Кровавый гранат

Ненависть без жажды мести есть семя, упавшее на гранит

Когда Фадиме получает звонок от прокурора, который ведёт дело Исо, её сердце бьётся где-то у самого горла, не от страха, а от надежды. От глухой, жадной надежды на то, что сейчас ей скажут такое, что она сможет наконец с лёгкостью обвинить Исо Фуртуну в убийстве бедного работяги из их деревни. Она идёт по коридору прокуратуры, и каждый шаг отдаётся эхом от высоких казённых стен. Её длинная коса, в которую заплетены мелкие бусины, чёрные, серебряные, одна красная, как капля крови, мерно покачивается за спиной. Чёрная блузка с прямыми брюками придаёт ей серьёзности и будто статуса, а высокие, тонкие каблуки, цокающие по кафелю, только подчёркивают образ. Она знает, что выглядит как адвокат, которому нельзя врать. Как женщина, которую не стоит обманывать. Кабинет прокурора находится в самом конце коридора, за массивной дубовой дверью с латунной табличкой. Его зовут Фурат, и Фадиме уважает его. Искренне уважает, что бывает редко. Она считает, что Фурат самый справедливый прокурор на весь Трабзон. Её первое дело началось с ним, он наставлял её, подсказывал, не давал ошибиться. Он давал ей пример, пример того, как можно быть неподкупным в этом городе, где всё продаётся и покупается.

Справедливость.

Сколько раз она слышала это слово за свою жизнь? Не пересчитать. Со школьной скамьи, на лекциях в университете, из уст клиентов, из уст судей, из уст брата. Но каждый раз, когда кто-то произносит «справедливость», она задаёт себе один и тот же вопрос. И ответа нет. Существует ли она вообще? Справедливость. СПРА-ВЕД-ЛИ-ВОСТЬ. Фадиме часто прокатывает это слово на языке, пробует на вкус, как вино. Отдаёт ли оно горечью? Сладостью? Металлом? Справедливость бывает разной. У каждого своё понятие. У Адиля оно жестокое — глаз за глаз, кровь за кровь. У Гезепа простое: кто сильнее, тот и прав. У Фурата словно из сказки, где добро всегда побеждает зло, где улики никогда не врут, а невиновных не сажают. Существует ли справедливость? Фадиме не знает. Она знает только одно: она хочет, чтобы Исо Фуртуна сел. И если для этого придётся называть месть справедливостью, то она назовёт. И будет спать спокойно. Кочари… это добро? Фуртуна — зло? Она не успевает додумать. Дверь кабинета открывается, на пороге появляется помощник, молодой парень с трясущимися руками. — Адвокат Кочари? Проходите, прокурор ждёт. Фадиме кивает, поправляет воротник блузки, сжимает папку с делом и переступает порог. Кабинет Фурата просторный, светлый, с высокими окнами, выходящими на серую гладь Чёрного моря. Но сейчас за окнами, сплошная стена воды, дождь льёт как из ведра, и море почти не видно. Стены выкрашены в бледно-голубой, цвет больничных палат и полицейских участков. На столе ровные стопки папок, графин с водой, настольная лампа с зелёным абажуром. В углу турецкий флаг, выцветший на углах. Пахнет бумагой, пылью и чем-то сладковатым может дешёвым освежителем воздуха из коридора. Фадиме приветствует прокурора коротким кивком. Фурат — мужчина лет пятидесяти, с сединой в чёрных волосах и глубокими морщинами вокруг глаз, следами тысяч прочитанных дел и сотен вынесенных приговоров. Он не улыбается. Он редко улыбается. — Садитесь, Кочари, — говорит он и указывает на стул напротив. Дерево скрипит под её весом, жалобно, как старая собака. Помощник протягивает ей папку, открывает на нужной странице. Бумаги пахнут типографской краской и чуть кисловатым запахом конвейерного клея. — В деле появились новые улики против Исо Фуртуны, — начинает Фурат, и голос его звучит ровно, спокойно, без капли торжества или сожаления. — Мы нашли орудие убийства. Фадиме замирает. Её лицо не меняется. Только чуть расширяются зрачки, и сердце делает кульбит в груди. Да. Давай. Скажи мне то, что я хочу услышать. — Орудие? — переспрашивает она, и голос её звучит подчёркнуто сухо, почти скучающе. — Какое именно? Фурат кивает помощнику. Тот