Ольве сжёг корабли

Феанаро шел впереди сквозь яростный буран, не сбавляя шага там, где сама стихия кричала об осторожности. Гордость гнала его вперед быстрее любого ветра, и подкованные сапоги с лязгом впивались в синий, промороженный до глубин лед Хэлкараксэ. Осторожность была уделом слабых, а он был пламенем, призванным растопить этот мир. Но коварство ледяных полей скрывалось за общим хаосом: за оглушительным треском торосов и свистом в ушах он не услышал тонкого, змеиного шипения расползающейся бездны. Лед под ним не просто треснул — он разошелся мгновенно, словно живое существо, решившее проглотить дерзкого эльда. Феанаро рухнул вниз, но инстинкты воина сработали быстрее мысли. Он успел резким, отчаянным рывком раскинуть руки и ноги в стороны, упираясь в ледяные стенки разверзшейся расщелины. И в тот самый миг, когда его ноги рванулись в стороны, чтобы упереться в ледяные зеркала стенок трещины, прозвучал резкий, неожиданный треск. Меховые штаны, натянутые до предела нечеловеческим усилием, лопнули по паховому шву, и в образовавшуюся прореху наружу вывалилось... самое сокровенное. Он замер, растопыренный в чудовищном упоре над бездной. Его бедра, разведенные в предельном шпагате, и руки, до боли впившиеся в неровности льда, превратились в живые распоры гарпуна, удерживающие вождя от падения в темную воду на дне разлома. Свистящие потоки обжигающе холодного ветра, пропитанные солью и ледяной крошкой, задували в прореху, и жадно впивались в его плоть, что теперь свисала, беззащитно обнаженная, раскачиваясь в морозном воздухе. Каждое мгновение мышцы Феанаро каменели от запредельного напряжения, но он не мог шевельнуть ни пальцем, чтобы прикрыться. Его руки и ноги были заняты борьбой за жизнь, а в это время вихри лютой северной бури методично и яростно трепали его мужское достоинство, выстужая из него последние капли тепла. Мороз не просто обжигал — он вгрызался в живую ткань, превращая ее в нечто чуждое и безжизненное. Феанаро вскинул голову и закричал, вкладывая в зов всю свою ярость, но буран, все так же неистово воющий над Хэлкараксэ, был глух к его крикам. Снежные вихри забивали ему рот холодным крошевом, а вой ветра перекрывал голос Перворожденного, унося его мольбу в белую пустоту. * * * Воины передового отряда метались среди торосов, выкликая имя своего короля, и когда буран наконец выдохся, они обнаружили его. Картина была жуткой: Феанаро все еще висел в расщелине, оцепеневший и почти бессознательный, но его конечности, скованные предсмертным спазмом, продолжали железной хваткой удерживать тело над бездной. Его кожа приобрела мертвенно-синюшный оттенок, а в том месте, где разодраные штаны открывали пах яростному ветру, плоть потемнела, приняв зловещий, почти черный цвет глубокого обморожения. Дров и тяжелых шатров у разведчиков не было — весь обоз безнадежно отстал в снежной круговерти. В глубокой впадине между ледяными глыбами они соорудили подобие убежища, натянув навес из собственных плащей. Единственным источником жизни в этой ледяной пустыне оставалось тепло их тел. Феанаро уложили на расстеленные одежды, и воины, сменяя друг друга, принялись отогревать его единственным доступным способом. Они прижимали теплые ладони к почерневшей коже и осторожно, едва касаясь, дышали на пораженное место, стараясь вернуть жизнь туда, где она уже почти угасла. Сознание возвращалось к Феанаро медленно, пробиваясь сквозь вязкий туман небытия. Первым, что он ощутил, была дикая, пульсирующая боль, которая словно каленым железом вгрызалась в низ живота. Следом пришло странное, до крайности смущающее чувство: кто-то прикасался к самому сокровенному, и он чувствовал на своей коже чужое, прерывистое и влажное тепло человеческого дыхания. Он с трудом разомкнул веки, и мир вокруг поплыл в неверном свете, пробивающемся сквозь ткань плащей. Над ним склонились лица его верных воинов, искаженные тревогой и предельным напряжением. Феанаро попытался пошевелиться, но тело отказалось подчиняться, ответив лишь новой вспышкой агонии. Феанаро вглядывался в склоненные над ним