Кровавый гранат

Иногда молчание друга громче крика врага.

Трабзон только просыпался. За окном не было ещё ни дождя, ни солнца, только серая, липкая мгла, которая повисает над городом в те часы, когда не поймёшь, то ли ночь кончилась, то ли день не наступил. В офисе было тихо и пусто. Ресепшен ещё не работал, коридоры спали, и только в кабинете Фадиме горел свет: резкий, белый, выхватывающий из темноты горы бумаг, пустые чашки и её саму, ссутулившуюся, с короткими волосами, торчащими в стороны после бессонной ночи. Она не уходила домой. Не видела смысла. Квартира казалась слишком большой и слишком пустой, а здесь, среди папок, улик и карт, можно было хотя бы делать вид, что она контролирует ситуацию. На столе стоял нетронутый стакан чая, заварила ещё вчера вечером, но так и не отпила. Чай давно остыл, на поверхности образовалась тонкая плёнка, которую она рассеянно сдула, даже не поднеся стакан к губам. Она сидела, поджав ноги, и смотрела на карту Трабзона, исцарапанную красными линиями. Бар. Порт. Дом Исо. Прокуратура. Стрелки упирались в никуда. Убийца Ибрагима — призрак. Пресс-папье — старая улика. Фадиме потёрла виски, пытаясь унять головную боль, которая пульсировала где-то за левым глазом. Где-то на улице залаяла собака, потом затихла. Зашумел первый утренний автобус. Трабзон просыпался, а она всё сидела, глядя в одну точку. Мобильный завибрировал, подпрыгнув на стопке бумаг. Экран высветил Фурат. Прокурор. В такую рань, только к плохому. — Кочари, — ответила Фадиме, и голос её прозвучал хрипло,она не пила с вечера. — Фадиме, — голос Фурата был спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась усталость, как у человека, который сообщает плохие новости не в первый раз и не в последний. — Сегодня ночью в СИЗО убили заключённого. Селима Коркмаза. Фадиме замерла. В голове щёлкнуло, имя всплыло не сразу, а потом ударило под дых. Селим.  — Каким образом? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Заточка. Убийство произошло в камере, где содержался ваш подзащитный, Исо Фуртуна. Орудие нашли под его матрасом. На заточке его отпечатки. Третий сокамерник, Акын, дал показания, что видел, как Исо наносил удары. Фадиме сжала телефон так, что побелели костяшки. — Исо не убивал, — сказала она. Утверждение прозвучало резче, чем она планировала. — Это вам предстоит доказать, — Фурат не спорил. — Сейчас Исо в карцере. Его избили надзиратели при задержании. В лазарет отправляли, но ненадолго. Следствие начинается сегодня. Приезжайте. — Я уже еду, — ответила Фадиме и сбросила звонок. Она сидела неподвижно, глядя на чёрный экран, чувствуя, как поднимается изнутри горячая, тяжёлая волна. Не страха. Не паники. Ярости. Его подставили. Снова. Кто-то очень хочет, чтобы Исо сгнил в тюрьме. И этот кто-то не остановится. Она встала, задела рукавом чашку, и та опрокинулась, расплескав холодный чай по бумагам. Фадиме даже не посмотрела. Накинула пиджак, сунула телефон в карман, папку с делом под мышку. Выходя, она заметила свою фотографию на стене там, где она с братьями, смеющаяся, с длинной косой, перекинутой через плечо. Остановилась на секунду. — Справлюсь, — сказала она самой себе. — Не впервой. Каблуки зацокали по пустому коридору, отбивая ритм, который она выбрала сама. Тёмный, решительный. На улице Трабзон всё ещё не решил, будет ли дождь. Небо висело низкое, свинцовое, и ветер тянул с моря запахом водорослей и сырой рыбы. Фадиме села в пикап, завела двигатель, и он зарычал, выплёвывая облачко сизого дыма. — Держись, Фуртунчик, — прошептала она и выжала сцепление. Пикап сорвался с места, нырнул в утренний трабзонский полумрак, и Фадиме вела его, чувствуя, как внутри, где-то под рёбрами, разрастается липкое, незнакомое чувство. Она боялась его назвать. Потому что если назовёшь, то оно станет настоящим. А настоящего нельзя допустить. Он враг. Она Кочари. Между ними кровь.