подаёт ему второй пакет, прозрачный, с синей полосой поверх, где стоят печати и подписи понятых. Внутри тяжёлый предмет, обёрнутый в крафтовую бумагу. Фурат разворачивает его осторожно, кончиками пальцев, как сапёр, обезвреживающий мину. Это пресс-папье. Бронзовый, массивный, тяжёлый. Наверху — золочёный чайный лист, символ чайной империи. На боку гравировка: «Фуртуна — вековые традиции». Такие стоят на столах по всей фабрике, у их партнёров, у постоянных клиентов. Такие раздают на юбилеях и деловых встречах. У Исо такой же стоял на его столе в кабинете. Фадиме видела на фото, когда изучала материалы. — Пресс-папье, — говорит Фурат. — Найдено в порту, в контейнере через два от того, где лежало тело. Завёрнуто в тряпку, пропитанную кровью. Экспертиза подтверждает: кровь Ибрагима. А на поверхности частичные отпечатки пальцев, идентифицированные как отпечатки Исо Фуртуны. Фадиме смотрит на бронзовую вещь, и внутри неё всё поёт. Чёрный, торжествующий хор. Вот оно. Вот та самая улика, которая может стать последним гвоздём в крышку его гроба. Не косвенные доказательства. Не шаткие показания пьяных свидетелей. А настоящее, материальное, кровавое орудие. С его пальцами. С его фамилией. Она чувствует, как уголок губ хочет дрогнуть в улыбке, и с усилием подавляет это желание. Её лицо остаётся бесстрастным, как у статуи. Только глаза, слишком блестящие выдают напряжение. — Частичные, — говорит она, делая пометку в блокноте. Ручка скользит по бумаге, оставляя чёрные, резкие линии. — Не полные? — Достаточные для идентификации, — отвечает Фурат. — Эксперт утверждает: отпечатки оставлены с достаточным усилием, чтобы считать их прижизненными. Исо держал это орудие. Возможно, в день убийства. — Или за неделю до, — парирует Фадиме механически, по профессиональной привычке. — Такая вещь стоит на столе. Кто угодно мог взять её в любой момент. Отпечатки могли остаться за месяц. Фурат качает головой. Он не любит, когда адвокаты начинают играть в слова, но терпит, потому что Фадиме всегда играет честно. — Следы крови на предмете не засохли коркой, — говорит он. — Они впитались в микротрещины бронзы. Это говорит о том, что кровь была свежей, когда орудие контактировало с телом. Экспертиза датирует: за день до убийства или в день убийства. Не раньше. Фадиме кивает, записывает и это, но в голове уже крутятся контраргументы. Впитались в трещины, но кто сказал, что трещины старые? Может, их сделали специально? Может, кровь нанесли позже, вместе с отпечатками? Она придержит эти мысли для суда. Пока только факты. — Я изучу материалы, — говорит она, закрывая папку. — Но прошу вас, Фурат-бей. Пока держите эту улику в секрете. Фурат смотрит на неё поверх очков. Стёкла блестят, скрывая выражение глаз. — Вы думаете, я не понимаю, что происходит? — спрашивает он тихо. — Кочари против Фуртуны. Если эта улика станет известна до суда, начнётся война на улицах. Я не хочу войны. — Я тоже, — Фадиме произносит эту ложь с абсолютно спокойным лицом, даже с лёгкой ноткой озабоченности. — Поэтому дайте мне неделю. Я проверю алиби, найду альтернативные версии. Если Исо виновен, я не стану его покрывать. Но если есть сомнения, я обязана их проверить. Фурат молчит. Секунду. Две. Три. Потом кивает. — Неделя, Кочари. Ровно неделя. Потом я передаю дело в суд. Если у вас будут доказательства невиновности — предоставляйте. Если нет, тогда подписывайте обвинительное заключение. Она встаёт, забирает папку, прижимает к груди. Короткий поклон, по-военному, как научили в университете на курсах риторики. — Спасибо за доверие, Фурат-бей. — Не благодарите, — он уже смотрит в бумаги. — Я делаю свою работу. Фадиме выходит в коридор. За спиной щёлкает замок тихо, но отчётливо. Она идёт по длинному, пустому коридору, и каждый шаг отзывается эхом от бетонных стен. Коса с бусинами мерно покачивается за спиной. Красная бусина, заплетённая у самого затылка, кажется каплей крови или каплей