лица, в мутные тени плащей и в собственные онемевшие ноги, которые теперь казались ему чужими обрубками скалы. Боль внизу живота из тупой и давящей превращалась в невыносимое жгучее пламя, от которого хотелось кричать, но горло было забито ледяной крошкой. Он чувствовал, как чужое дыхание согревает его потемневшую кожу, и это возвращало его из небытия вернее любого эликсира. Он попытался сглотнуть, и кадык его судорожно дернулся. Воины замерли, заметив, что взор короля обрел подобие ясности. Один из них, чьи ладони в этот момент бережно согревали почерневшую плоть вождя, затаил дыхание. Феанаро перевел взгляд на разодранный мех штанов и на старания своих подданных. — Будь ты проклят, вор... — прохрипел он, и его голос был похож на хруст ломающегося наста. — До чего ты довел... самого творца Сильмариллов... заставляя гнаться за собой по этой... ледяной срани... Он замолчал, и на его бледном лице отразилась вспышка такой мучительной боли, что он на мгновение вцепился пальцами в обледенелый край плаща. Когда приступ отпустил, Феанаро снова открыл глаза и посмотрел на свои заиндевевшие колени. — Да чтоб меня балроги побрали... — выдавил он с какой-то ядовитой самоиронией, едва шевеля одеревеневшим языком. — О чем я только думал... когда совался сюда... на своих двоих... Надо было плыть... хоть на плотах... хоть, в самом деле, в тазах для стирки... Он зажмурился и тяжело выдохнул, чувствуя, как возвращающееся тепло жалит кожу тысячью раскаленных игл. — Продолжайте... — бросил он воинам, чей вид сейчас выражал крайнюю степень замешательства. — Раз уж я... единственный в этом мире... кто ухитрился... в прямом смысле... отморозить себе всё величие... Майтимо ворвался под навес из плащей в тот момент, когда Феанаро заканчивал свою тираду о величии и тазах для стирки. Старший сын короля, чье лицо за время пути через льды превратилось в суровую маску из инея и воли, замер, окидывая взглядом тесную впадину. Он увидел своего отца — бледного, со следами обморожения на скулах, растопыренного на плащах, и своих воинов, которые с самым серьезным и преданным видом продолжали дышать в зияющую прореху его штанов. На мгновение в глазах Майтимо отразилась борьба, более яростная, чем битва с бураном. Его губы дрогнули, а плечи напряглись, словно он пытался удержать внутри себя нечто, способное разрушить остатки королевского достоинства. Но закалка, полученная в Тирионе, взяла верх. Он сделал шаг вперед, отодвигая плечом одного из воинов, и опустился на колени у изголовья отца. — Вижу, государь, — произнес Майтимо, и его голос был пугающе ровным, хотя в самой глубине зрачков плясали искры, которые Феанаро знал слишком хорошо, — что твоя тяга к преодолению преград нашла свое... самое острое воплощение. Твой маневр в трещине уже обсуждают в дозоре. Говорят, ты заполнил собой пустоту мира с истинным изяществом. Он осторожно коснулся лба отца, проверяя жар, и мельком взглянул на пострадавший пах, где кожа начала приобретать багровый оттенок возвращающейся жизни. — Ты всегда говорил, что нолдор должны уметь пользоваться любым инструментом, который дает им природа, — продолжал Майтимо, и на этот раз в его тоне прорезалось нечто, подозрительно похожее на ехидство Ольве. — Но я не думал, что ты решишь использовать тепло легких своих подданных в качестве кузнечного меха для собственного... горна. Феанаро открыл один глаз и посмотрел на сына с такой испепеляющей злостью, на какую был способен только он. — Майтимо, — прохрипел он, — как только мои ноги снова станут принадлежать мне, ты будешь первым, кто отправится измерять глубину следующей расселины. Майтимо лишь едва заметно улыбнулся и кивнул стоящим рядом воинам, чтобы те продолжали процедуру. — Боюсь, что шрам на твоей гордости заживет гораздо позже, чем шрам на твоем теле. * * * Потянулись долгие, изнурительные дни, когда Феанаро был вынужден сменить свой стремительный шаг на неподвижность саней. Сбитые из прочного дерева и снабженные коваными полозьями, они мерно скользили по ледяному панцирю в окружении верных воинов, но для короля