***

После того как Исо оказался в тюрьме, в доме Фуртуны что-то надломилось. Не вдруг, не с треском, а медленно. Сначала просто стало тише. Потом  холоднее. Потом пустее. Казалось, само здание, сложенное из камня и глины, чувствовало отсутствие младшего сына, и стены начали тяготиться своей тяжестью. В доме остались двое. Зарифе проклинала целыми днями кого попало, не разбирая, виноваты они или нет. Проклинала судей, проклинала Кочари, проклинала адвокатов, проклинала даже чай, который остывал в стакане. Её голос стал хриплым от криков, но она не умолкала. Иногда казалось, что если она замолчит, то дом рухнет. Ширин не проклинала. Она молилась. Сидела в углу дивана, перебирала чётки из оливкового дерева и шептала молитвы, которые знала с детства. Её пальцы, узловатые, с набухшими венами, двигались мерно, словно отсчитывая время, которое ещё осталось у Исо. После завтрака Ширин и Зарифе сидели на диване в гостиной. Старушка перебирала палку трости старую, с набалдашником из слоновой кости, которую муж подарил ей на сорокалетие,  и смотрела на входную дверь. Смотрела так, словно заклинала её, словно силой мысли заставляла открыться. Ей казалось, что сейчас дверь распахнётся и войдёт Исо высокий, улыбающийся, с маленьким свёртком в руке, потому что он никогда не приходил с пустыми руками. Он поцелует её в макушку, как делал это обычно, и скажет: «Соскучилась?» Но дверь не открывалась. Часы на стене тикали. Где-то в саду каркнула ворона. — Это Кочари виноваты, — Зарифе сидела, поджав губы, её пальцы сжимали край кофты. — Пролезли своими грязными руками к моему сыну, к моему льву! Мало мне было того, что эта сумасшедшая девчонка оказалась его адвокатом, так теперь она его вытащить не может. Сидит там, в своём офисе, пишет бумажки, а он гниёт в камере! — Зарифе, — тихо сказала Ширин, не отрывая глаз от двери. — Не греши. Девчонка делает, что может. — Что она может?! — взвилась Зарифе. — Она Кочари! Они все змеи! Она хочет, чтобы он сгнил! Я знаю, я чувствую! Ширин не ответила. Она просто продолжала перебирать трость, и её губы шевелились может быть, в молитве, может быть, в безмолвном разговоре с тем, кто уже не вернётся. Вдруг на столике зазвонил телефон. Звук был резким, непривычным — в этом доме редко звонили по стационарному. Зарифе вздрогнула и уставилась на аппарат, как на змею. Ширин медленно протянула руку, сняла трубку. — Алло? В трубке что-то говорили. Голос был казённым, безликим, как все чиновничьи голоса. Ширин слушала, и её лицо медленно менялось. Не становилось более испуганным наоборот, оно как будто застывало, превращаясь в маску. Только глаза живые, острые сузились. — Да, — сказала она в трубку. — Я поняла. Мы приедем. Она положила трубку. Зарифе вцепилась ей в руку до боли, до синяков. — Что? Что случилось? Его выпускают? Ширин покачала головой. Подняла свои старые, мутные глаза на невестку. — Его обвиняют в убийстве, — сказала она тихо. — Говорят, что он зарезал человека. Зарифе побелела. Потом её лицо исказилось, и она закричала: — Я знала! Я знала, что эта сука его подставит! Это она! Это всё она! Кочари проклятая! Она вскочила с дивана, заметалась по комнате, опрокинула вазу с засохшими цветами. — Мы едем туда! Сейчас! Я посмотрю ей в глаза! Я выцарапаю их, эти её адвокатские глаза! — Исо, — прошептала Ширин. — Исо. Где-то в глубине дома хлопнула дверь, Оруч, услышав крик матери, вышел из своей комнаты. Он стоял в коридоре, бледный, сжимая в руке телефон. — Я всё слышал, — сказал он. — Я звоню адвокату. — Звони! — Зарифе почти рыдала.  Ширин не смотрела на них. Она смотрела на дверь, за которой не было Исо. И где-то там, за стенами дома, за серым небом Трабзона, за бетоном тюрьмы, её внук лежал в карцере со сломанной рукой и разбитым лицом, и никто не мог вытереть ему кровь.

