punctum contra punctum

апрель, 1995 год

Каникулы пролетели мгновением, и начался новый учебный год. Стоя в своей комнате, Дазай поспешно застёгивал пуговицы на своей рубашке, чтобы выйти из дома раньше, чем проснётся отец. Теперь он делал так регулярно. Рабочие дела шли не очень, отчего отец всё чаще был злым, и если вечером от него укрыться было невозможно, то утром встречи можно было избежать, просто выйдя пораньше, пока тот не разлепит глаза. Вообще, дела сейчас везде шли плохо. Дазай не особо разбирался в экономике, но по новостям довольно часто слышались тревожные сообщения о росте безработицы и банкротстве некоторых фирм. Даже среди одноклассников это ощущалось — некоторые из них отказались от частных платных уроков по профильным предметам, так как их родители не могли их оплачивать. Сам же Дазай, пусть никакого финансового дискомфорта не испытывал (все его уроки оплачивались, карманные деньги каждую неделю ждали на кухонном столе), всё же замечал, что его отец стал более раздражённым, а ещё он часто слышал, как тот ругается по телефону. Разобравшись с рубашкой, Дазай поправил волосы, надел рюкзак, в правую руку взял скрипку и, выйдя из своей комнаты, начал тихо спускаться по лестнице. К счастью, из дома удалось выйти незамеченным. Оказавшись за порогом, он выдохнул, приятно зажмурился от солнечных лучей и зашагал по направлению к школе. Сегодня его ожидал сложный день. Ямамото-сенсей назначил ему первую встречу после каникул, и Дазаю нужно будет продемонстрировать разучиваемый к конкурсу «Каприс №24». В свободное от школы время он почти не упражнялся. Просто не мог сосредоточиться из-за постоянного перебирания собственных волнующих мыслей. Раз за разом Дазай возвращался к их игре с Чуей, анализируя, представляя, какие партии каждый из них мог бы сыграть и насколько хорошо их голоса звучали бы в той или иной песне. С момента их знакомства с Накахарой (теперь он знал его полное имя) прошло около полумесяца, и за это время они успели около трёх раз сыграть вместе в парке. Никто ни о чём не договаривался, просто Дазай приходил в предполагаемое время и ждал, пока на горизонте появлялись яркие рыжие волосы. Чуя тоже его сразу замечал, показушно возмущался, цокал, но уже не пытался убегать — спокойно брал гитару, и они начинали своё маленькое выступление. В основном звучали песни современных японских групп — то немногое, что оба из них знали и умели играть. Как выяснилось, Чуя был полностью погружён в зарубежную музыку и не переставал повторять, что нет смысла отдавать своё внимание японскому, ведь всё уже было сыграно на Западе. Дазай был с ним категорически не согласен, но, поняв, насколько Чуя эмоционально на это реагирует, не решился вступать в горячий спор. К тому же он был не против поиграть тех же «Битлов» и подольше послушать вокал Чуи, навязчиво примеряя свои песни на нём. Чуе бы пошло их петь. Каждая песня Дазая была записана в его тёмно-синюю тетрадку, которая неизменно хранилась у него в сумке. Дома оставлять её он не решался. Некоторые из песен были закончены и даже имели частично продуманную аранжировку. Какие-то хранились лишь в виде беглых набросков или незавершённых мелодий, которые могли превратиться в нечто полноценное, а могли затеряться в ворохе других мыслей. И там было столько личного, что от одной мысли показать кому-то становилось дурно. В них он оголял душу, самые сокровенные и тайные мысли — отчего, несмотря на сильное желание спеть их с Чуей, он всё тянул, лишь в мыслях представляя возможный вариант. Интересно, а Чуя пишет свои песни? До школы Дазай добрался раньше обычного. Выйдя из метро, он двинулся к музыкальному кабинету, где у него должен был состояться индивидуальный урок с Ямамото-сенсеем. Пройдя по длинному коридору, он свернул в залитую солнцем аудиторию и при виде голубого