Кровавый гранат

Она сажала людей, не думая об их матерях. Теперь чья-то мать думает о ней.

Исо не знал, сколько времени провёл в этой камере. Дни слились в одно серое, липкое пятно, где утро неотличимо от вечера, а ночь от рассвета. Лампы под потолком не выключали никогда, и их больной, желтоватый свет просачивался даже сквозь закрытые веки, мешая спать, мешая думать, мешая забыть, где он находится. Он знал только одно: это порядком его заебало. Камера была рассчитана на четверых, но сейчас их сидело трое. Воздух стоял тяжёлый, спёртый, пропитанный запахом пота, дешёвого табака и скрытой злобы. Стены бетонные, серые, кое-где с инициалами бывших обитателей, выцарапанными гвоздями или ложками. Над дверью маленькое зарешечённое окно, сквозь которое пробивался тусклый, равнодушный свет, никогда не меняющий своей интенсивности. Пол цементный, холодный, с выщерблинами, в которых годами скапливалась грязь, смешанная с чужой кровью и чьими-то потерянными надеждами. Компания здесь была противная. Сокамерники двое уголовников, сидящих за убийство и грабёж, косились на Исо с первых дней. Они не трогали, но смотрели так, словно он был куском мяса, а они пока не проголодались. Богатый Фуртуна — для них это звучало как удача. Исо отвечал взглядом на взгляд, не опуская глаз. В клетке он чувствовал себя хищником, загнанным в угол, но от этого не менее опасным. Он сидел на нижней койке, поджав ноги, спиной к холодной стене. Книг не было, в этой камере никто не читал. Он просто смотрел в одну точку, слушая чужое дыхание, чужой кашель, чужую жизнь. Иногда он закрывал глаза и пытался представить море — Чёрное море, которое шумело у стен Трабзона, свободное, бесконечное. Но вместо моря перед глазами вставало лицо Фадиме холодное, с длинной косой и стальным взглядом. Он думал о том, что эта женщина держит его судьбу в своих руках, и эта мысль была тяжелее любых наручников. Один из сокамерников, тот, что занимал верхнюю койку напротив, спрыгнул вниз. Босиком, тяжело, с гулким стуком, от которого, казалось, задрожали стены. Исо не повернул головы. Он узнал его походку, слышал её каждый день, тяжёлую, ленивую, с лёгкой хромотой на левую ногу, оставшейся после старой драки. — Какой день за тобой наблюдаю и поражаюсь, — голос был хриплым, с трабзонским акцентом, в котором сквозила многолетняя злоба. — Ты возомнил себя здесь королём. Но тут так не работает. Исо медленно повернул голову. Мужчина стоял в трёх шагах, руки скрещены на груди, взгляд тяжёлый, маслянистый, как у человека, который привык запугивать одним только присутствием. Лицо его было грубым, с жёсткой щетиной, глубоким шрамом на скуле и тёмными кругами под глазами от бессонницы. Таких лиц в тюрьме много, они злые, обозлённые на весь мир, на себя, на жизнь, которая выбросила их сюда. Исо не узнавал его. Они никогда не встречались раньше. Но ненависть в глазах этого человека не была случайной. Она была личной. Словно Исо сделал ему что-то такое, чего нельзя простить. — Привыкай к тому, — мужчина сделал шаг вперёд, сокращая расстояние, — что будешь ходить под кем-то. Исо смотрел на него равнодушно, без страха. Он знал этот тип - люди, которые путают агрессию с силой. Ему не хотелось драться. Не здесь, не сейчас, когда он и так на дне. Но уступать он не собирался. — Не волнуйся, — ответил Исо, и голос его прозвучал спокойно, даже