Кровавый гранат

Кровь не смывается. Она только ждёт своего часа.

Дом Кочари возвышался в горах, словно показывая, что жители в нём хозяева гор. Каменные стены, сложенные ещё дедом, вросли в склон, покрытый жёсткой, выгоревшей травой и редкими кустами терновника. Отсюда, с высоты, Трабзон казался маленьким, серым пятном у моря, и дым из труб не был виден, только влажная, тяжёлая мгла, которая никогда не рассеивалась до полудня. Но все знали, что хозяева здесь не Кочари. Настоящие хозяева это страх, и кровь, и старые долги, которые передаются по наследству, как фамильные драгоценности. Дом лишь стоял. Ждал. Напоминал. Фадиме вышла из пикапа и сделала глубокий вдох, наполняя лёгкие запахом земли после дождя, влажной, прелой, с горьковатой ноткой увядающих листьев. Где-то за скалами проблеяла коза, и этот звук, такой простой, такой деревенский, вдруг пронзил её до слёз. Девушка наконец почувствовала себя в безопасности. Дома. Только здесь, в горах, за каменными стенами, которые помнили её босые пятки и детские слёзы, она могла выдохнуть. Но выдох не получался. В груди сидел колючий ком, который не растворялся. Брат давно просил навестить его. Сначала звонил раз в два дня, потом каждый день, потом начал оставлять голосовые сообщения, короткие, тревожные: «Фадиме, приезжай. Поговорить надо». Столько дел, столько работы, что они не могли нормально поговорить по телефону. Он чувствовал её усталость, а может, её страх. Фадиме откладывала. Фадиме боялась. Не врагов на улицах, не надзирателей в СИЗО, а этого разговора. Знает ли он, что она защищает Фуртуну? Догадывается ли, что его сестра, дочь Омера Кочари, которого убили из-за кровной мести, теперь вяжет раны племяннику убийцы? И знает ли, что это может обойтись ценой собственной жизни? Она не была уверена. Но скрывать больше не могла. Кочари начала подниматься по каменной лестнице, ступени которой были выщерблены временем и бесчисленными шагами. Вдоль перил вились старые плети дикого винограда, мокрые после дождя, с тяжёлыми каплями, которые срывались и разбивались о камни. Она придумывала, как будет объясняться брату. С последнего визита к Исо прошло несколько дней, она потеряла счёт, но помнила каждую секунду: его разбитое лицо, сломанную руку, тот взгляд, который она не могла забыть. Она боялась возвращаться туда. Не охраники, не стены, не запах хлорки и страха, она боялась снова увидеть его. После того разговора. После того, как он взял её за запястье. После того, как она вытерла ему кровь. Фадиме зашла в дом. Тяжёлая дубовая дверь со скрипом закрылась за спиной, отсекая шум ветра и далёкие крики птиц. В прихожей пахло старым деревом, ладаном и чем-то ещё — домашним, уютным, что напоминало детство. Она поменяла уличную обувь на мягкие, потёртые тапочки, которые хранились здесь для неё. С кухни послышался смех братьев: низкий, раскатистый Гезепа и более тихий Адиля. Гулкий звон стекла, скрежет тарелок. Наверное, накрывали на стол. Фадиме замерла на пороге гостиной, прислушиваясь к этому смеху, и вдруг поняла, что не знает, когда в последний раз смеялась сама. Она шагнула в коридор, чувствуя, как под тапочками скрипят половицы. Руки дрожали не от холода, от того, что нужно будет сказать правду. — Фадиме? — голос Гезепа раздался из кухни. — Ты приехала? А мы уж думали, ты забыла дорогу домой. Она улыбнулась криво, натянуто, так, как улыбаются перед приговором. — Нет, — сказала она. — Не забыла. Она вошла в светлую, пахнущую хлебом и мятой кухню, где за длинным деревянным столом сидели её братья. Живые, настоящие. Которые пока не знали, какую правду она принесла с собой. Вслед за Фадиме на кухню зашла Фериде — бесшумно, по-домашнему. Она мягко положила руку ей на плечо, и в этом жесте было столько тепла, что Фадиме на секунду забыла, где находится. Возможно, невестка чувствовала вину за то, что тогда, под дождём у здания суда, рассказала ей про Исо. Хотела помочь. Не заметила, как сама кинула их обеих в пропасть. Рука с плеча исчезла, Фериде села рядом с мужем, придерживая рукой округлившийся живот, там росла новая жизнь, которая не знала ни о войне кланов, ни о крови, ни о тюремных стенах. — Садись, сестра, — улыбнулся Адиль и махнул рукой на стул рядом с собой. На столе уже стояла еда: горячий суп с лимоном, свежий лаваш, запечённые баклажаны, брынза и стаканы с липовым напитком, в котором плавали ломтики лимона и веточки мяты. Пар поднимался над тарелками, смешиваясь с запахом домашнего хлеба и топлёного масла. За окнами кухни темнели горы, а в печи потрескивали дрова, и этот уют, эта вечная, неизменная теплота дома вдруг показалась Фадиме почти нереальной, как картинка из чужой жизни. Братья улыбались ей — широко, открыто, по-родному. И от этой улыбки становилось только тяжелее. — Фадиме, как дела на службе? Я слышал, что младший Фуртуна в тяжёлом положении, — Гезеп счастливо хлопнул в ладоши и оскалился в предвкушении. — Ну и сколько ему сидеть надо? Двадцать лет? Пожизненно? — Гезеп, она только пришла, а ты уже про работу, ну нельзя же так! — проворчала Фериде и пододвинула мужу тарелку, полную еды. — Просто интересно, что тут такого? — Гезеп повернулся к Адилю, ища поддержки. — Племянник того, кто убил нашего отца, сидит в тюрьме. Разве не повод для радости? Адиль качнул головой, но промолчал. Он смотрел на сестру — в её короткие волосы, в тени под глазами, в то, как она сжимает край стола побелевшими пальцами. — А я согласен, — сказал он мягко. — Давай поговорим о другом. Расскажи лучше, как ты, Фадиме. Мы по тебе скучали. Фадиме подняла взгляд. Хотела улыбнуться, но уголки губ дрогнули, и улыбка не сложилась. — Устала, — сказала она просто. — Но скоро это закончится. Она сама не знала, к чему отнесла это «закончится». К делу? К войне? Или к тому, что она чувствовала, когда вытирала кровь с лица Исо? Тишина за столом стала мягче, но в груди Фадиме что-то ныло — не то предчувствие, не то знание, которое она не хотела признавать. Хорошая, тёплая атмосфера дома вдруг показалась зыбкой, как утренний туман над морем. Она взяла стакан с липовым напитком, сделала глоток, сладко, с горчинкой, почти как жизнь. И подумала: «Скоро. Всё это скоро кончится. Хорошо или плохо — не важно. Главное, что кончится». За окном потемнело. Где-то в горах завыл ветер. После ужина перешли в гостиную. Фадиме села в кресло, подбирая в голове правильные слова, как она расскажет им об этом? Будет ли считаться предателем? В камине догорали поленья, и рыжий свет плясал на стенах, на старых фотографиях в деревянных рамах, на лицах братьев. Пахло сушёными травами и воском, которым натирали мебель, и этот запах был таким родным, что у неё защемило сердце. — Мне надо вам рассказать одну вещь, — начала Фадиме, и голос её прозвучал тише, чем она хотела. Гезеп отложил телефон, Адиль повернулся к ней всем корпусом. Фериде, сидевшая на диване с кружкой чая, замерла, не донеся до губ. — Я защищаю Исо Фуртуну, — сказала Фадиме, и каждое слово давалось ей с трудом, как будто она выталкивала их из самого глубокого места. — Не топлю его. Защищаю. Он не убивал, я проверила все улики, разговаривала со свидетелями, ездила в морг. Его подставили, и я хочу докопаться до правды. Тишина стала плотной, как утренний туман над горами. Гезеп медленно поднялся из кресла, и его тяжёлая фигура заслонила свет камина. — Ты что, с ума сошла? — спросил он, и голос его был тихим, но в этой тишине чувствовалась лава, которая вот-вот вырвется наружу. — Ты защищаешь Фуртуну? Ты это серьёзно, Фадиме? — Я серьёзнее, чем когда-либо, — ответила она, выдержав его взгляд. — Я не забыла, кто убил отца, и ты не имеешь права мне этого напоминать. Я помню каждую деталь тех похорон, помню, как мать плакала и как потом не выдержало её сердце. Но это дело не о прошлом, это дело о живом человеке, которого подставили, и если я, адвокат, который поклялся защищать правду, закрою на это глаза, то я стану такой же, как те, кого мы ненавидим — как Шериф, как те, кто убивает невиновных. Гезеп шагнул вперёд, и его тень накрыла её, как крыло хищной птицы. — Для тебя он должен быть врагом, — почти прорычал Гезеп, и его кулаки сжались сами собой. — Любой Фуртуну — враг, хоть младший, хоть старший, хоть тот, кто только носит эту фамилию. Ты забыла, как твоя мать умерла? Как она не дождалась справедливости? А ты сейчас хочешь подать эту справедливость тем, кто погубил нашу семью? — Я не подаю им справедливость, я просто не хочу сажать невиновного по ошибке, — Фадиме тоже встала, и теперь они стояли напротив