неба, что виднелось через прорези в жалюзи, вспомнил Одасаку. В груди больно защемило, и ему потребовалось усилие, чтобы выдернуть себя из болезненных воспоминаний и вернуться в настоящее. Усевшись на стул, Дазай не стал открывать футляр — Паганини подождёт. Вместо этого он потянулся за находившейся здесь акустической гитарой, пусть старенькой, но всё ещё хорошо звучавшей. Быстро настроив её, он сыграл рандомную мелодию, проверяя, а потом уже приступил к задуманному. Это была одна из последних законченных — как текстово, так и частично мелодически. Точнее, её уже вполне можно было исполнить от начала и до конца, но каждый раз, прогоняя её, Дазай ощущал некоторую пустоту. Будто чего-то не хватало. Мысленно, а потом и чертя ручкой в тетради, он пытался зафиксировать различные вариации мелодий и будущие версии аранжировок. Дома, где в доступе был синтезатор, он пытался использовать различные эффекты, чтобы нащупать то самое недостающее, однако будто каждый раз хватал руками ветер. Возможно, сыграв с Чуей, я что-то смогу понять. Прогнав несколько вступительных аккордов, он запел — тихо, едва слышно, просто чтобы создать цельное звучание. Песня пока носила предварительное название «Променад». Меланхоличная и медленная, неспешно перетекающая из одного куплета в другой, будто тем самым визуализируя в воображении неторопливую прогулку человека, которого переполняют мысли о бесконечном одиночестве и начале нового для себя пути. Дазай кропотливо подбирал слова, чтобы они работали не только на стихотворный образ, но и на звуковой. Чтобы передать всё максимально точно и правильно. И ему нравилось. Очень нравилось. Только всё равно чего-то не хватало… — Дазай-кун? Резко дёрнувшись, он прекратил игру и, подняв взгляд, увидел стоявшего в проходе Ямамото-сенсея. В привычно строгом тёмно-синем костюме и прямоугольных очках, сквозь которые на него смотрели тёмно-карие глаза. Ямамото-сенсей ещё ничего не сказал, но Дазай сразу почувствовал осуждение. Внутри всё сжалось, будто его застукали за чем-то непристойно личным. — Видимо, вы уже хорошо справляетесь с «Каприсом №24», раз у вас остаётся время даже на гитарную практику, — холодно прокомментировал Ямамото-сенсей, проходя внутрь и кладя свои тетради на учительский стол. — Я тренировался, — соврал Осаму. — Надеюсь. Приступайте, Дазай-кун. Отложив гитару в сторону, Дазай потянулся за футляром и достал оттуда скрипку. Разместив её на плече, он сразу почувствовал невыносимую тяжесть. Она будто заранее лишала его сил, изматывала, прибивала к земле, лишая любого воздуха. Хотелось убежать. Хотелось вырваться из тисков этой аудитории и строгого взгляда Ямамото-сенсея. Он вновь вернулся мыслями к «Променаду», их выступлению с Чуей и возможности показать ему свои песни. Должно было стать легче, но прокручивание хорошего в голове не спасало — а лишь сильнее загоняло в невыносимую безысходность от осознания невозможности покончить со всем. Оставалось только принять. И он принимал. Занеся смычок над струнами, Дазай заиграл композицию с самого начала, стараясь вспомнить всё то, что он учил до этого, но так и не отработал как следует. Когда ему, наконец, удалось вырваться из стен школы, солнце уже клонилось к закату. Яркое и оранжевое, оно касалось крыш домов, заливая всё невыносимо ярким светом. Крепко сжав скрипку, Дазай быстрым шагом двигался в сторону метро. Сегодня всё максимально шло не по плану. Весь день Дазай чувствовал свою неуместность, чуждость, отвращение ко всему происходящему. Началось всё с неудачной репетиции у Ямамото-сенсея, продолжилось неудовлетворительной оценкой по математике и завершилось потерянными ключами от дома. Дазай не понимал, куда их дел. Возможно, забыл в музыкальном кабинете, и он просто надеялся, что сможет найти их завтра. Сейчас возвращаться сил не было. Его