лениво. Он поудобнее устроился на кровати, закинул руку за голову, делая вид, что разговор его не интересует. — Я тут ненадолго. — Так уверен в своём адвокате? — мужчина усмехнулся. В усмешке не было веселья. Была тоска и ещё что-то может быть, боль. Он не уходил. Даже понимая намёки Исо, он стоял и смотрел. Исо чуть повернул голову, посмотрел на него в упор. Он не знал этого человека. Никогда не видел раньше. Но в его глазах горела ненависть. Исо улыбнулся. Широко, нагло, с той самой уверенностью, которая так раздражала сокамерников. — Мой адвокат, — он покрутил пальцем в воздухе, медленно, лениво, — Фадиме Кочари. Улыбка с лица мужчины исчезла мгновенно, словно её смыло волной. Он побледнел или потемнел, при тусклом, жёлтом свете трудно было разобрать. Но его глаза загорелись такой яростью, что Исо почувствовал физический жар, будто рядом зажгли костёр. Кулак взметнулся вверх быстрее, чем Исо успел среагировать. Удар пришёлся в бровь, хрустнула кожа, брызнула кровь, зарябило в глазах. Исо откинулся на койку, ударившись затылком о стену. — Твой адвокат? — прошипел мужчина, занося руку для второго удара. — Эта сука? Кочари? Она посадила меня. На двадцать пять лет. Из-за неё я здесь. Из-за этой мрази. А ты... ты смеешь её называть? Исо вытер кровь с разбитой брови, взглянул на красные пальцы. Боль отрезвила, привела в чувство. Он смотрел на мужчину снизу вверх и ждал, пока тот выдохнется. Второй удар не пришёлся, мужчина замер, тяжело дыша, сжимая и разжимая кулаки. — Она твой адвокат? — он почти кричал. — Она могильщица. Она закапывает людей. И она тебя закопает. Так же, как закопала меня. — Возможно, — спокойно ответил Исо, поднимаясь. Кровь текла по щеке, капала на одежду. — Но пока она меня закапывает, она меня и вытаскивает. Мужчина хотел ответить, но в этот момент дверь камеры лязгнула, открываясь. На пороге стоял надзиратель, заглядывая внутрь. — Акын, — рявкнул он, глядя на третьего сокамерника — старика с кашлем, который всё это время сидел молча, уткнувшись в стену. — К тебе адвокат. Собирайся. Старик поднял голову. Его лицо было измождённым, с глубокими морщинами и мутными глазами человека, который давно перестал ждать чего-то хорошего от жизни. Он медленно, тяжело поднялся с койки, поправил рубашку, которая висела на нём мешком, и потянулся к двери. На пороге он на секунду задержался, бросил взгляд на Исо, потом на Селима. Ничего не сказал. Вышел. Дверь захлопнулась. Старик ушёл, оставив в камере тишину — такую густую, что можно было резать ножом. Селим смотрел на дверь, потом перевёл взгляд на Исо. Его лицо разгладилось — злоба ушла, сменившись чем-то другим. Не страхом. Непониманием. — Адвокат? — переспросил он. — К нему? У него нет денег на адвоката. У него нет даже семьи. Кто к нему придёт? Исо пожал плечами. Он не знал этого старика, не знал, что тот сделал, как оказался здесь. Но в словах Селима было что-то правильное. Старик жил в камере как тень, не говорил, не жаловался, не просил. Он просто существовал, ожидая, когда часы остановятся. — Может, у него появились друзья, — лениво бросил Исо, отворачиваясь к стене. Селим не ответил, знал что это было невозможно. Он стоял посреди камеры, сжимая и разжимая кулаки, и смотрел на дверь, за которой только что исчез старик. В воздухе повисло что-то тяжёлое, предчувствие, которое трудно объяснить словами.