друг друга, разделённые только воздухом и многолетней болью. — Если бы Исо Фуртуна действительно убил того человека в порту, я бы сама потребовала для него самого строгого наказания и не стала бы тратить ни минуты на его защиту. Но факты говорят об обратном, и я не имею права их игнорировать только потому, что мне не нравится его фамилия. — Факты? — усмехнулся Гезеп, и усмешка вышла горькой, почти сожалеющей. — Какие такие факты, Фадиме? Что он богатый, что у его семьи есть связи, что его адвокат — ты? Я не верю ни одному его слову, и ты не должна верить. Ты обязана быть на стороне семьи, а не на стороне врага. — Семья не просит меня жертвовать правдой, — возразила Фадиме, и её голос зазвенел, как натянутая струна. — Если бы отец был жив, он бы не одобрил того, чтобы я сажала невиновного только из мести. Он был справедливым человеком, и ты это знаешь, Гезеп, даже если сейчас злость застилает тебе глаза. Адиль, который всё это время сидел молча, положив руки на колени, наконец поднялся и подошёл к сестре. — Гезеп, дай ей сказать, — произнёс он спокойно, но твёрдо. — Ты услышал её, теперь выслушай до конца, а потом уже делай выводы и кричи, если тебе так хочется. Но не перебивай, когда она пытается объяснить. — А ты вообще молчи! — крикнул Гезеп, поворачиваясь к брату. — Ты всегда был на её стороне, всегда потакал ей с детства, и теперь она думает, что ей всё позволено, что она может предавать нас по одному своему хотению, не спрашивая, как это отразится на всех остальных! — Я не потакаю, — Адиль не повысил голоса, но в нём появилась сталь. — Я просто доверяю сестре. Если Фадиме говорит, что этот Фуртуна не виновен, значит, она имеет для этого достаточно оснований. Она не дура, Гезеп, и не предательница. Она всю жизнь работала на благо семьи, и сейчас она не перешла на сторону врага, а просто делает свою работу так, как велит ей совесть и закон. — Совесть! — Гезеп засмеялся: зло, отрывисто, как выстрел. — Я не хочу, чтобы мы превратились в таких же монстров, как те, кого мы ненавидим. И если ты, Гезеп, считаешь, что лучше посадить невиновного и успокоиться на этом, то мы с тобой смотрим на мир по-разному. Гезеп замер. Его челюсть ходила ходуном, кулаки сжимались и разжимались, и казалось, что он ищет слова, которые могли бы ранить её так же сильно, как она ранила его своей правдой. — Ты не вернёшься в этот город, — сказал он наконец, и голос его сел от напряжения. — Я запрещаю тебе вести это дело. Ты останешься здесь, в горах, пока я не решу, что ты одумалась. — Ты не можешь мне запретить, — Фадиме покачала головой, и в этом жесте было столько усталости, что она сама удивилась. — Я взрослая девушка, Гезеп, и я сама принимаю решения. Ты мой брат, и я тебя люблю, но ты не имеешь права указывать мне, как жить и чем заниматься. — Тогда убирайся, — Гезеп указал на дверь, и его рука дрожала. — Убирайся из этого дома и возвращайся к этим сукам. Только не смей потом просить у меня помощи, когда они перережут тебе глотку. — Гезеп, прекрати! — Адиль повысил голос, и это было так неожиданно, что Гезеп на секунду отступил. — Ты не имеешь права выгонять её. Это дом нашего отца, и она здесь такая же хозяйка, как и мы. Если ты не можешь говорить спокойно, уйди сам, остынь, подумай, а потом уже решай, как тебе относиться к её решению. Гезеп перевёл взгляд с брата на сестру, с сестры на брата. Его лицо исказилось от гнева, от обиды, от бессилия, и он вдруг почувствовал, что проиграл эту битву. — Делайте что хотите, — махнул он рукой и направился к выходу. — Но не ждите, что я буду оплакивать вас, когда это всё кончится плохо. Дверь за ним закрылась не с хлопком, а с глухим, тяжёлым стуком, который отдался в груди Фадиме. Фериде, сидевшая на диване, прижала ладони к лицу и тихо заплакала. Адиль подошёл к сестре и обнял её, чувствуя, как её плечи дрожат под его руками. — Ты уверена в том, что делаешь? — спросил он, и его голос был мягким, почти шёпотом, словно она снова стала ребёнком и он утешал её после ночного кошмара. — Я уверена только в том, что не имею права закрывать глаза на правду, — ответила Фадиме, прижимаясь к его плечу. — А во всём остальном — нет, я не уверена. Я боюсь, Адиль. Я боюсь потерять вас, боюсь, что Гезеп никогда меня не простит, боюсь, что