***

Коридор, ведущий к карцерам, был самым мрачным местом во всём следственном изоляторе. Здесь даже воздух был другим — не спёртым, как в камерах, а каким-то гнилостным, сладковатым, будто под бетонным полом гнили трупы. Лампы дневного света не горели — их заменили на тусклые, едва светящие ленты, которые тянулись вдоль потолка, оставляя углы в густой, маслянистой тьме. Стены здесь не были серыми, они были чёрными от плесени, которая расползалась причудливыми узорами. Пол был ледяным, даже сквозь подошвы туфель Фадиме чувствовала холод, поднимающийся от бетона, как из могилы. Она стояла у железной двери с табличкой «Карцер №3», сжимая в руке разрешение — листок, который выбила с таким трудом. За её спиной маячили двое. Первого звали Саваш. Он был долговязым, неестественно худым, с плечами, которые торчали под углом, как вешалка. Его форма висела мешком, рукава были закатаны до локтей, открывая костлявые, поросшие рыжей шерстью руки. Лицо у него было длинное, лошадиное, с глубокими морщинами, в которых застряла вековая грязь. Он постоянно моргал, не просто моргал, а дёргал левым веком, будто пытался согнать невидимую муху. Этот тик был почти незаметен, но когда Саваш смотрел на Фадиме, веко начинало биться чаще. Второго звали Джан. Он был полной противоположностью — коренастый, приземистый, с бычьей шеей, которая, казалось, врастала прямо в плечи, не оставляя места для подбородка. Его голова была выбрита наголо, и на затылке, там, где кожа переходила в шею, чернела грязная татуировка — паутина, сплетённая из толстых, неровных линий. Паук в центре не был дорисован, и это делало татуировку похожей на незаконченную, злую. Джан не моргал. Он смотрел в упор, не отрываясь, и его взгляд был тяжёлым, маслянистым, как смазка, которой пропитаны все механизмы этого здания. От него пахло потом и жареным луком запах, который, казалось, въелся в его кожу. — Адвокат Кочари? — спросил Саваш, и его голос был тонким, почти женским, с противными, скрипучими нотками. Он взял разрешение из рук Фадиме, поднёс к глазам, повертел, даже понюхал. — К Фуртуне, значит, который сегодня сокамерника прирезал, как скота.  — К Фуртуне, — подтвердила Фадиме, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — У меня всё законно, так что пустите.  Джан шагнул вперёд. Его старые, стоптанные ботинки с облупившейся кожей заскрежетали по бетону. Он встал так близко, что Фадиме почувствовала его дыхание - кислое, с привкусом дешёвой раки. Он не смотрел ей в глаза. Он смотрел на её грудь. — Законно, — повторил он, и его голос был низким, рокочущим. — А мы тут закон. И мы говорим, что просто так в карцер не пускаем. Поняла, Кочари? Он выделил её фамилию так, будто это было ругательство. — У меня разрешение, — Фадиме сжала папку так, что побелели костяшки. — Подписанное начальником тюрьмы. — Начальник он далеко, — Саваш захихикал высоко, заливисто, как гиена. — А мы здесь. И мы хотим... ну, понимаешь... по-человечески договориться. Джан скрестил руки на груди. На его правой руке, на тыльной стороне ладони, была ещё одна татуировка, женское имя, «Sevda», выведенное кривыми, детскими буквами. — Чего ты хочешь? — спросила Фадиме, хотя уже знала ответ. — Может, выпьешь с нами сегодня? — Джан наклонил голову, и его толстая шея собралась складками. — У тебя лицо усталое. Тебе отдохнуть надо. А мы... мы могли бы составить компанию. — Или просто посидим у меня в подсобке, — добавил Саваш, и его веко задёргалось чаще, — я там раскладушку поставлю. Отдохнёшь, пока твоего уголовника оформляют. А потом мы тебя проводим. Услуга за услугу. Он протянул руку и провёл пальцем по её рукаву  медленно, грязно, как червяк ползёт по гнилому яблоку. Фадиме дёрнулась, отшатнулась. — Не смей ко мне прикасаться, — прошипела она.   — А что ты сделаешь? — Джан усмехнулся, обнажив чёрные, гнилые зубы. — Пожалуешься? Кому? Меня начальник не слушает, а тебя тем более. Так что, адвокат, выбирай: или мы договариваемся, или твой подзащитный посидит в карцере ещё недельку. С сломанной рукой. Без воды и еды. Ему же хуже. Фадиме сжала кулаки. Ногти впились в ладони. Она чувствовала, как поднимается изнутри ярость: горячая, тяжёлая, готовая выплеснуться. Она уже открыла рот, чтобы ответить, когда из-за поворота раздался голос. — Адвокату Кочари зелёный свет. Голос был спокойным, ровным, с лёгкой, едва уловимой насмешкой. Из полумрака вышел мужчина. Дорогое серое пальто, чёрная рубашка, расстёгнутая на две пуговицы, золотая цепочка на шее. Он держал в руке телефон и смотрел на надзирателей так, будто