***

Фадиме не хотелось кофе. Ей хотелось выспаться, забыться, провалиться в сон без сновидений, в ту чёрную, беспросветную пустоту, где нет ни бумаг, ни трупов, ни лица Фуртунчика, которое преследовало её даже в короткие минуты передышки. Но организм требовал кофеина, а мозг требовал движения. Голова гудела от недосыпа, веки тяжелели, и единственное, что могло её сейчас спасти, это чёрный, обжигающе-горький американо. Она сидела на окраине города, в маленькой кофейне с облупившейся вывеской «Bal», которую терпеть не могла за водянистый вкус, пластиковые крышки, которые вечно протекали, и вечно хмурого бармена, который путал заказы. Но это заведение было единственным, открытым в семь утра, а ехать в центр не было сил. Она заказала американо, чёрный, без сахара, и села за столик у окна. Дождь кончился, но стекло всё ещё было мокрым, капли ползли вниз медленно, лениво, оставляя за собой мутные дорожки, и Фадиме смотрела на них, думая о том, как давно она не видела солнца. Не того, ненастоящего, зимнего, а настоящего жаркого, слепящего, которое было в её детстве, когда отец был жив, а мир не раскололся на Кочари и Фуртуну. Короткие волосы торчали в стороны, она не укладывала их утром, не смотрела в зеркало, не подводила глаза. Ей было плевать на то, как она выглядит. Кофе стыл на столе, нетронутый. Она смотрела в окно, сквозь отражение собственного лица, невидящим взглядом, прокручивая в голове список свидетелей, показания, фотографии. И вдруг, без спроса, в голову пришло лицо Исо. Не то, с официальных фото, где он смотрит в камеру без всякого выражения, на котором он похож на статую — холодный, недосягаемый, с пустыми глазами. А то из комнаты для свиданий в СИЗО, на прошлой встрече. Усталый, бледный, с синими тенями под глазами и едва заметной насмешкой в уголках губ. Он выглядел так, будто ему было всё равно посадят его или выпустят. Но в его взгляде, в том, как он смотрел на неё сквозь грязное, исцарапанное стекло, было что-то ещё. Что-то, что она не хотела разгадывать. Фадиме поморщилась, будто от зубной боли, и провела ладонью по коротким волосам, колючим, непривычным. Она не должна о нём думать. Он враг. Его дядя убил её отца. Её отец убил его отца. Кровь на крови. Месть на мести. Уже много лет они пьют эту горькую воду, и никто не знает, когда она кончится. Но почему тогда она не может выбросить его из головы? Почему, когда она смотрит на его лицо в бумагах, её не переполняет ненависть? Только пустота. И злость. Злость на то, что он не виновен. Что улики крошатся, как старая штукатурка, что она должна защищать его, когда хочет посадить. И ещё странное, липкое, незнакомое чувство, которое она не хотела называть, боясь, что если назовёт, то оно станет реальным. Не думай о нём, — приказала она себе. — Он враг. Враг, которого ты спасаешь. Которого ненавидишь. И... всё. Точка. Она отогнала эту мысль, вытолкнула её, как затяжку сигаретного дыма, — не сейчас. Не здесь. Сейчас — кофе, бумаги, работа. Рядом кто-то вздохнул. — Простите, здесь свободно? Фадиме подняла голову. Мужчина стоял в двух шагах от её столика, держа в руке чашку кофе, и указывал на стул напротив. Лет сорока, не старше. Ухоженный, в дорогом сером пальто, чёрной рубашке без галстука, с расстёгнутым воротом, открывающим тонкую золотую цепочку. Волосы зачёсаны назад, но пара прядей выбилась, придавая ему чуть небрежный, расслабленный вид. Приятное лицо — красивое, но неброское, с лёгкой небритостью и вежливой, почти застенчивой улыбкой. От него пахло дорогим одеколоном, древесным, с нотками бергамота, и Фадиме вдруг подумала, что этот запах не вяжется с грязным полом кофейни и заляпанными столами. — Да, — ответила она коротко и опустила глаза обратно в свой кофе, давая понять, что не настроена на разговор. Он сел. Размешал сахар, сделал