держала лишь мысль о встрече с Чуей, которая должна была произойти в парке, на их привычном месте. В сумке приятно грела тетрадь с песней. С одной стороны, Дазаю не терпелось показать новую песню Чуе, а с другой — это всё было таким волнительным, страшным, что его слегка потряхивало. Зато происходящее отвлекало от провальной репетиции у Ямамото-сенсея, который точно доложит его отцу, а отец точно решит поговорить с ним… Ладно, не сейчас. Он отбросил мысль, жадно цепляясь всем своим сознанием за написанную песню. «Променад» выходил хорошим. Его было почти не стыдно показать даже в столь сыром виде. А потом можно и остальные. Пусть их отношения с Чуей всё ещё не приобрели конкретности и во многом состояли из словесных перепалок, здесь же Дазай был уверен, что Чуя его поймёт и выслушает. Даже если не оценит, то не будет использовать привычно колкие фразы, как когда они говорили о чём-то другом. И, в отличие от остальных окружающих людей, Чуя его поймёт. Эта мысль приятно грела и придавала сил после изнурительного дня, толкучки в метро и невыносимого чувства голода — нестись в парк в надежде застать его там. И Чуя действительно был там. Сидел на одной из скамеек, неспешно курил свои крепкие вишневые сигареты. Только, судя по убранной в чехол гитаре, собирался уходить. — Чуя-кун! — махнул он ему. — Уже уходишь? — Ага, — махнул тот в ответ, делая очередную затяжку. — Уже темнеет. — Да ладно, наоборот, очень красиво. Смотри, какие фонарики, — и Дазай обвёл руками окружающий их сквер. — К тому же людей только больше. Все спешат с работы. Давай сыграем хотя бы пару песен. — А как ты играть собрался? Ты же без гитары, — усмехнулся Чуя. Чёрт. Дазай понял, что напрочь забыл захватить гитару. Обычно он забегал за ней домой после учёбы и потом шёл в парк. Или сразу брал её с собой в школу. Но сегодня, по проклятой случайности и полной погружённости в новую песню, совсем о ней позабыл, и сейчас она стояла в чехле в углу его спальни, где он оставил её накануне. — Кажется, я её забыл. Чуя рассмеялся. Так звонко и весело, что даже расхотелось грустить. — Ну, тогда точно не сыграем. Пошли домой. — Постой! Давай ты сыграешь, а я спою? На лице Чуи отразилось удивление. И Дазай продолжил: — Что-нибудь из того, что мы уже играли. Хотя бы пару песен. А потом… потом я покажу тебе кое-что. — Пытаешься меня купить, Дазай? — Заинтересовать. — Хорошо. Только потом ты угостишь меня карри, — и, затушив сигарету, Чуя вновь начал доставать гитару. — В «Югэне»? — Можно там, можно ещё где-то. Но в «Югэне» сегодня никто из Флагов не работает, поэтому бесплатной еды нам не ждать. — Ничего, я оплачу. — Хоть какая-то от тебя польза, — с ироничным высокомерием хмыкнул Чуя. Дазаю это было совсем не в тягость. Отец каждую неделю выделял ему определённую сумму денег, и чаще всего её хватало на всё с лихвой. Поэтому угостить Чую порцией карри точно не оставит дыры в его кошельке. Ему это даже казалось чем-то приятным — порадовать его. К тому же Чуя и сам неоднократно угощал его лапшой в «Югэне». В итоге они сыграли в общей сложности шесть песен, четыре из которых были авторства Velours. Они уже настолько к ним привыкли, что незаметно окончательно адаптировали их под акустические гитары, тем самым превратив во что-то своё. Это слишком отличалось от оригинальных версий, где чаще всего звучали долгие баллады с бесконечным количеством сложных соло и насыщенной инструментальной частью. Сначала Чуя отказывался и соглашался играть только те песни, которые можно было с меньшими потерями переложить на акустическую гитару, но Дазай так любил слушать его вокал в песнях Velours, что уговорил Накахару попробовать и другие. И, несмотря на возмущение и закатывание глаз, тот согласился. Чуе чертовски шло петь Velours. Пусть ему всё ещё не хватало той мощи, которая была у