вина, выпитого в честь победы. Внутри неё — буря. Торжество, замешанное на злости. Сладкое, почти пьянящее чувство близкой победы. Она едва сдерживает улыбку. Отпечатки. Кровь. Орудие. Это почти приговор. Она останавливается у окна в конце коридора. Дождь льёт стеной, заливая стекло. Трабзон тонет в серой воде, как старый, проржавевший корабль, который идёт ко дну. — Посидишь ещё, Фуртунчик, — шепчет она, прижимаясь лбом к холодной, влажной поверхности стекла. — Посиди. Тебе полезно. А я пока поработаю над твоим приговором. Она чувствует, как холод проникает сквозь кожу, успокаивает разгорячённое лицо. Вдох. Выдох. Фадиме выпрямилась, поправила воротник блузки, затянула потуже узел волос. В зеркальном отражении стекла её лицо было бледным, как у призрака. Но глаза горели. Она пошла дальше, к лестнице. Каблуки цокали по кафелю, и этот звук разносился по пустому коридору, как отсчёт секунд до чего-то неизбежного. Внизу, в холле, она не задержалась, скользнула к выходу, не глядя по сторонам. Пластиковая дверь с трудом поддалась. Фадиме толкнула плечом и вышла на улицу. Дождь хлестнул по лицу, смешиваясь с потом и остатками макияжа. Она шла к пикапу, ступая в лужи, не замечая холода. Ветер рвал волосы из косы, но она не поправляла. Справедливость. Для Фурата - закон. Для неё, Фадиме, дочери Омера Кочари, убитого пулей в затылок — месть. Месть, обёрнутая в параграфы Уголовного кодекса, подшитая в папку с гербом Турецкой Республики. Она села в пикап, кинула папку на соседнее сиденье, завела двигатель. Дворники заскрежетали по стеклу, разгоняя водяную пелену. — Добро пожаловать в ад, Фуртунчик, — пробормотала она, вдавливая педаль газа. — Адвокат уже здесь. Пикап нырнул в серую пелену дождя и исчез. Трабзон плакал серым небом, и Чёрное море шумело за крышами — привычное, безразличное, вечное. Дождь к тому времени, когда Фадиме добралась до следственного изолятора, не стих, а только усилился. Пикап заехал на парковку, обрызгав грязью стены соседнего склада. Фадиме заглушила двигатель, несколько секунд сидела неподвижно, глядя на капли, которые ползли по лобовому стеклу, сливаясь в мутные ручьи. В руке она сжимала папку с новыми материалами. Под пальцами шершавый картон, под картоном будущий приговор. Процедура заняла почти час. Очередь на входе — два адвоката, один следователь, женщина с грудным ребёнком, которая что-то кричала надзирателю. Фадиме предъявила удостоверение, ордер, прошла ручной досмотр, тот же грузный охранник с пальцами в табаке, тот же скользкий взгляд по груди. Потом металлоискатель, потом три стальные двери, каждая с глухим лязгом. Коридор с облупившейся краской, запах хлорки, мочи и чужого отчаяния. Наконец комната для свиданий. Та самая. Стекло, исцарапанное инициалами, пластиковые стулья, привинченные к полу, старая телефонная трубка на скрученном проводе, которая гудела, как умирающая муха. Фадиме села на привычный стул, положила папку на колени, взяла трубку, прижала к уху. Охранник напротив кивнул и исчез за дверью. Через минуту дверь открылась, и вошёл Исо. Он был в той же, что и в прошлый раз, только теперь на одежде прибавились складки. Волосы взлохмачены, на щеке, свежая коричневатая корка заживающей царапины. Он выглядел так, будто его разбудили посреди ночи и притащили сюда. Но глаза голубые, с той же искрой вызова смотрели ясно. Он узнал Фадиме, усмехнулся краем губ и плюхнулся на стул. Поднял трубку, поднёс к губам, не торопясь. — Кочари, — сказал он хрипло. — Новости хорошие? Ты сияешь. — Я не сияю, — ответила Фадиме, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без капли торжества, но ты прав, у меня есть новости для тебя. Исо небрежно выпрямился, но в этом движении не было покорности скорее, ленивая усмешка над её требовательностью. — Слушаю, — протянул он, и в этом слове было столько ленивой, наигранной скуки, что Фадиме захотелось запустить в него папкой. Но она сдержалась. Она всегда