глоток, помолчал. Фадиме чувствовала его взгляд на себе, не навязчивый, изучающий. Как будто он решал, стоит ли продолжать. — Утро какое... сырое, — сказал он наконец, глядя в окно. — Не люблю Трабзон в это время года. Фадиме молчала. Поднесла чашку кофе к губам, сделала маленький глоток, горько, как и всегда в этой паршивой кофейне. — Вы здесь живёте или приехали? — не отставал он. Молчание. Пауза затянулась. Мужчина кашлянул вежливо, в кулак, но не уходил. Похоже, он не привык, чтобы его игнорировали. — Я, кстати, Мехмет, — он протянул руку через стол. — Мехмет Йылдыз. Фадиме взглянула на его ладонь - чистую, с аккуратно подстриженными ногтями, без колец, — потом на его лицо. Не пожала. — Фадиме, — бросила коротко и снова отвернулась к окну. Его рука повисла в воздухе на пару секунд. Потом он убрал её, усмехнувшись беззлобно, даже как-то самоиронично, словно извиняясь за свою настойчивость. — Тяжёлое утро, понимаю, — продолжил он, делая вид, что ничего не случилось. — У меня тоже. Клиенты выматывают. Вы, наверное, тоже с клиентами работаете? Он кивнул на папку, лежащую на столе, синюю, потрёпанную, с торчащими бумагами. Фадиме машинально взяла папку и переложила на колени, закрыв от чужих глаз. Не его дело, что у неё внутри. — По папке видно, — добавил он. — Адвокат? Или юрист? Фадиме промолчала. — Я тоже адвокат, — продолжал он, не смущаясь. Похоже, его было не так легко остановить. — Из Стамбула. Приехал по семейному делу. Скука смертная. А вы какими делами занимаетесь? — Разными, — сказала Фадиме, не глядя на него. — Слушайте, у меня мало времени. Она достала блокнот тот самый, с чёрной обложкой, в который записывала всё, что казалось важным, открыла на нужной странице, взяла ручку. Жест был однозначным: разговор окончен. Она начала перечитывать свои заметки, показания грузчиков, список нестыковок. Мехмет помолчал, допил свой кофе. Поставил чашку на блюдце, белая фарфоровая, с тонкой золотой каёмкой, слишком дорогая для этой забегаловки. Фадиме заметила это краем глаза, но не придала значения. — Хорошо, не буду мешать, — сказал он наконец и достал из внутреннего кармана пальто визитницу, кожаную, тёмно-синюю, с тиснёной монограммой. Вытащил одну визитку, положил на край стола, придавив уголком блюдца, чтобы не улетела. — Если захотите выпить кофе без бумаг, я в Трабзоне ещё неделю. Фадиме даже не посмотрела в сторону визитки. — Спасибо, — сказала она сухо. — Не хочу. Он замер на секунду. Улыбка чуть дрогнула, но не исчезла. Потом он кивнул, сам себе, словно принял какое-то решение, взял свою чашку и поднялся. — Жаль, — сказал он, поправляя пальто. — Вы производите впечатление умной женщины. Редкость в этом городе. — Умные женщины не пьют кофе с незнакомцами, — ответила Фадиме, всё ещё не поднимая головы. Ручка быстро бегала по бумаге, оставляя чёрные, резкие линии. — До встречи, Фадиме, — сказал он. Не попрощался. Просто ушёл мягко, почти бесшумно, как тень. Только дверь за ним тихонько звякнула колокольчиком. Фадиме проводила его взглядом — краем глаза, мельком. Ничего особенного. Очередной мужчина. Их много, таких уверенных, пахнущих дорогим одеколоном, с отточенными фразами и визитками из плотной бумаги. Она выдохнула, откинулась на спинку стула и закрыла глаза на секунду. Гул в голове не проходил. — Идиот, — прошептала она себе под нос. — Не видишь, что ли, что я не в настроении. Она допила остывший кофе залпом, не чувствуя вкуса, собрала папку, сунула блокнот во внутренний карман пиджака и поднялась. На столе осталась визитка, белый прямоугольник на грязной клеёнчатой скатерти. Фадиме даже не взглянула на неё. Выходя, она чуть не задела плечом дверной косяк короткие волосы уже не мешали, не лезли в глаза, но привычка поправлять косу осталась. Рука дёрнулась и замерла. Нечего поправлять.