Шибусавы, и тембры у них отличались, однако он вполне неплохо справлялся, а эта непохожесть лишь придавала песням собственный шарм. Когда вокруг окончательно стемнело, Чуя выдохнул и потянулся к стоящей рядом бутылке воды. — Так что ты хотел мне показать? — спросил он после того, как сделал несколько глубоких глотков. По телу пробежали мурашки, и Дазай впился взглядом в последних зрителей, которые бросили в их гитарные чехлы несколько бумажных купюр и монет. Он будто оттягивал момент, хотя понимал, что дальше уже никак. Нужно либо решаться, либо окончательно отказаться от этой идеи и без раздумий бросить все песни в стол… — Ты чего вдруг притих? Не говоря ни слова, Дазай отошёл в сторону и присел на пустую скамейку. Чуя сел рядом, попутно доставая сигарету из пачки и закуривая. Почувствовался крепкий сигаретно-вишнёвый запах. Выждав ещё мгновение, настраиваясь, Дазай запел «Променад» в последней версии, до которой смог его доработать. От самого начала и до конца. Чуя молча слушал, неотрывно смотрел на Дазая, лишь временами делая затяжки. На самом деле Дазай не знал, смотрел ли Накахара на него в действительности — всё его внимание было сконцентрировано на игре, но где-то на фоне он всё равно улавливал его движения и ощущал внимательный, до ужаса пристальный взгляд. Когда он пропел последние строчки, то осторожно взглянул на замершего Чую, который будто находился в каком-то трансе и очнулся лишь тогда, когда Дазай убрал пальцы со струн. Встрепенувшись, он спросил: — Это чья? Твоя? Дазай усмехнулся, надеясь, что его щёки предательски не покраснели, а если даже покраснели, то в сумерках этого не было видно. — Есть такое. Хотел, чтобы ты оценил. — Неплохо, — коротко ответил Чуя. — Даже очень неплохо. Мне нравится мелодия, только она будто не совсем подходит для акустики. — Я вижу её скорее более электронной. У меня даже есть некоторые наработки дома. Записал на магнитофон. — Огонь, — выдохнул Чуя. — Я бы ещё текст прочитал, а то не сразу уловил смысл. — Да, у меня всё записано, — оживился Дазай от полученной похвалы и начал доставать из сумки синюю тетрадку. — Давай только в «Югэне» или куда мы там идём… Я умираю с голоду. — Не вопрос, — и Дазай начал быстро собираться. Удачное выступление, а следом и исполнение «Променада» перед Чуей моментально спасли весь неудачный день. Идя с ним по Минато-Мирай 21, вдыхая свежий, по-весеннему приятный воздух, Дазай совсем позабыл о предстоящем концерте, «Каприсе №24», Ямамото-сенсее и отце, который, скорее всего, уже был в курсе всего. Сейчас для него существовал лишь этот миг, когда они, уставшие, но довольные, шли рядом в сторону «Югэна», временами перекидываясь мнениями о музыкальных предпочтениях. Чуя почти ничего не смыслил в японской музыке. Большую часть его любимых групп составляли британские и американские коллективы самых разных жанров. Для Дазая это было до ужаса странно. Японская аутентичность, точное понимание текста и ощущение собственной причастности к исполняемой музыке были для него важны, и он совсем не чувствовал этого с иностранными исполнителями. Он мог признать их огромный вклад, оценить профессионализм и даже чем-то проникнуться, но этого всё равно было недостаточно, отчего большая часть известных рок-групп оставалась для него лишь частью важного музыкального бэкграунда. — Неужели тебе не важно понимать всё, что ты слушаешь? — расспрашивал Дазай, пытаясь докопаться до истины. — Так я понимаю, — не без гордости сказал Чуя. — Прям всё понимаешь? — Ну, не дословно. Я обычно стараюсь находить тексты. Их часто публикуют в музыкальных журналах. Или сижу, вручную переписываю. — В любом случае нельзя уловить все смыслы, — не унимался Дазай. К этому времени они уже сидели в «Югэне» перед полупустыми тарелками в тускло освещённой вечерней лапшичной. Посетителей вокруг