сдерживалась. Фадиме медленно, торжественно открыла папку. Она достала протокол осмотра тот самый, с синей полосой поверх и круглой печатью прокуратуры, развернула его на столе перед собой и прижала ладонью к стеклу так, чтобы он мог прочитать название, даже если не разглядит мелкий шрифт. — Вчера в порту, в контейнере через два от тела, нашли орудие убийства, — начала она, чеканя каждое слово, как удары молотка. — Пресс-папье. Бронза, золочение. Гравировка «Фуртуна — вековые традиции». Исо не пошевелился. Только глаза чуть сузились. Фадиме продолжала, чувствуя, как внутри разгорается торжество, как поднимается тёплая, сладкая волна, которую она с трудом сдерживала. — На пресс-папье частичные отпечатки пальцев. Экспертиза идентифицировала их как твои. И кровь. Кровь Ибрагима. Экспертиза подтвердила: группа крови, ДНК его. Кровь впиталась в микротрещины бронзы, что говорит о том, что она была свежей, когда орудие контактировало с телом. Она замолчала и подняла взгляд на Исо. Её сердце колотилось где-то в горле. Она ждала…ждала страха, растерянности, хотя бы судорожного вздоха. Она хотела увидеть, как его спокойствие треснет, как маска даст первую трещину, как в глазах появится то самое выражение обречённости, которое она так любила наблюдать у подсудимых в зале суда. Ничего. Исо смотрел на неё. Его лицо не изменилось. Он даже не моргнул. — Понятно, — сказал он наконец, и голос его был спокоен, как поверхность Чёрного моря в безветренный день. — Значит, кто-то подтерётся моими старыми отпечатками. И что дальше? Фадиме почувствовала, как её торжество наткнулось на стену. Тупой, глухой удар. Она растерялась на секунду, только на секунду. А потом злость взяла верх. — Ты что, не понимаешь, Фуртунчик? — она повысила голос, не срываясь на крик, но с металлическим, вибрирующим звоном. — Орудие убийства. Твои отпечатки. Кровь жертвы. Это почти приговор. Через неделю дело уйдёт в суд. Если я не найду железных доказательств твоей невиновности, а их нет и не будет, ты сядешь. И не на год. На двадцать, на двадцать пять лет. Пожизненное. Ты это понимаешь? Исо откинулся на спинку стула, медленно, лениво, с таким видом, будто она предложила ему выпить чаю, а не объявила о пожизненном заключении. Он снова закинул ногу на ногу, поправил цепочку на шее, почесал царапину на скуле и усмехнулся. Усмешка у него была странная: кривая, односторонняя, с обнажением зубов, но без тепла. Усмешка человека, который слышит приговор и думает о чём-то совсем другом — например, о том, что забыл полить цветы на подоконнике. — Кочари, — сказал он, и в голосе его зазвучала ленивая, почти сонная ирония. — Ты что, радуешься? Я смотрю на твои глаза и они горят. Ты пришла сюда не предупредить, а насладиться. Он наклонился ближе к стеклу так близко, что она увидела каждую пору на его коже, каждый волосок на подбородке, трещинку на губе, обветренную, почти кровоточащую. — Ну что, нравится тебе? — спросил он тихо, почти шёпотом, который передавался через трубку и бил прямо в ухо. — Чувствуешь, как твоя месть становится реальной? Как она пахнет? Как кровь? Или как твои дешёвые духи? Фадиме сжала папку так, что картон захрустел. Она сделала глубокий вдох, считая до трёх, потом до пяти, потом до десяти. Ноздри дрожали, брови сдвинуты к переносице. — Я пришла выполнять свою работу, — выдавила она, и каждое слово давалось ей с трудом, как выдёргивание гвоздей из старой доски. — Моя работа защищать тебя. Даже если я знаю, что ты убийца. — Но я не убийца, — сказал Исо, и голос его вдруг стал твёрдым, как сталь. Как тот самый голос, которым она сама говорила в зале суда. — Слушай меня, Кочари, и запоминай. Это орудие стояло у меня на столе. Полтора года, с тех пор, как мне его подарили на открытии новой линии. Я к нему почти не прикасался, он стоял как украшение. Месяц назад, точно, я заметил, что его нет на месте. Но я не придал значения мало ли, убрала уборщица, переставили