***

Кабинет Фадиме утопал в полумраке. Окно было открыто, сырой воздух Трабзона тянул с моря, смешиваясь с запахом кофе и типографской краски. Дождь за окном давно кончился, но карниз всё ещё ронял тяжёлые капли, разбивавшиеся о подоконник с монотонным звуком. Фадиме сидела за столом, поджав под себя ногу, и смотрела на разложенные перед собой улики. Короткие волосы кололись о шею, выбиваясь из-за ушей. Она не замечала этого, не замечала, как давно не ела, не замечала, что за окном давно стемнело. Перед ней лежала карта — расчерченная, с красными и синими точками. Бар «Kara Deniz», порт, дом Исо, прокуратура. Стрелки и линии. Связи и разрывы. Она перебирала бумаги, как чётки, от одной к другой, от улики к улике. Пресс-папье. Отпечатки Исо, кровь Ибрагима. Сильная улика, но не фатальная. Отпечатки старые, это уже установил Кемаль. Кровь могла попасть позже. Вопрос: когда пропала вещь и кто мог её взять. Эпителий под ногтями.Не Исо. Чужой. Экспертиза подтвердила, тип кожи не совпадает с образцом подзащитного. Убийца был в перчатках, но порвал их. Значит, где-то есть его ДНК. Показания свидетелей. Двое грузчиков видели драку, но не убийство. Таксист Митхат исчез — подставной свидетель. Эюпхан говорил, что Митхат появился сам, но это странно. Слишком удобно. Алиби Исо. Камеры зафиксировали его машину на парковке в 00:32, в его районе — в 00:55. От дома до порта двадцать минут. Если бы он убивал, он должен был быть там после часа ночи. Камер в порту нет, но есть записи с прилегающих улиц. Нужно их достать. Мотив. Ссора в баре? Не тянет на убийство. Значит, кто-то другой. Кто-то, кто хотел подставить Исо. Кто-то, кто знал про его ссору с Ибрагимом и воспользовался случаем. Кто-то, кто мог взять пресс-папье из его кабинета. Фадиме взяла красный маркер и написала на полях: «Найти того, кто был на фабрике в последние недели. Кто имел доступ в кабинет Исо». Потом подчеркнула: «Проверить всех, кто заходил в порт в ночь убийства». — Что у тебя с волосами? Она вздрогнула от неожиданности. На пороге стоял Эюпхан, в том же тёмно-синем костюме, с кружкой кофе в руке. Он смотрел на её короткую стрижку, и в его глазах мелькнуло что-то… удивление? Сожаление? — Остригла, — ответила Фадиме, не поднимая головы. — Не отвлекай. — Я не отвлекаю, — он зашёл, поставил вторую кружку на край стола для неё, с мятой, как она любила. — Ты уже шесть часов здесь. Не ела? Не пила? — Не помню. Эюпхан сел на стул напротив, облокотился на спинку. — Фадиме, ты себя убиваешь. Дело не убежит. — Дело убежит. Или его закроют. Или Исо переведут в другую тюрьму. Или убьют. — Она подняла голову, и он увидел её глаза — красные, с тёмными кругами, но всё ещё стальные. — У меня неделя. Потом Фурат передаёт дело в суд. — И что ты хочешь делать? Фадиме откинулась на спинку стула, провела ладонью по коротким волосам. — У меня есть план. Нужно проверить три вещи. Она начала загибать пальцы. — Первое. Найти момент, когда пропало пресс-папье. Камеры на фабрике. Посмотреть, кто заходил в кабинет Исо за последние две недели до убийства. — Я проверю, — кивнул Эюпхан. — Второе. Алиби всех, кто мог быть в порту в ночь убийства. Грузчики, охранники, случайные свидетели. Кто-то должен был что-то видеть. — Тоже проверю. — Третье. Найти свидетеля среди грузчиков, которые не давали показания. Тот, кто видел Исо после драки может, заметил что-то ещё. Может, видел, как кто-то другой крутился вокруг порта. Эюпхан записывал в блокнот, сосредоточенно нахмурившись. — Это всё? — спросил он. — Нет, — Фадиме взяла кружку, сделала глоток. — Четвёртое. Выяснить, кто нанял таксиста Митхата. Он не просто так появился и исчез. Кто-то заплатил ему за ложные показания. — Думаешь, тот же, кто убил? — Возможно. Или тот, кто хочет посадить Исо любой ценой. Эюпхан помолчал, потом спросил: — Ты всё ещё хочешь его посадить? Фадиме посмотрела на него в упор. Её лицо не дрогнуло. — Я хочу правду. Если он убийца он сядет. Если нет я найду настоящего. — Но ты бы хотела, чтобы он оказался виновен, — это был не вопрос. Эюпхан знал её слишком хорошо. Фадиме не ответила. Она опустила глаза в бумаги, убрала красный маркер, достала синий. — Не имеет значения, чего я хочу. Имеет значение, что я могу доказать. Эюпхан вздохнул, встал, забрал свою кружку. — Я займусь камерами на фабрике. Завтра утром позвоню. — Эюпхан, — окликнула она, когда он уже был у двери. Он обернулся. — Тот свидетель... Митхат. Ты говорил, что он сам вышел на тебя. Как? Эюпхан замер на секунду. Потом пожал плечами. — Сказал, что увидел новости об убийстве, узнал лицо Исо и решил помочь. Я не спрашивал подробности, обрадовался, что есть зацепка. — Странно, — Фадиме покачала головой. — Обычный таксист, который смотрит новости, узнаёт лицо богатого бизнесмена и идёт в полицию? Не проще позвонить анонимно? — Может, хотел денег, — Эюпхан усмехнулся, но усмешка вышла натянутой. — Или славы. Люди странные, Фадиме. Ты же знаешь. — Знаю, — она вернулась к бумагам. — Ладно. Завтра жду отчёт. Эюпхан вышел. Дверь за ним закрылась мягко, почти бесшумно. Фадиме осталась одна. Она смотрела на карту, на красные точки, на синие линии, и в голове крутилось одно и то же: «Кто ты? Кто убил Ибрагима? И зачем тебе понадобилось подставлять Исо?» Она взяла синий маркер и написала на полях: «Найти связь между убийцей и Исо. Личная месть? Конкуренция? Случайность?» Потом откинулась на спинку стула, закрыла глаза. Короткие волосы кололись о шею. Она провела по ним ладонью, вспоминая, как длинная коса тяжело лежала на плече. Теперь её нет. Вместе с ней ушло что-то ещё может быть, страх. Или иллюзия безопасности.