этот путь стал дорогой в личный ад. Каждый толчок на неровностях льда отдавался в его теле вспышкой ослепительной агонии. Очаг обморожения, сосредоточенный в самом уязвимом месте, пульсировал тягучей, жгучей болью, словно в самую плоть впились тысячи раскаленных игл, которые не давали забыться даже коротким сном. Но физические страдания были ничем по сравнению с тем ядом, который капля за каплей отравлял его дух. Он, призывавший народ к равенству со стихиями и превосходству над судьбой, теперь лежал, беспомощно зарывшись в груду мехов, неспособный сделать и пары шагов без того, чтобы лицо не исказилось от жалкой гримасы муки. В суровых условиях похода, где каждый вдох был на виду, скрыть позор случившегося не удалось. Ветер разносил вести быстрее снежной пыли, и Феанаро кожей чувствовал, как за его спиной воины стараются не смотреть в сторону королевских саней. Это неловкое, почтительное молчание его подданных жгло его сильнее, чем северный хлад. Он понимал, что в памяти тысяч эльдар великий переход по льдам теперь навсегда будет связан не только с клятвой и местью, но и с той нелепой расщелиной, порванными в паху штанами и согреванием обмороженной плоти дыханием простых разведчиков. Вождь, обещавший стать пламенем возмездия, превратился в объект самой неуместной заботы, которую только можно было вообразить среди вечных торосов. Он лежал на санях, кусая губы до крови при каждой встряске, и неотрывно смотрел в свинцовое небо. В его душе клокотала ярость на самого себя, на этот лед и на Ольве, чье предсказание о «ледяном компрессе» сбылось с пугающей точностью. Феанаро думал о том, что даже если он дойдет до Эндора и сокрушит врага, этот эпизод останется несмываемым пятном на его величии — нелепой, земной слабостью, которую не прикроет ни один боевой подвиг. Мелкая, изматывающая тряска саней на ледяных надолбах вырывала Феанаро из забытья, заставляя его впиваться пальцами в края шкур. Дни сливались в бесконечную череду боли и белого марева. В один из таких часов, когда небо над Хэлкараксэ стало особенно прозрачным и холодным, вождь нолдор лежал, глядя на проходящие мимо пики льда, и в его уме, привыкшем к безупречным расчетам мастера, начали складываться цифры. Он считал. Он считал пройденные мили, скорость обоза, время, затраченное на стоянки из-за его собственной немощи, и часы, погубленные буранами. Феанаро закрыл глаза, и перед его внутренним взором возникли не чертежи Сильмариллов, а простые корабельные шпангоуты. Он представил себе верфи, шум топоров и то, как быстро из сосновых лесов Амана могли бы родиться новые суда, если бы тысячи рук работали с той же яростью, с какой они сейчас вгрызались в лед. Горькое осознание накрыло его холоднее любого снежного заряда. Он понял, что за то время, которое они потратили на преодоление этого ледяного безмолвия, можно было построить целую флотилию, способную перевезти народ с удобством, достойным королей. Истинная цена его «быстрого пути» теперь измерялась не только отмороженными конечностями, но и потерянными месяцами, которые он променял на гордый жест уходящего изгнанника. — Майтимо, — прохрипел он, не открывая глаз, когда сани в очередной раз подпрыгнули, отозвавшись огнем в его паху. Сын немедленно придержал шаг, склоняясь к отцу. Феанаро долго молчал, и на его лице отразилась такая гримаса самобичевания, которой не видели даже стены Форменоса. — Если бы мы остались на берегу... — начал он, и голос его сорвался на сухой шепот. — Если бы мы взяли топоры вместо того, чтобы брать этот лед измором... мы бы уже видели огни Белерианда, стоя на палубах. Он горько усмехнулся, чувствуя, как шрам от обморожения натягивается на коже. — Оказывается, яростный бег по прямой не всегда короче медленного труда, — выдавил Феанаро, и в этой фразе было признание поражения более сокрушительное, чем любой удар врага. — Я вел вас за свободой... Какая ирония, сын мой: величайший творец эльдар оказался неспособен рассчитать самое простое — время собственного упрямства. Майтимо ничего не ответил, лишь крепче сжал поручень саней.