в другой кабинет. Кто угодно мог его взять. В любой день. В любой час. А отпечатки старые, с того дня, как я его распаковывал. Я не прикасался к нему с тех пор. Ни разу. — Экспертиза говорит, что кровь свежая, — парировала Фадиме, но в её голосе уже не было прежней уверенности. Только упрямство, подкреплённое ненавистью. — Впиталась в микротрещины. Её не могли подделать задним числом. — А кто говорит о подделке? — Исо пожал плечами, широко, небрежно, почти по-детски. — Её просто нанесли. Тот, кто украл пресс-папье, взял его, ударил им по голове Ибрагима, вытер и подбросил рядом. Мои отпечатки остались на нём с тех пор, как я держал его в руках в первый раз. И это не моя вина. Это не моё убийство. Он говорил спокойно, ровно, почти монотонно. Как на допросе. Как человек, который повторяет одно и то же в сотый раз и знает, что его не слышат. Фадиме смотрела на него и чувствовала, как внутри неё борются два чувства. Одно жгучее, сладкое желание, чтобы он оказался виновен. Другое профессиональное, холодное, которое шептало: защищай, ищи правду, не будь такой же, как остальные. — Ты что, не боишься? — вырвалось у неё. — Совсем? Сидеть двадцать лет в этой дыре за то, чего не делал? Камера, цементный пол, запах мочи, надзиратели, которые бьют по почкам за то, что ты посмотрел не так. Ты этого не боишься? Исо посмотрел на неё долгим взглядом. Голубые глаза вдруг потемнели, стали серыми, как-то небо за окном прокуратуры. В них мелькнуло что-то страх? Нет, не страх. Что-то другое, более глубокое, более личное. — Боюсь, Кочари, — сказал он тихо. — Но не тебя и твоих улик. Тюрьма — это просто бетон. Я живу в бетоне с рождения. А боюсь я другого, что мой дядя выйдет из тюрьмы и убьёт кого-то ещё. А я ничего не смогу сделать, потому что буду сидеть здесь, в этой дыре, за то, чего не делал. Вот чего я боюсь. А твоя месть, Кочари, сладка, она согревает тебя, но она не имеет ко мне отношения. Он опустил трубку на рычаг, не швырнул, а положил аккуратно, почти нежно. Потом встал, не оборачиваясь, и жестом позвал охранника. Тот вышел из тени, взял его за локоть и повёл к двери. На пороге Исо обернулся. В последний раз поймал её взгляд сквозь грязное, исцарапанное стекло. Его губы шевельнулись, и Фадиме не нужно было читать по губам, она и так знала, что он сказал. Она додумала сама, но внутри всё похолодело. «Ты тоже не радуйся раньше времени. Адвокат». Дверь захлопнулась. Лязг стали, щелчок замка, скрип петель. И тишина. Фадиме сидела неподвижно. В руке трубка, которая гудела ей в ухо мёртвым, монотонным звуком. Она не опускала её, не клала на рычаг. Просто сидела и смотрела на пустое пространство за стеклом, где только что был враг — спокойный, насмешливый, недосягаемый. Она швырнула трубку на рычаг с такой силой, что пластик треснул. Встала, папка упала на пол, бумаги рассыпались веером. Фадиме не стала их собирать. Она переступила через них и зашагала к выходу. Каблуки цокали по цементному полу, короткие, резкие удары, как выстрелы. Она колотила в дверь по ту сторону до тех пор, пока дежурный не открыл. — Выхожу, — бросила она, не глядя на него. — Открывай. Дверь распахнулась. Фадиме вышла в коридор, чувствуя спиной пустоту. Она не обернулась. Но где-то на середине пути, когда за спиной снова лязгнула стальная дверь, она поняла, что её руки дрожат. Не от страха. Не от холода. От ярости белой, холодной, как та зима, когда умерла её мать. Она вышла на улицу. Дождь кончился. Небо было чистым впервые за долгое время. Но Фадиме не смотрела вверх. Она села в пикап, завела двигатель и долго сидела, уставившись на пустую парковку. Потом достала сигарету, закурила прямо в машине, хотя никогда этого не делала. Дым смешался с сыростью, и она смотрела на серое небо Трабзона, чувствуя, как ненависть и долг сражаются внутри неё, разрывая на части. — Ничего, Фуртунчик, — прошептала она. — Ничего. Твой бетон скоро станет твоим домом. И я приду посмотреть.