они были мусором на его пути. Мехмет. — Мехмет-бей? — Саваш побледнел. Веко его забилось с такой силой, что казалось, оно вот-вот оторвётся. — Мы не знали, что вы... — Что вы не знали? — Мехмет шагнул ближе. Его лицо было приятным, ухоженным, но в глазах застыл холод. — Что я лично звонил начальнику тюрьмы и просил пропустить эту женщину? Или вы забыли, кто финансирует ваши «бонусы»? — Нет, нет, — Джан отступил на шаг, и его бычья шея вдруг стала какой-то вялой, обмякшей. — Мы просто... проверяли документы. Всё в порядке. Всё в полном порядке. — Проверяли, — Мехмет выхватил разрешение из рук Саваша, бегло взглянул и сунул обратно. — Документы в порядке. Женщина под моей защитой. Если я узнаю, что кто-то из вас... — он обвёл надзирателей взглядом, — ...позволил себе лишнее, вы будете спать на нарах рядом с теми, за кем следите. Ясно? — Ясно, — прошептал Саваш. — Абсолютно ясно, — кивнул Джан, отводя глаза. — Открывай карцер, — бросил Мехмет и даже не посмотрел, как они засуетились, как ключи зазвенели в трясущихся руках. Он повернулся к Фадиме. Его лицо смягчилось, улыбка стала мягче, почти застенчивой. — Идёмте. Я провожу.   Фадиме стояла, не двигаясь. Внутри всё кипело: унижение, злость, отвращение и ещё что-то, похожее на благодарность, которую она не хотела чувствовать. Она смотрела на Мехмета, на его дорогое пальто, на золотую цепочку, на спокойное, уверенное лицо. — Кто вы? — спросила она тихо. — Я же говорил, — он улыбнулся, и в этой улыбке снова мелькнула та застенчивость, которая показалась ей странной в кофейне. — Адвокат. Просто адвокат. У меня здесь есть связи. Он взял её под локоть легко, почти невесомо, и повёл по коридору. Надзиратели расступились, как вода перед носом корабля. — Спасибо, — выдавила Фадиме, не глядя на него. Голос прозвучал глухо, сквозь зубы. — Не за что, — ответил Мехмет, открывая дверь в карцер. — Не люблю, когда пользуются женщинами. У вас десять минут. Я подожду снаружи. Фадиме шагнула в холод, в темноту, в запах плесени и страха. Дверь за ней закрылась с тяжёлым, глухим стуком. А Мехмет остался в коридоре. Прислонился к стене, достал телефон, набрал номер. — Всё в порядке, — сказал он тихо в трубку. — Я провёл. Он убрал телефон и посмотрел на дверь карцера. Его лицо в полумраке было спокойным, почти равнодушным. Только тень улыбки пряталась в уголках губ.   Дверь захлопнулась за спиной Фадиме с глухим, могильным стуком, и звук этот, казалось, застыл в воздухе, не желая рассеиваться. Она стояла, прижавшись спиной к холодному железу, и ждала, когда глаза привыкнут к темноте. Здесь, в карцере, не было даже той жалкой лампы, что горела в обычных камерах. Свет пробивался только через крошечное зарешечённое окно под потолком грязное, затянутое паутиной, и его было так мало, что темнота казалась живой. Она дышала. Шевелилась. Обволакивала.   Воздух здесь был густым, спёртым, пропитанным запахом сырости, мочи и ещё чего-то  металлического, кисловатого. Запах старой крови. Он въедался в лёгкие, оседал на языке привкусом ржавчины. Фадиме сделала несколько осторожных вдохов, привыкая, и через силу подавила тошноту.   В углу, на тонком грязном матрасе, брошенном прямо на бетонный пол, сидел Исо. Она увидела его не сразу, он сливался с темнотой, только бледное пятно лица выделялось в полумраке, как разбитая маска. Он сидел, привалившись спиной к стене, вытянув ноги, сломанная левая рука покоилась на колене, перевязанная какой-то тряпкой, пропитанной бурым. Рубашка на нём была разорвана  от ворота до живота, и сквозь прорехи виднелись багровые разводы на груди. Кровь? Грязь? И то, и другое. Она не могла разобрать в этом свете.   Фадиме шагнула ближе. Подошва туфель скользнула по чему-то влажному, она не стала смотреть, на что наступила. Она смотрела на его лицо. Оно было страшным. Левый глаз заплыл, веко распухло, побагровело, закрывая глазную щель почти полностью. Синяк переходил в черноту на скуле, сползал к уху, где кожа была рассечена и заклеена полоской лейкопластыря — кто-то всё же оказал ему помощь, пусть и грубую. Губа разбита, из трещины сочилась прозрачная жидкость, смешанная с кровью, на подбородке засохшая коричневая корка.   Но правый глаз голубой, острый, как лезвие, смотрел на неё без всякой надежды. Без страха. С той самой насмешкой, которая бесила её с первой встречи. Только теперь в этой насмешке было что-то ещё. Горечь. Бесконечная, выжженная горечь человека, который перестал ждать справедливости.   