить, что мне жаль и не буду просить у вас прощения. Я... Женщина, не моргая, смотрела на неё, — Вы детектив Берковиц? — Да. — Так значит, это вы нарекли моего сына убийцей, а потом довели до самоубийства? Мэрилин ощутила, как кулак раздавил её сердце, — Мне так жаль, я... — Всё-таки жаль? — женщина была истощена, каждое слово давалось ей с трудом. — Произошла ошибка, — Мэрилин заставляла себя говорить, — И, если бы я могла всё вернуть, я бы не допустила, чтобы это произошло. — Ваша ошибка чуть не стоила жизни моего единственного сына, — ей казалось, что плакать больше нечем, но слёзы снова навернулись на глазах, — Вы хоть понимаете, какого это, почти потерять своего единственного ребёнка? Мэрилин хотелось обнять эту женщину, упасть перед ней на колени, — Поверьте, я понимаю. — У вас есть семья, детектив? — Да, есть. — И дети? (Всё тайное становится явным, Мэрилин. В тебе столько дерьма, что подковырни, и оно польётся через край. Может, ты и спрятала документы, переехала в другой город, но себя ты никуда не денешь. Чем быстрее бежишь, тем быстрее оно тебя догонит.) Всё вокруг смолкло, покрылось мутноватым мраком, а под ногами возникла пропасть. Мэрилин знала, что падения не избежать. Она даже не пыталась зацепиться за выступ и выкрасть себе несколько секунд спасения. Нет. Она позволила пустоте внутри себя разрастись и поглотить себя целиком. — Сын, — губы на секунду сложились в улыбку, — Его не стало три года назад. На секунду женщина прониклась состраданием, но, посмотрев на изуродованное тело собственного ребёнка, она прониклась лишь гневом, — Я тоже не буду говорить, что мне жаль. Более того, я уверена, вы это заслужили. Желаю вам до конца жизни чувствовать этот груз на своей душе, — она удержала себя от порыва плюнуть детективу в лицо, — Проваливайте и никогда не приходите сюда. Мэрилин пошатнулась, но успела отойти, чтобы её не пришибло дверью. Во рту осел горьковатый вкус. Она и забыла, какого говорить об этом вслух. Какого прожить хотя бы минуту с осознанием того, что случившееся было частью её жизни, а не плодом фантазии. Спор у скамейки давно смолк, и девушка знала, что сейчас они стоят за её спиной. — Я... — развернувшись лицом к присутствующим, она улыбнулась и провела языком по зудящим зубам, — Я, наверное, пойду. Офицер боролся с желанием схватить её за плечи и, как следует, потрясти, — Ты какого хуя творишь? — Всё в полном порядке, мы поговорили, — она поддела галстук и ослабила его, сохраняя всю ту же придурковатую нелепую улыбку, — Мне нужно идти. Да. Я ухожу. Он схватил её за руку, — За идиота меня не держи, я знаю, что происходит. — Вы хотите обсуждать это здесь? — её взгляд метнулся к Леви, — Я же сказала, всё в порядке. — Куда же ты пойдёшь? (Брось, Мэрилин, я же пошутила. Я не хотела расстраивать тебя. Необязательно всегда слушать меня и идти у меня на поводу. Давай забудем и всё будет, как раньше. Я больше не буду напоминать тебе о...) — Я серьёзно, хватит, — более твёрдо произнесла она, — Отпусти меня. Но рука только прочнее впилась в кожу, — Я отпущу тогда, когда за тобой приедет твой муж. — К чёрту моего мужа, к чёрту этот поганый город, — её голос прорезался сквозь твёрдый колючий ком в горле и вышел в виде крика, — И вас тоже к чёрту. Сейчас же уберите от меня свои руки. — Ты не в… — Пустите меня, — она силой отдёрнула его руку от себя, — Я сама в состоянии идти. Офицер цыкнул, — Дура, блять, — он позволил ей отстраниться, — Идиотка. — Как скажете. — Я хочу помочь, — вслед говорил он, — А ты… — Мне не нужна ваша помощь, — крикнула она, — Можете выгнать меня, я не против. Леви смотрел ей вслед. Он не знал, что чувствовать. Он знал только то, что должен пойти за ней, но ноги, будто приросли к полу, как бы он не заставлял себя, он не мог сделать ни шага.