***

Фадиме не любила морги. Не потому, что боялась мёртвых — мёртвые не опасны. Опасны живые, которые их убивают. Но запах формалина, смешанный с чем-то сладковатым, гнилостным, всегда вызывал у неё спазм в горле. Она стояла у входа в бетонное здание на окраине города, серое, без окон, с чёрной дверью, за которой начиналось царство смерти. Небо над Трабзоном всё ещё плакало мелким дождём, и капли смешивались с потом на её лице, но Фадиме не замечала холода. Она нажала кнопку звонка. Дверь открыл патологоанатом — пожилой мужчина в мятом халате, с седой щетиной и равнодушными глазами человека, который видел слишком много, чтобы чему-то удивляться. — Кочари? — спросил он, вытирая руки о тряпку, которая когда-то была белой. — Мне звонили из прокуратуры. Проходите. Коридор был длинным, с голыми бетонными стенами, выкрашенными в бледно-зелёный. Фадиме шла за патологоанатомом, стараясь не дышать глубоко. Запах усиливался с каждым шагом. Они вошли в секционный зал. Здесь было холодно, температура ниже нуля, чтобы тела дольше сохранялись. Фадиме видела пар изо рта. На столе, накрытый белой простынёй, лежал Ибрагим. — Вы готовы? — спросил патологоанатом, положив руку на край простыни. — Он некрасивый. Убийство было жестоким. — Я адвокат, — ответила Фадиме. — Я видела всякое. Он откинул простыню. Фадиме смотрела на лицо убитого. Когда-то это был молодой мужчина, лет двадцати пяти, с грубыми чертами, обветренной кожей, мозолистыми руками. Теперь перед ней лежал кусок мяса, который носил имя Ибрагим. Лицо было разбито. Левая сторона черепа вдавлена внутрь, так что глаз вылез из орбиты и висел на тонкой ниточке, похожий на варёное яйцо без скорлупы. Вторая глазница была заплывшей, багровой, с разорванным веком, сквозь которое виднелась белая, мутная роговица. Нос сломан в нескольких местах, хрящ раздроблен, ноздри забиты запёкшейся кровью, которая уже почернела. Губы разорваны, из-под них виднелись обломки жёлтых зубов. Фадиме перевела взгляд на шею. Там, на горле, чётко выделялись тёмные, багровые полосы — следы удушения. Кожа была содрана, кое-где до мяса, и в этих глубоких бороздах она заметила маленькие, почти невидимые ворсинки — серые, шерстяные. Она запомнила этот след. На груди множественные гематомы. Тёмно-фиолетовые, почти чёрные, с желтоватыми краями, признак того, что удары наносили уже после смерти. Руки Ибрагима были сжаты в кулаки, он защищался. Под ногтями бурая сухая корка. Чужая кровь. — Его били чем-то тяжёлым? — спросила Фадиме, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Тупой предмет, — кивнул патологоанатом. — Сначала удары по голове, потом удушение. Судя по следам, он был ещё жив, когда его душили, но уже без сознания. Фадиме подошла ближе. Тело лежало на спине, руки вдоль туловища. На груди — Y-образный шов, грубый, чёрными нитками. Кожа вокруг разреза была стянута, края посинели. Она почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота, но сдержалась. — Что под ногтями? — спросила она. — Кожный эпителий, — патологоанатом взял со стола микроскоп. — Тот, кто его убивал, был в перчатках. Но когда жертва царапалась, он снял их — или порвал. Под ногтями частицы кожи, повреждённые, нечёткие. Убийца пытался стереть следы, но не смог. Фадиме записала это в блокнот. Эпителий — не Исо. Она посмотрела на тело ещё раз, запоминая каждую деталь: сломанные пальцы на правой руке, Ибрагим пытался закрыть лицо; кровоподтёки на бёдрах скорее всего его волокли, ссадины на лодыжках возможно, верёвка. — Спасибо, — сказала она. — Я всё увидела. Патологоанатом накрыл тело простынёй, и лицо Ибрагима снова исчезло, став просто бугром под белой тканью. Фадиме вышла из секционного зала, не оглядываясь. На улице она нашла мокрую скамейку, села, достала сигарету. Пальцы дрожали, когда она прикуривала. Она смотрела на серое небо и думала: «Тот, кто это сделал, не профессионал. Слишком грязно, слишком жестоко. Псих? Или просто жестокий человек, который хотел не просто убить, а наказать?» Ибрагим был из Кочари. Может