Она остановилась в двух шагах от его матраса. Достаточно близко, чтобы видеть, как подрагивают его пальцы на больной руке. Достаточно далеко, чтобы не чувствовать жар его тела, хотя она всё равно чувствовала.   — Кочари, — прохрипел он. Голос сел то ли от жажды, то ли от криков, которых она не слышала, то ли от того, что он просто забыл, как звучит его собственный голос. — Пришла полюбоваться? Я знал, что ты не упустишь такого зрелища.   Он не шевельнулся. Только чуть склонил голову набок, и этот жест был таким знакомым, таким его  ленивым, насмешливым,  что Фадиме на секунду забыла, где находится. Ей показалось, что они снова в комнате для свиданий, за стеклом, и между ними только грязь и расстояние. Но расстояние исчезло. Осталась только грязь.   Фадиме не ответила. Она стояла, сжимая папку, которую принесла с собой бесполезную папку, полную бумаг, которые ничего не значили здесь, в этом бетонном мешке, где воздух был тяжелее любых улик. Ей было не страшно. Но внутри что-то сжалось - не жалость, нет. Жалость была бы оскорблением для него. И для неё. Что-то другое, тёмное, липкое, от чего хотелось подойти ближе и… что? Она не знала. Не хотела знать.   Она положила папку на пол осторожно, почти невесомо, словно боялась, что звук нарушит хрупкую тишину и опустилась на корточки прямо напротив него. Теперь их лица были на одном уровне. Колени почти касались его вытянутых ног. Она чувствовала его дыхание: горячее, прерывистое, с металлическим привкусом крови. В темноте его правый глаз блестел,не влагой, а тем внутренним огнём, который не могли погасить ни побои, ни изоляция.   — Я пришла, расскажи мне всё— сказала она. Голос прозвучал ровно, холодно — таким голосом говорят на допросах. Но она чувствовала, как дрожит кончик её носа от холодного, спёртого воздуха, и надеялась, что он не заметит. — Расскажи, что произошло.   Исо медленно, очень медленно, поднёс правую руку к лицу. Провёл пальцами по разбитой губе, посмотрел на кровь  алую на подушечках. Потом поднял на неё взгляд.   — А ты что, слушать будешь? — спросил он. Усмехнулся, но усмешка вышла кривой — из-за разбитой губы она превратилась в болезненную гримасу, обнажившую зубы, один из которых был сколот. — Или тебе просто нужен повод убедиться, что я монстр? Чтобы потом с чистой совестью бросить меня здесь?   Он дёрнул плечом, попытался пожать, но застонал от боли. Левая рука дёрнулась в тряпичной повязке, и он замер, зажмурившись на секунду.   — Я уже знаю, что ты не монстр, — тихо сказала Фадиме. Она не знала, откуда берутся эти слова. Они вырвались сами, помимо её воли. — Монстры не смотрят так.   Исо открыл единственный глаз, который мог открыть. Смотрел на неё долго, изучающе, как на загадку, которую не мог разгадать.   — Как? — спросил он. Голос вдруг стал тише, почти шёпотом. В этом шёпоте не было угрозы. Было любопытство. И что-то ещё, от чего у Фадиме перехватило дыхание.   Она выдержала его взгляд. Не отступила. Не опустила глаза.   — Пусто, — ответила она. Слова выходили медленно, каждое взвешенно, как камни, которые она клала на чашу весов. — Ты смотришь пусто. Как человек, который устал доказывать, что он жив. В твоих глазах нет ненависти. Нет надежды. Только… усталость.   Исо отвернулся к стене. Его профиль в тусклом, падающем сверху свете был резким, почти хищным,высокие скулы, провалившаяся щека, острый подбородок. Он не ел, наверное, уже сутки. А может, двое. Он не следил за временем. Здесь время текло иначе, медленно, тяжело, засасывая.   — Я спал, — сказал он глухо, глядя в стену. Его голос звучал отстранённо, будто он рассказывал не ей, а самому себе. — Проснулся от крика Акына. Селим был уже мёртв. Я не видел, кто убил. Но я знаю, что это не я. Заточку подложили мне, наверное, пока я спал.   Он замолчал. Долго. Так долго, что Фадиме подумала  он забыл, о чём говорил. Потом он повернулся к ней снова, и теперь в его единственном глазу горело что-то новое. Не насмешка. Не боль. А что-то, от чего у неё внутри всё перевернулось. Что-то живое, тёплое, неуместное.   — Но ты не поэтому здесь, Кочари, — сказал он. — Ты здесь, потому что тебе нужно оправдание. Чтобы продолжать меня защищать. Или чтобы наконец бросить. Скажи честно. Ты ведь хочешь меня бросить? Хочешь, чтобы я сгнил здесь, и ты бы не мучилась угрызениями совести?   Он произнёс это спокойно, почти равнодушно. Но его пальцы правой руки, той, что не была сломана впились в край матраса, сжали грязную ткань с такой силой, что побелели костяшки.   — Я не бросаю дела, — Фадиме сделала глубокий вдох. Холодный воздух обжёг горло. — И тебя  тем более.   — Почему? — Он подался вперёд, сокращая расстояние между ними. Теперь их разделяла только темнота и несколько жалких сантиметров. Она слышала его дыхание, чувствовала запах крови и пота и ещё чего-то, чего-то горького, похожего на лекарства. — Почему ты не бросила меня? Почему не обрадовалась, когда меня подставили в первый раз? Почему ты сейчас здесь, в этой вонючей дыре, где тебя могут избить так же, как меня, и никто не узнает? Ответь мне. Не как адвокат. Как женщина.   Фадиме замерла. Её сердце колотилось где-то у самого горла, и она боялась, что он услышит этот стук. Она не знала ответов. Не хотела знать. Потому что ответы, которые просились наружу, были страшнее любой тюрьмы.   — Потому что я адвокат, — сказала она наконец. Голос дрогнул, и она ненавидела себя за эту дрожь. Ненавидела его за то, что заставил её дрожать.   — Врёшь, — Исо покачал головой. Медленно, устало. — Ты не адвокат сейчас. Ты  женщина, которая боится того, что чувствует. Как и я.   Он протянул свою правую руку  ту, что была целой, чистую, с длинными пальцами. Он просто протянул её, не прося ничего. Просто предлагая, не помощь, не спасение, а что-то другое. Признание. Что они оба здесь, на дне, и оба не знают, как отсюда выбраться.   Фадиме смотрела на его руку. На шрамы на костяшках — старые, белые полоски, следы юношеских драк. На грязь под ногтями. На эту уязвимость, которую он не показывал никогда. Только здесь, в темноте, где никто не видит.   Она не взяла её. Но и не отшатнулась.   — Ты сломан, — сказала она тихо. — И я не могу тебя починить. Я не умею чинить людей. Я умею только сажать их или вытаскивать.   — Я не прошу чинить, — Исо убрал руку. Опустил её на колено, сжал в кулак, потом разжал. — Я прошу не бояться. Не бойся смотреть на меня, как сейчас. Без ненависти. Без жалости. Просто как на человека. Это всё, что мне нужно.   Она смотрела на него, на разбитое лицо, на единственный открытый глаз, в котором отражался тусклый, далёкий свет. И вдруг поняла, что больше не видит врага. Видит человека. Уставшего, избитого, загнанного в угол. Такого же, как она сама, если честно.   — Ты не человек, — сказала она, и в голосе прозвучала такая усталость, что он, наверное, услышал. — Ты  Фуртуна, а я Кочари. Между нами многолетняя ненависть, отцов, дедов. Мы не можем смотреть друг на друга как на людей.   — А ты попробуй, — тихо сказал он.    Фадиме опустила взгляд. Увидела свои руки сжимающие колени, побелевшие костяшки. Разжала пальцы. Провела ладонью по коротким волосам жест, который стал привычным за эти дни.   Она подняла глаза.   — Я попробую, — сказала она. — Но не обещаю.   Уголок его губ целый, не разбитый дрогнул. Не в усмешке. В чём-то похожем на благодарность.   — Идёт, — сказал он.   Они смотрели друг на друга в темноте, и время остановилось. Никто из них не знал, сколько прошло — минута, десять, час. Только дыхание её ровное, его прерывистое  нарушало тишину.   — Я найду того, кто убил Селима, — сказала Фадиме, возвращаясь к делу, но голос уже не был стальным. Он был просто голосом. Уставшим, но твёрдым. — И того, кто подставил тебя с Ибрагимом. И тогда ты выйдешь.   Она начала подниматься, но Исо вдруг схватил её за запястье правой рукой, сильной, несмотря на всё. Его пальцы обхватили её тонкую кость, и она почувствовала жар его кожи  даже через ткань блузки.   — А потом? — спросил он. — Что будет потом, Кочари?   Она посмотрела на его руку, потом на его лицо. Не дёрнулась. Не вырвалась.   — А потом, — медленно сказала она, — мы снова станем врагами.   Он держал её секунду, другую. Потом разжал пальцы. Его рука упала на матрас, и он отвернулся к стене.   — Ты в это веришь? — спросил он уже в темноту, не глядя на неё.   Фадиме не ответила. Она встала, отряхнула брюки, подобрала папку. На пороге задержалась, положила ладонь на холодное железо двери.   — Я вернусь, — сказала она, не оборачиваясь. — Только не умирай раньше времени.   За спиной раздался тихий, хриплый смех  тот самый, который она ненавидела и который почему-то грел.   — Не обещаю, Кочари.   Она постучала. Дверь открылась. Свет из коридора ударил в глаза, ослепил на секунду. Фадиме шагнула в него, и тьма карцера осталась позади.   Но она знала: этот разговор изменил что-то. Что-то, что нельзя было отменить. И она не знала, хорошо это или плохо. Знала только, что назад дороги нет.   