***

Фадиме сидела за стеклом, положив трубку к уху, и смотрела на пустой стул напротив. Она приехала в СИЗО без папки впервые за всё время. Только блокнот и ручка. Дверь напротив открылась. Исо вошёл медленно, устало, сунув руки в карманы брюк. Он сел на стул, поднял трубку и только тогда поднял глаза на Фадиме. И замер. Он смотрел на её голову. Короткие, неровные волосы торчали в стороны, открывая шею, уши, линию скул. Фадиме заметила его взгляд и внутренне собралась, ожидая вопроса или насмешки. Но Исо молчал. — Что? — спросила она наконец, с вызовом. — Ничего, — он покачал головой. — Просто... другая. — Остриглась. — Я вижу. — Он помолчал и потёр руками шею, - тебе идёт. Фадиме не знала, что ответить. Комплимент от врага? Это было странно, неуместно, даже пугающе. Она ожидала подкола, насмешки, хотя бы вопроса что случилось. Но он не спросил. — По делу, — сказала она, возвращаясь к официальному тону. — У меня есть новости. Исо кивнул, откинулся на спинку стула, сложил руки на груди. В его позе не было вызова, только усталое ожидание. — Я проверила твоё алиби. Камеры на парковке зафиксировали твою машину в 00:32. Камеры в твоём районе в 00:55. От дома до порта двадцать минут быстрым шагом. Если бы ты убивал после часа ночи, ты не успел бы вернуться. — Я же говорил, — тихо сказал Исо. — Слова — не доказательство. Камеры — да. — Значит, ты мне веришь? Фадиме выдержала паузу. Посмотрела на его разбитую бровь, на синяк на скуле, на усталые глаза. Он выглядел не как враг. Он выглядел как человек, которого пытаются уничтожить. — Я верю фактам, — сказала она. — Факты говорят, что ты не убивал. Исо смотрел на неё долго, очень долго. Потом уголок его губ дёрнулся, не в усмешке, не в улыбке. Что-то другое, нечитаемое. — А ты, Кочари? — спросил он. — Ты хотела бы, чтобы я убивал? Фадиме не ответила. Она взяла ручку, открыла блокнот. — Расскажи мне про твоих знакомых. Кто мог иметь доступ к твоему кабинету? — Все, — он пожал плечами. — Сотрудники, партнёры, клиенты. Дверь не запирается. — А кто из них бывал в порту? — Многие. Фадиме записывала, не поднимая глаз. — Среди них есть те, кого ты мог бы назвать врагом? Исо задумался. Потом покачал головой. — Я не знаю, Кочари. Я не привык думать о людях как о врагах. — Он помолчал. — Это ваша семейная черта, а не моя. Фадиме подняла голову. Посмотрела на него в упор. — Я не выбирала эту вражду. Она досталась мне по наследству. Как и тебе. Исо кивнул. Медленно, тяжело. — Может, когда-нибудь это кончится. Она не ответила. Вернулась к блокноту. — У тебя есть конкурент по бизнесу? Тот, кто мог бы заказать подставу? — Есть один, — Исо назвал имя Мустафы Кылыча. — Но я не думаю, что он способен на убийство. У него семья, дети. — Семья и дети не мешают убивать, — сухо сказала Фадиме. Исо снова замолчал. Смотрел на неё — не на блокнот, не на ручку, а в глаза. Ей стало не по себе под этим взглядом. Слишком прямым, слишком неуместным в комнате для свиданий, где всё построено на расстоянии и стекле. — Ты странная, Кочари, — сказал он наконец. — Я слышала. — Ты ненавидишь меня. Но ты работаешь так, будто я тебе небезразличен. — Ты мне небезразличен как подзащитный, — отрезала она. — Не путай профессиональное с личным. Они сидели молча, глядя друг на друга сквозь грязное, исцарапанное стекло. Время свидания истекало. — Я проверю Кылыча, — сказала Фадиме, закрывая блокнот. — Если его алиби не подтвердится, это уже что-то. — А