быть, убийца мстил не Фуртуне, а самой деревне? Фадиме выбросила эту мысль, как окурок. Она сделала несколько шагов к пикапу, всё ещё прокручивая в голове детали осмотра — сломанные пальцы, следы удушения, чужой эпителий под ногтями. Исо не убивал. Это уже не было догадкой. Это стало фактом, от которого тошнило. — Адвокат Кочари? Голос прозвучал слева, из-за бетонного угла здания. Фадиме остановилась, медленно повернула голову. Из серой стены, казалось, выросли трое. Мужчины. Один высокий, широкий в плечах, с бритой головой и татуировкой, выползающей из-под ворота куртки на шею череп с костями. Второй пониже, с маслянистыми чёрными волосами и кривой усмешкой, обнажающей золотой зуб. Третий молчаливый, с руками, сложенными на груди, стоял чуть позади, как тень. Все в кожаных куртках, несмотря на дождь. Все смотрели на неё так, как смотрят мясники на тушу без эмоций, с холодной оценкой веса и слабых мест. — Вы кто? — спросила Фадиме, и голос её прозвучал спокойнее, чем она чувствовала. Внутри всё сжалось, но она не сделала ни шага назад. — От кого неважно, — сказал лысый. Голос у него был низкий, рокочущий, как камнепад, с трабзонским акцентом, от которого за версту несло старыми корнями. — Важно зачем. Ты ведёшь дело Фуртуны? — Веду, — Фадиме сжала папку с делом. — У нас к тебе разговор, — маслянистый шагнул вперёд, сокращая расстояние. Фадиме почувствовала запах перегара, дешёвого табака и чего-то сладковато-гнилостного, будто он пришёл прямо с помойки. — Ты закроешь это дело очень быстро. Все мы понимаем, что Исо Фуртуна убийца. Ты сделаешь всё, чтобы его посадили. Поняла? Никаких «но», никаких дополнительных экспертиз. Он признается в убийстве и всё, срок ему обеспечен. Фадиме усмехнулась, хотя сердце колотилось где-то у горла. — Я адвокат. Моя работа защищать, а не сажать. Если вы хотите, чтобы Исо сел, наймите своего прокурора. — О, мы не хотим, чтобы он сел, — лысый наклонил голову, и его шея хрустнула, как сухая ветка. — Мы хотим, чтобы он сгнил. А ты… ты поможешь нам в этом. Или… Он выдержал паузу, поигрывая чем-то в кармане куртки. Фадиме услышала металлический звон…кастет. Она видела такие раньше. На пальцах, которые потом вытирали о чужую одежду. — Или что? — спросила она. — Вы меня убьёте? Прямо здесь, у морга? Полиция будет в восторге. — Кто говорит об убийстве? — маслянистый вдруг дёрнулся вперёд, схватил её за косу — длинную, тяжёлую, с бусинами, которую она заплетала с детства. Рывок. Сильный, резкий. Фадиме пошатнулась, её голова дёрнулась назад, шея пронзила острая боль. Бусины посыпались на асфальт, зазвенев, как мелкие монетки. — Отпусти! Она попыталась вырваться, но второй тот, молчаливый подошёл сзади и упёрся рукой ей в спину, толкнул вперёд, прямо на кулак маслянистого. Удар пришёлся в живот. Фадиме согнулась пополам, выдыхая воздух, которого не хватало. Перед глазами поплыли чёрные пятна. — Слушай сюда, сучка, — лысый наклонился к самому её уху, и она почувствовала тепло его дыхания, смешанное с перегаром. — Твой подзащитный убийца. Ты найдёшь доказательства. Ты сделаешь так, чтобы его посадили. Если ты продолжишь копать и узнавать правду мы придём снова. Не к тебе. К твоему брату Гезепу. Ты знаешь, какой он импульсивный. Драка в баре, нож по пьяни, случайность… так легко подстроить случайность, Кочари. Фадиме выпрямилась, с трудом разгибая спину. Глаза слезились от боли, но она смотрела на них на эти тупые, злые морды и чувствовала, как внутри поднимается ненависть. — Ты поняла? — маслянистый всё ещё держал её за косу, наматывая на кулак, с каждым витком приближаясь к затылку. Кожа на голове горела, корни волос тянуло с мясом. — Поняла, — выдавила Фадиме. Голос был чужим хриплым, с металлической ноткой. — Отпусти. Он не отпустил. Только дёрнул сильнее, так что голова запрокинулась назад, и она увидела серое, равнодушное небо, по которому ползли тяжёлые тучи. — Повтори, — велел лысый. — Что ты сделаешь? — Я сделаю так, чтобы Исо Фуртуна сел, — произнесла она, и каждое слово давалось с