Она выдохнула  медленно, глубоко, как ныряльщик, который наконец достиг поверхности. Лёгкие наполнились спёртым, вонючим воздухом тюремного коридора, и он показался ей сладким после смрада карцера. Она не успела сделать и трёх шагов, как услышала крик. — Ты! Ты, проклятая Кочари! Из полумрака, от скамейки, привинченной к стене, поднялась фигура. Зарифе. Её чёрные волосы, нечёсаные, торчали из-под платка, лицо было бледным, искажённым ненавистью, глаза горели жёлтым огнём в мигающем свете ламп. Она бросилась вперёд, расталкивая охранников, которые не успели среагировать. — Ты его убила! Ты подставила моего сына! Я знаю, я всё знаю! Зарифе вцепилась в плечо Фадиме, и её пальцы тонкие, с длинными ногтями, похожими на когти впились в ткань пиджака, добрались до кожи. Фадиме дёрнулась, но Зарифе держала крепко, как клещами. — Отпустите, — прошипела Фадиме, пытаясь освободиться. — Я не имею отношения к тому, что произошло. — Не имеешь?! — Зарифе засмеялась — истерично, надрывно, и этот смех эхом отразился от бетонных стен. — Ты его адвокат! Ты должна была защищать его! А вместо этого он теперь в карцере, со сломанной рукой, и его обвиняют в убийстве! Ты с ним сделала! Ты и твоя поганая семья! Она замахнулась и Фадиме не успела бы уклониться, но в этот момент рядом оказался Мехмет. Он возник из ниоткуда высокий, в своём сером пальто, с той же спокойной, почти ленивой грацией, что и в кофейне. Он перехватил руку Зарифе на полпути, сжал её запястье — не больно, но твёрдо, так, что она не могла пошевелиться. — Зарифе-ханым, — сказал он тихо. Голос его был ровным, без угрозы, но в нём чувствовалась сталь. — Я понимаю ваше горе. Но это не та женщина, которая причинила вред вашему сыну. Она пытается ему помочь. Нападением вы ничего не добьётесь. — Кто вы такой? — прошипела Зарифе, пытаясь вырвать руку. — Отпустите меня! Это моё дело! — Я адвокат, — Мехмет не отпускал. — И я здесь, чтобы помочь. И вашему сыну, и этой женщине, но если вы будете мешать, я вынужден буду попросить охрану вывести вас из здания. Он посмотрел на охранников, тех самых, что недавно домогались до Фадиме. Те засуетились, подошли ближе, но не решались вмешаться. Мехмет кивнул им, и они замерли, как привязанные. Зарифе дышала тяжело, её грудь вздымалась под чёрнойшубой. Глаза её были мокрыми, слёзы смешивались с ненавистью. — Вы не понимаете, — сказала она, и голос её дрогнул. — Он мой сын. Мой лев. Если с ним что-то случится… я не переживу. Ширин, которая всё это время стояла в тени, вышла вперёд. Она положила руку на плечо Зарифе легонько, почти невесомо. — Довольно, — сказала старуха. Её голос был тихим, но в нём чувствовалась сила, которую не дают годы вера. — Эта женщина не враг. Враг тот, кто убил Селима. Она, - Ширин кивнула на Фадиме, — пытается спасти Исо, поэтому немешай ей. Зарифе посмотрела на свекровь, потом на Фадиме, потом на Мехмета. Её плечи опустились, руки повисли. Она отступила на шаг, и Мехмет отпустил её запястье. — Если с ним что-то случится, — прошептала Зарифе, глядя Фадиме в глаза, — я найду тебя и убью. Клянусь Аллахом. Фадиме выдержала её взгляд. Внутри всё дрожало — от усталости, от напряжения, от того, что только что произошло в карцере. Но она не опустила глаза. — Не придётся, — сказала она.  Зарифе отвернулась, прижалась к плечу Ширин, и та обняла её, поглаживая по спине. Старуха что-то шептала — молитву, наверное, или просто слова утешения. Мехмет взял Фадиме под локоть мягко, но настойчиво и повёл к выходу. — Идёмте, — сказал он тихо. — Вам нужно отсюда выбраться, пока она не передумала. Фадиме шла, не сопротивляясь. Ноги дрожали, голова кружилась. Она чувствовала запах его одеколона древесный, с нотками бергамота, и он казался ей чужим, неуместным здесь, среди запаха хлорки и страха. — Спасибо, — выдавила она, когда они вышли на улицу. Трабзон встречал их серым небом и мелким, колючим дождём. Вода смешивалась с потом на её лице, и она не знала, плачет она или просто мокрая. — Не за что, — ответил Мехмет, отпуская её локоть. — Я же сказал: я здесь, чтобы помогать. Он достал из кармана визитку — ту самую, которую она не взяла в кофейне,  и протянул снова. — Возьмите. На всякий случай. Если понадобится помощь звоните. В любое время. Фадиме посмотрела на визитку. Белый картон, золотые буквы: Мехмет Йылдыз, адвокат. Набрала в грудь воздуха, полного дождя и выхлопных газов, и взяла. — Спасибо, — повторила она и спрятала визитку в карман пиджака. Мехмет улыбнулся той же открытой, почти застенчивой улыбкой и кивнул. — До встречи, Фадиме. Она пошла к пикапу, не оглядываясь. Дождь усиливался, и капли стекали по коротким волосам, затекали за воротник. Она села в машину, завела двигатель и долго сидела, глядя на капли, которые ползли по лобовому стеклу.