почти не было — лишь они и двое мужчин на противоположном конце зала. — Это же песня, а не просто предложения! — Вот именно, это песня. В ней не обязательно понимать всё. Главное — чувствовать. В твоей классике вообще слов нет, но люди почему-то веками её слушают. — Это понятно. Но если в песне есть слова, значит, они являются её неотъемлемой частью, и их важно понять, иначе весь смысл искажается или вовсе теряется! — Автор мёртв, я могу вложить любой смысл, какой захочу. — Чего? — не понял Дазай. — Теория такая. Появилась изначально в литературе, но смысл в том, что после того, как произведение искусства попадает в мир, любой читатель, зритель или слушатель волен по-своему его интерпретировать. Поэтому даже если я что-то не до конца понимаю в песнях тех же The Doors, то имею законное право так это и оставить. Тут Дазай понял, что ему нечем крыть. Во многом он был согласен с Чуей, и ему чертовски понравилась сама концепция «смерти автора». Однако весь его спор сводился скорее к глупой злости из-за нежелания Чуи слушать японскую музыку. Сам Дазай до ужаса и почти мальчишеской одержимости любил большую часть современных рок-групп, которые активно выступали в то время. Какие-то — больше, какие-то — меньше, но он жадно следил за всем, что происходит, пытаясь не пропустить ни одну новинку или важную новость из мира японской рок-музыки. Его одинаково очаровывала панковская непосредственность и невероятно яркие сценические образы, где мужчины на сцене позволяли себе превращаться в нечто почти бесполое и прекрасное… Ему хотелось поделиться этим всем с Чуей. Возможно, дать ему диски или даже послушать вместе. От одной лишь мысли по телу побежали мурашки. Его самого удивляло, насколько глубоко он был готов впустить его в свою жизнь. И он просто держался — держался всеми силами за человека, чей голос так запечатлелся в его сознании, словно его околдовала ведьма. Рыжая ведьма — усмехнулся он, скользя взглядом по Чуе. — Я сказал что-то смешное? — послышался рядом недовольный голос, и Дазай резко вынырнул из своих мыслей, встречаясь взглядом с сердитыми голубыми глазами. — Да я так, задумался, — хохотнул он. — Уже устал немного, мысли плохо собираются. Но знаешь, я рад был бы послушать побольше твоих «билтов», «дорз» и «сексу писторезу»… — Sex Pistols. — Вот их да, готов послушать. — А я вот бы послушал с удовольствием то, что ты сегодня играл, — Чуя сощурил взгляд, отчего стал похож на хитрую лису, которая увидела нечто очень нужное. — Ты обещал дать глянуть текст. — Бери, конечно, — и Дазай протянул тетрадку и только потом понял, что Чуя может прочитать не только эту песню, но и другие. Было уже поздно. Чуя цепко ухватился за тетрадку и, пробежав взглядом по её толщине, с интересом перелистнул несколько страниц, вчитываясь в коряво записанные строки. — Ого, ты много написал. Какую из них ты играл сегодня? — На третьей странице. Чуя перелистнул, читая дальше. — Мне нравится. У тебя хороший надрыв получается и рифма интересная. Не против, если я перепишу себе? — Нет, конечно. А что, собрался украсть и выдать за своё? — снова по-глупому хихикнул он. — Ага, — хмыкнул Чуя, доставая из рюкзака ручку с тетрадкой. — Хочу подумать над некоторыми музыкальными моментами. Потом покажу тебе, заценишь. Если ты, конечно, не против. — Не против, можешь хоть всё переписывать. Не жалко. — Пока только то, что ты мне сегодня показал. Потом, может, ещё что-то, — сказал Чуя, переписывая текст, а потом добавил: — Я сам пишу песни. Не в таком количестве, как ты, но есть несколько. От услышанного сердце Дазая забилось так быстро, что казалось, его могли услышать даже рядом находившиеся люди. — Покажешь? — Если тебе интересно, то да. — Спрашиваешь! Я же тебе свои показал. — Вот и обменяемся, Дазай. Слышать от Чуи собственное имя было по-приятному