трудом, как выдёргивание зубов. — Я закопаю его. Вы будете довольны. — Умница, — маслянистый разжал пальцы. Коса упала на плечо, мокрая, спутанная, с выдранными прядями. Фадиме пошатнулась, но устояла. — Если ты врёшь, — лысый ткнул её пальцем в грудь, жёстко, почти с оттяжкой, мы ведь узнаем. У нас везде глаза. Одно неверное движение и Гезеп поплатится. Ты меня поняла? — Поняла, — повторила она ту же фразу. Как робот. Как заводная кукла. — Смотри, — он развернулся, кивнул своим, и они зашагали прочь, растворяясь в серой пелене дождя. Третий, молчаливый, обернулся на секунду и Фадиме показалось, что она увидела в его глазах что-то похожее на жалость. Или на предвкушение. Они исчезли за углом. Фадиме осталась одна. Она стояла, не двигаясь, пока шаги не затихли. Потом её руки задрожали крупной, неудержимой дрожью. Она нащупала стену морга и сползла по ней вниз, садясь на мокрый асфальт. Дождь смешивался со слезами, которых она не чувствовала. Живот болел. Голова горела. Коса была выдрана местами, бусины раскатились по лужам. Они хотят, чтобы я посадила невиновного. Чтобы я предала всё, во что верю. Но она не предаст. Она найдёт убийцу. И тогда… Квартира встретила её тишиной. Часы с кукушкой отбивали вечернее время. Фадиме скинула мокрые туфли, прошла на кухню, налила себе стакан воды. Руки всё ещё дрожали. Она посмотрела на своё отражение в тёмном окне бледное, с красными глазами, с мокрой, спутанной косой, из которой торчали вырванные пряди. Она подошла к зеркалу в ванной. Включила свет. Фадиме посмотрела на себя в упор. Коса лежала на плече, перекрученная, как удавка. За что они тебя схватили? За волосы. За ту самую косу, которую мама заплетала тебе каждое утро. Символ женственности. Символ слабости. Символ того, за что тебя можно дёрнуть, ударить, унизить. Фадиме взяла ножницы. Тяжёлые, кухонные, не те, которыми стригут волосы. Но ей не нужна была красота. Ей нужно было отрезать то, за что её можно схватить. Она сжала косу у затылка. Волосы были мокрыми, тяжёлыми, некоторые пряди вырваны с корнем, на коже остались красные точки, маленькие кровавые кратеры. Она закрыла глаза и одним движением отрезала резко и без раздумий. Лязг металла. Тяжесть упала на кафельный пол мёртвым, влажным змеем. Бусины покатились в разные стороны, звеня, как маленькие погребальные колокольчики. Чёрные, серебряные, одна красная закатилась под ванну и замерла. Фадиме открыла глаза. Из зеркала на неё смотрела чужая женщина, с короткими, неровными волосами, торчащими в стороны, как солома после бури. С сухими, потрескавшимися губами. С глазами, в которых горел холодный, неугасимый огонь. - Так лучше, — подумала она. — Теперь им не за что меня схватить. Не за волосы. Не за совесть. Я не та девочка, которую можно сломать. Она провела ладонью по голове, волосы были колючими, короткими, непривычными. Холодными. И в этом холоде было что-то освобождающее. Фадиме выбросила косу в мусорное ведро. Собрала бусины с пола все, кроме красной, которая осталась под ванной, и ссыпала их в стеклянную банку. Поставила на полку. На будущее. Потом пошла в душ. Вода была горячей, почти кипятком. Она стояла под струёй, чувствуя, как вода заливает порезы на коже головы, как смывает с лица кровь и грязь. Смотрела, как короткие волосы прилипают к щекам, как вода стекает по плечам, унося с собой остатки страха. Когда она вышла, завернулась в махровый халат. Посмотрела в запотевшее зеркало, едва узнала себя. Но ей понравилось то, что она увидела. — Теперь ты свободна, — сказала она себе. — От волос. От страха. От них. Она подошла к окну, открыла балконную дверь. Небо было чёрным, без звёзд. Чёрное море шумело внизу, привычное, безразличное, вечное. Исо не убивал. Теперь я знаю это точно. Она закурила. Дым смешался с сырым воздухом, и она смотрела на темноту, чувствуя, как ненависть и долг сражаются внутри неё, но теперь в этой битве появился кто-то третий. Упрямство. Чистое, звериное желание выжить и победить. Короткие волосы кололись о шею. Но это была хорошая боль.