если подтвердится? — Тогда буду искать дальше. Исо кивнул. Не попрощался. Просто положил трубку на рычаг и жестом позвал охранника. На пороге он обернулся, посмотрел на неё в последний раз. — Тебе и правда идёт, Кочари, — сказал он. — Короткие волосы. Дверь захлопнулась. Фадиме сидела, глядя на пустоту за стеклом. Потом провела ладонью по голове, чувствуя под пальцами шёлк волос. — Идиот, — прошептала она, не зная, кого имеет в виду — его или себя. Она встала, собрала блокнот и вышла в коридор. Каблуки цокали по цементному полу, отбивая ритм, который никак не хотел успокаиваться. В голове крутилось одно и то же лицо, один и тот же голос: «Тебе и правда идёт». Она злилась. Не на него. На себя за то, что запомнила. А ещё понимала, что своими усилиями он снова окажется на свободе.

***

Исо спал. Не глубоко, в тюрьме никогда не спишь глубоко, но провалился в ту вязкую, серую дремоту, где нет ни снов, ни мыслей, только пустота и усталость. Лампы под потолком горели всегда, больно резали глаза даже сквозь закрытые веки, но организм требовал отдыха, и Исо отключился. Акын не спал. Он лежал на верхней койке, вытянувшись, замерев, и чутко слушал дыхание сокамерников. Селим храпел тяжело, прерывисто, иногда с присвистом. Исо дышал ровно, глубоко. Спал. Акын ждал. Ждал момента, когда сможет вернуть себе хоть что-то. Свободу? Нет, свобода не для него. Но покой. Или деньги, которые ему пообещал тот адвокат, который пришёл к нему вчера. «Избавься от Селима, и я сделаю так, что тебя переведут в другую тюрьму, с мягкими условиями. А твоему сыну помогут с лечением». Акын не знал, можно ли верить этому человеку, но у него не было выбора. Он медленно, бесшумно спустился с койки. Старые костяшки ступней коснулись бетонного пола без звука. Он замер, прислушиваясь. Дыхание Селима всё так же хрипло. Исо тихо. Акын достал заточку. Он точил её три дня о край железной койки, пока остальные спали. Лезвие было маленьким, не длиннее пальца, но острым, как бритва. Рукоятка обмотана тряпкой, чтобы не скользила. Он подошёл к койке Селима. Тот лежал на боку, лицом к стене, и его шея была открыта…бледная, с тонкой кожей, под которой билась сонная артерия. Акын смотрел на эту пульсирующую жилку и думал о прошлом. О том, как его самого избивали здесь, о том, как никто не пришёл на помощь. О том, что теперь он сам стал тем, кого боялся. Он ударил. Лезвие вошло в шею легко, почти без сопротивления. Селим дёрнулся раз, другой, захрипел, открыл глаза, не понимая, что происходит. Акын ударил снова в горло, в грудь, в живот. Кровь хлынула тёплой волной, залила руки старика, койку, пол. Селим попытался закричать, но из перерезанного горла вырвался только булькающий хрип. Он забился в конвульсиях, потом затих. Акын не останавливался. Он наносил удар за ударом, без спешки, без ярости, методично. Ему нужно было, чтобы всё выглядело как безумное, кровавое убийство. Чтобы тот, на кого укажут, не мог ничего объяснить. Когда Селим перестал дышать, Акын выпрямился. Его руки дрожали, лицо было мокрым от пота. Он обернулся на Исо, тот спал. Не шелохнулся. Акын подошёл к койке Исо, осторожно, крадучись, и сунул заточку под матрас так, чтобы рукоятка чуть виднелась. Потом быстро вытер руки о свою нижнюю рубашку, снял её и спрятал под свою койку. Лёг. Закрыл глаза. Сердце колотилось, как бешеное, но он дышал ровно, а потом заснул. — Убили! Убили! Помогите! Крик Акына разорвал тишину. Исо