необычно. Он очень красиво произносил звуки, немного растягивая их — так глубоко и бархатисто. Хотелось, чтобы Чуя повторил. Снова сказал, а лучше пропел, как он умеет. Дазай никогда не думал, как его имя звучало бы в песне, но сейчас ему почему-то отчаянно захотелось это услышать. Обеспокоенно взглянув на него, Чуя наклонил голову, всматриваясь прямо в глаза. — Ты сегодня какой-то странный. — Просто слишком много всего произошло, — он потянулся, вытягивая свои длинные руки. — Хорошего. — Главное — не плохого. Переписав песню, Чуя вернул Дазаю тетрадку, и они взяли ещё по банке газировки. Послышался шум дождя, и из открытого окна приятно повеяло свежестью. Была бы у Дазая возможность остановить время, он бы непременно ею воспользовался — чтобы сидеть здесь, вдали от шума и суматохи, чувствовать приятную сытость и прохладу напитка, неспешно обсуждать музыку — японскую, американскую, любую — постепенно вплетая факты о себе. Так Дазай немного рассказал о своей учёбе в Сэйране и узнал, что Чуя учится в самой обычной городской школе, и все его достижения в музыке — почти полностью самостоятельный путь. Это восхищало. Дазай с жадным интересом хватался за любой факт о Чуе, наслаждаясь тем, как он открывается перед ним, переходя из статуса незнакомого в разряд понятного и близкого. Ему очень хотелось войти в мир Чуи — и ещё больше хотелось затащить его в свой. Жадно, отчаянно. Будто он был сказочным монстром, желающим украсть принцессу. Но всё хорошее когда-нибудь заканчивается. Взглянув на часы, Чуя поднялся со своего места. — «Югэн» закрывается через десять минут, нужно идти. Да и поздно уже. Завтра рано вставать. Грустно обведя пустой зал взглядом, Дазай тоже начал собираться. Выйдя на улицу, он с упоением вдохнул свежий ночной воздух. Вечер действительно вышел славный. Домой возвращаться совсем не хотелось. Была бы его воля — он бы потащил Чую по всем улицам Йокогамы, гулял бы с ним до самой поздней ночи, пока крыши домов не осветил бы оранжево-красный рассвет. — Ты где живёшь? — поинтересовался Чуя. — В районе Аоба. А ты? — Офигеть, я в Канадзаве. Почти, считай, на разных концах города. — Могу проводить, — не подумав, выпалил Дазай. — Я тебе что, барышня, чтобы меня провожать? — ухмыльнулся Чуя и по-дружески ударил его по плечу. — Ладно, увидимся. Номерами мы обменялись, так что теперь можем как-то более организованно это всё делать. — А мне нравилась спонтанность! Есть в этом что-то особенное, даже романтичное. — Не сомневался, что ты сказанешь нечто подобное, — улыбнулся Чуя и, развернувшись, пошёл вдоль пешеходной улицы, ярко сиявшей в свете ночных огней и их отражений во множестве луж на тротуаре — словно вокруг действительно была сцена. Хотелось, чтобы дорога до дома никогда не заканчивалась. Была бы его воля, он бы превратил этот путь в вечное, бесконечное странствие, которое в итоге увело бы его в далёкую и неизведанную страну, откуда ему никогда не пришлось бы возвращаться. Дазай был на сто процентов уверен, что Ямамото-сенсей уже сообщил отцу о его ужасном выступлении и сейчас его уже ждёт выволочка. Так происходило всегда. Любая его неудача сопровождалась скандалом, после которого он долго не мог спать на спине или нормально ходить... А ведь день был таким хорошим! Он каждый раз возвращался мыслями к «Югэну», их совместному ужину и тому, с каким искренним интересом Чуя переписывал его песню в тетрадь. Хотелось быть там, а не здесь. Но появившийся на горизонте знакомый дом всё неумолимо приближался, и ничего поделать было нельзя. Поднявшись по ступенькам на крыльцо, Дазай пошарил рукой у порога и в маленьком отсеке нашёл припрятанный запасной ключ. Вообще, отец давно хотел убрать его оттуда, но в конечном счёте забыл. И хорошо. Учитывая то, как часто они теряли ключи, подобное было просто жизненной