***

Фадиме вернулась в офис, когда дождь уже перестал, но воздух оставался тяжёлым, влажным, пропитанным запахом мокрого асфальта и выхлопных газов. Она скинула промокший пиджак, бросила его на спинку стула и села за стол, не включая свет. Сумерки за окном смешивались с темнотой кабинета, и только экран ноутбука освещал её лицо — бледное, с тенями под глазами, с короткими волосами, которые уже не кололись, но всё ещё казались чужими. Она не успела даже открыть папку, как в дверь постучали. — Войдите. Эюпхан вошёл с той же мягкой, почти кошачьей походкой. В руке папка, на лице привычная улыбка, но Фадиме показалось, что сегодня она какая-то натянутая, как маска, которая вот-вот треснет. — Ты как? — спросил он, садясь напротив. — Я звонил тебе. — Была в СИЗО, — коротко ответила Фадиме. — По делу Исо. Новое убийство. Эюпхан кивнул, и его лицо стало серьёзным. Слишком серьёзным, будто он уже знал. — Я слышал. Селим Коркмаз. Тот самый? — Тот самый, — Фадиме смотрела на него в упор. — Ты узнал что-нибудь по делу Ибрагима? Камеры, свидетели, таксист? Эюпхан вздохнул, покачал головой. Его пальцы нервно перебирали край папки. — Ничего, Фадиме. Камеры на фабрике не зафиксировали ничего подозрительного. Таксист Митхат исчез — ни телефона, ни адреса. Кылыч в ту ночь был в Стамбуле, это подтверждено. Грузчики, которых не допросили, ничего не видели или боятся говорить. — Боятся, — повторила она. — Или им заплатили, чтобы они молчали. Эюпхан пожал плечами. — Может быть. Но доказательств у меня нет. Фадиме молчала. Смотрела на него, на его чистый костюм, на свежевыбритое лицо, на руки, которые лежали на папке слишком спокойно. И вдруг ей показалось, что он слишком спокоен. Слишком расслаблен для человека, у которого ничего нет. — Ладно, — сказала она. — Спасибо. Я сама посмотрю материалы. Эюпхан кивнул, встал. У двери задержался, обернулся. — Фадиме… будь осторожна. Это дело кого-то очень сильно беспокоит. Если убийца Ибрагима до сих пор не найден, значит, он хорошо заметает следы. — Я замету лучше, — ответила она, не глядя на него. Дверь закрылась. Фадиме осталась одна. Она сидела, глядя на экран ноутбука, но мысли были не о деле Ибрагима. Она думала об Акыне — старике, который дал показания против Исо. Тихом, незаметном, с мутными глазами. Такой не мог убить. Или мог, но не один. Кто-то надоумил его. Кто-то, кому выгодно, чтобы Исо сел. Она открыла базу данных СИЗО, нашла дело Акына. Листала страницы всё стандартно: возраст, статья, срок. И вдруг наткнулась на графу «Представитель». Имя, напечатанное чёрным по белому, ударило в глаза. Эюпхан. Фадиме замерла. Экран ноутбука осветил её лицо, и она увидела в отражении свои глаза — широко раскрытые, с недоумением, которое быстро превращалось в холод. Эюпхан — адвокат Акына. Она перечитала строчку трижды. Четырежды. Имя не исчезало. Она сидела, не двигаясь, и в голове проносились обрывки: как Эюпхан сказал, что не нашёл ничего по делу Ибрагима. Как он говорил, что таксист исчез, что камеры ничего не показали. Как он молчал, когда она спрашивала про сокамерников Исо. Знал ли он? Не мог не знать. Но если знал, почему молчал? Он адвокат старика, который топит Исо. И он ничего мне не сказал. Фадиме сжала ручку так, что пластик хрустнул. Внутри поднималась тяжёлая, липкая волна — не гнев, нет. Предательство. Сомнение. Она доверяла Эюпхану годы. Он был её другом, её правой рукой. И теперь… Может, он просто делал свою работу? Может, не знал, что Акын будет свидетельствовать против Исо? Она откинулась на спинку стула, закрыла глаза. Короткие волосы кололись о шею, и этот холод был единственным, что держало её в сознании. А если знал? Если он часть этого? Если он тот, кто подставил Исо? Она открыла глаза, посмотрела на дверь, за которой только что скрылся Эюпхан. В голове билась одна мысль, которую она не хотела признавать: «Я не могу ему верить. Не теперь. Никому не могу верить». Она взяла телефон, набрала номер Кемаля. — Кемаль-бей, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Мне нужно проверить одно дело. Акын, сокамерник Исо. Узнайте, когда к нему назначили адвоката и на каких основаниях. И проверьте, не было ли переводов от третьих лиц на счёт Эюпхана. Она сбросила звонок и уронила голову на руки. В кабинете было тихо. Только гул компьютера и стук дождя за окном. Фадиме сидела, перебирая в голове все разговоры с Эюпханом, каждую его фразу, каждый взгляд. «Ты предал меня? Или я просто схожу с ума?» Ответа не было. Только тьма за окном и тяжёлое, липкое чувство, которое она боялась назвать.