подскочил, не понимая, где он, что происходит. Голова гудела. Он открыл глаза и замер. Кровь была везде. На полу чёрная, густая лужа, расползшаяся до середины камеры. На стенах брызги, полосы, отпечатки пальцев. Койка Селима залита целиком, простыни пропитались насквозь, свисают тяжёлыми, мокрыми лохмотьями. Сам Селим лежит на спине, раскинув руки. Лица нет, только кровавое месиво, в котором угадываются провалы глазниц и разорванный рот. Горло перерезано, грудь изрезана, живот вспорот. Крови так много, что она кажется чёрной. Акын стоит у своей койки, трясясь, заламывая руки, и кричит, глядя на Исо: — Ты! Ты убил его! Я видел! Ты встал ночью, взял нож и... и... резал его! Я хотел остановить, но ты сказал, что убьёшь меня! Помогите! Спасите! Исо не может пошевелиться. Он смотрит на свои руки чистые. На рубашку — ни пятна. Он не понимает, что произошло, но в голове вспыхивает: подстава. — Я не... — начинает он. Не успевает. Дверь лязгает. В камеру врываются двое надзирателей: грузный, с красным лицом, и молодой, с перекошенным от ужаса лицом. Акын тычет дрожащим пальцем в Исо: — Он! У него нож! Грузный надзиратель подлетает к Исо, хватает его за плечо, дёргает вверх. Исо поднимается, не сопротивляясь. — Где нож? — Я не убивал, — хрипит Исо. Молодой надзиратель откидывает его одеяло. Под матрасом, в складке простыни, блестит лезвие маленькое, чёрное от крови. Заточка. — Ах ты, тварь, — выдыхает грузный. Первый удар приходит в живот. Исо сгибается, выплёвывая воздух. Второй в лицо, с разворота. Голова дёргается назад, из разбитой губы брызжет кровь. Третий по почкам, когда он уже падает на колени. — Не смей! — кричит грузный, занося ногу для удара. — Как ты посмел, мразь! Удар в грудь опрокидывает Исо на спину. Он ударяется затылком о бетон, перед глазами плывут чёрные пятна. Пытается подняться, но молодой надзиратель наступает ему на руку. Кость хрустит, и Исо кричит коротко, сдавленно, сквозь зубы. — Обыщите его! — командует грузный, отступая. Его обыскивают грубо, выворачивая карманы, задирая рубашку. Ничего. Только заточка на койке. — Я не убивал, — шепчет Исо, лёжа на холодном бетонном полу. Губы разбиты, из носа течёт кровь, левая рука неестественно вывернута. — Это не я. — Заткнись, — грузный пинает его в бок. Исо скручивает от боли, он выгибается, хрипит. На губах кровь. — Заберите его, — грузный кивает на дверь. — В карцер. А этого… — он поворачивается к Акыну, который всё ещё трясётся в углу, пряча лицо в ладонях. — В другую камеру. Пусть даст показания. Исо поднимают за руки. Наручники защёлкиваются на запястьях, сдавливая сломанную кисть так, что он едва не теряет сознание. Его волокут по коридору: голова болтается, ноги не слушаются, волочатся по бетону. Кровь капает с разбитой губы на серый кафель. На пороге камеры он перехватывает взгляд Акына. Старик стоит, прижавшись к стене, и смотрит на него. Спокойно. В глазах не страх, не отчаяние. Только пустота. И тень улыбки в уголках губ. — Зачем? — сипит Исо. Акын молчит. Дверь захлопывается. Исо тащат дальше в карцер, где нет окон, нет ламп, только бетон и холод. Он теряет сознание на полпути, и приходит в себя уже на полу, в тесной, душной камере, где пахнет мочой и чужой кровью. Все тело болит: рёбра, рука, голова. Пальцы левой руки распухли и не гнутся. Он лежит на спине, глядя в потолок, которого не видит в темноте. Кочари, ты говорила, что вытащишь меня. Посмотрим, как ты справишься теперь.