необходимостью. Провернув запасной ключ в двери и открыв её, Дазай понял, что дома нигде не горел свет. Никого ещё не было. От этого осознания в груди радостно забилось сердце. Отец задерживался на работе, и пусть это не отменит наказания, но хотя бы отсрочит его на неопределённое время. Выдохнув, он вошёл внутрь и поднялся к себе, где вновь оказался в изолированности собственной комнаты. Самым лучшим вариантом было лечь спать. Или хотя бы притвориться спящим. Если повезёт — проспит до утра. И завтра, возможно, всё будет уже не настолько скандально. Внезапно тишину разрезал громкий звонок. От неожиданности Дазай дёрнулся. Сначала он подумал, что звонят в дверь, но, успокоившись, понял, что это всего лишь телефон. Выйдя в коридор, он поднял трубку: — Да? — Дазай? Голос принадлежал Чуе. Услышать его было так неожиданно, что Дазай на мгновение подумал, будто ему послышалось. — Вау, ты уже соскучился? — Да иди ты. Я всё думаю над твоей песней. «Променадом». — И что надумал? — Есть время? Если хочешь — могу наиграть. — Спрашиваешь. Дазай очень и очень хотел. Поэтому, устроившись на полу в коридоре и прислонившись к стене, он отчаянно надеялся, что отец не вернётся прямо сейчас и ему не придётся резко бросать трубку. Прижав её к уху, он услышал, как на том конце провода устраивался Чуя: тихое бренчание струн, глухой звук удара коленом о корпус гитары и скрип прогнувшихся под его весом пружин кровати. Спустя секунду послышалась знакомая мелодия. Его песня. «Променад». Но с другими аккордами, с другим перебором, сделавшим мелодию более мягкой, тягучей, переливающейся, подобно ручью. А после — пение. Чуя запел совсем тихо, по-своему низко и бархатисто. Слушая, Дазай невольно растягивал губы в улыбке. Слышать свою песню в исполнении Чуи было чем-то поистине волшебным. На припеве он не удержался и начал подпевать. Их голоса сплелись в унисон, в один яркий, насыщенный звук, который безумно хотелось услышать со стороны, понять, каково это — слушать их, будучи случайным прохожим. Их слушателем. Всё закончилось так же резко, как и началось. Вокруг вновь воцарилась неприятная тишина. Хотелось ещё. Хотелось продолжения. — Ну, как тебе? — Восхитительно, — искренне ответил Дазай. — Оно звучит так, как и должно было. Только… я всё равно видел её более электронной. Чтобы основная партия шла на синтезаторе. — Я понял. Точнее… почувствовал. Ей бы это очень пошло. Чтобы передать нужное настроение. Но у меня нет синтезатора. — У меня есть, я наиграю, — не переставал улыбаться Дазай. — Подожди секунду! Продолжая держать трубку у уха, он подхватил весь телефонный аппарат и потащил его к себе в комнату. Провод был достаточно длинным, и без труда удалось поставить телефон на письменный стол, а самому сесть за синтезатор. Наконец его пальцы коснулись клавиш. — Ты чего там? — не понимал Чуя. — Слушай, — и, положив трубку рядом, Дазай быстро заиграл только что услышанную от Чуи мелодию. Всё вокруг снова наполнилось музыкой. Именно той, какой она и должна была быть изначально. Пусть ему нравилось то, как она звучала у Чуи, но именно в его исполнении появились те самые электронные переходы, тянущиеся синтетические звуки, которые сразу рисовали перед глазами меланхоличную прогулку по Йокогаме — ту самую, которую он представлял, пока сочинял песню… Внезапно хлопнула входная дверь, и его пальцы замерли в воздухе. Даже отсюда слышались тяжёлые шаги, которые лишь на миг задержались у входа, а затем тяжёлой поступью стали подниматься к нему. Дазай не успел ничего сказать. Лишь сбросил вызов и отодвинул телефон в сторону. Бежать было некуда. Он замер в немом испуге, понимая, что сейчас грядёт час расплаты за весь этот хороший день, написанную песню и общение с Чуей. Ещё с детства он понял — ничего не бывает просто так. За всё нужно платить. И он платил. С лихвой.