это дело меня сломает. Но я не могу остановиться, потому что если я остановлюсь сейчас, то кто тогда будет искать правду? — Я с тобой, — тихо сказал Адиль, отстраняясь и заглядывая ей в глаза. — Что бы ни случилось, знай, что я на твоей стороне. Гезеп успокоится, дай ему время. Он всегда сначала кричит, а потом думает, ты же знаешь. — Времени нет, — Фадиме выпрямилась, вытерла глаза, хотя не плакала — только ресницы стали влажными. — Кто-то действует очень быстро, и я должна опередить его, пока не стало слишком поздно. Она накинула пальто, которое всё это время висело на спинке кресла, и застегнула пуговицы дрожащими пальцами. В прихожей задержалась на секунду, глядя на старые семейные фотографии на стене — отец, мать, они двое, и все улыбаются, не зная, что их ждёт впереди. — Передай Гезепу, что я люблю его, — сказала она, не оборачиваясь. — Даже если он сейчас меня ненавидит. И вышла в ночь, полную холодного ветра и обещания скорой развязки. Горы молчали, Трабзон внизу горел редкими огнями. Обвела глазами местность и заметила дядю Амирума. Тот вышел на крыльцо подышать ночью. Луна висела низко, подсвечивая его лицо, и на секунду Фадиме показалось, что перед ней призрак из прошлого. В голове сразу же возник образ его сына — Эюпхана. Того самого, который защищает Акына и молчит о том, что знает. Того, кому она доверяла, но теперь уже не уверена. — Дядя Амирум, — окликнула она, накидывая пальто и спускаясь с крыльца. Старик обернулся, и лицо его осветилось тёплой, радостной улыбкой — той, которая появляется у пожилых людей при встрече с родными, особенно если видят их редко. Он протянул руки, обнял девушку, прижал к груди, и Фадиме почувствовала запах старой кожи и табака, запах, который всегда сопровождал её детство. — Фадиме, как дела? Давно ты здесь не была, а братья твои скучают, хоть и не показывают, — голос его был тихим, но бодрым, и он похлопал её по плечу. слова такие жёсткие у него. — Вы давно видели Эюпхана? Он заезжал к вам на прошлой неделе? Она старалась, чтобы голос звучал спокойно, без лишней тревоги, но внутри всё напряглось, как пружина. — Эюпхан, — Амирум покачал головой, и улыбка его стала грустной. — Редко он теперь навещает. Раньше каждую неделю приезжал, чай пили, разговаривали, я ему пироги с картошкой пёк, которые он так любит. А теперь... Нет, месяц назад заезжал, на полчаса, и всё. Весь какой-то дерганный, нервный. Руки дрожат, на вопросы отвечает нехотя, смотрит в одну точку. Он помолчал, перебирая пальцами набалдашник трости. — Я его спрашиваю: «Сынок, что случилось?» А он отмахивается: «Работа, отец, много дел, не до разговоров». Но я же вижу, не в делах тут дело. Он будто боится чего-то. Или кого-то. — Боится? — переспросила Фадиме, чувствуя, как холодок пробежал по спине. — А чего он может бояться, дядя? — Не знаю, дочка, — Амирум вздохнул, и этот вздох был глубоким, как колодец. — Может, долгов? Может, людей каких? Он раньше спокойным был, рассудительным. А теперь раздражительный. Я ему звоню, а он трубку не берёт, потом перезванивает через день, голос усталый, как будто спал только час. Я говорю: «Приезжай, отдохни», а он смеётся, да так, что не радостно, а горько. «Успею, — говорит, — отдохнуть. Успею». Фадиме молчала, переваривая услышанное. В голове складывалась картина: Эюпхан, который раньше был её опорой, теперь прячется, нервничает, избегает отца. И всё это совпало с делом Акына, с убийством Селима, с ложными показаниями. Она боялась спросить следующее, но не спросить не могла. — А деньги у него появились? Новые вещи, машина, дорогие часы? — спросила она как бы невзначай, поправляя воротник. — Да нет вроде, — Амирум нахмурился. — Ходит в том же, что и раньше. Но я заметил, он стал много заказывать в ресторанах, говорит, с клиентами обедает. Только когда я у него в машине ехал, нашёл чек на пять тысяч лир... За обед на двоих. Не знаю, какие клиенты так кормят, Фадиме. Может, я старый и не понимаю современного бизнеса. — Может быть, дядя, — мягко сказала Фадиме, не желая расстраивать старика правдой. — Вы не волнуйтесь, я с ним поговорю. Может, у него просто сложный период, и ему нужна помощь. — Поговори, дочка, — Амирум сжал её руку. — Ты ему веришь. Ты всегда была для него той, с кем он мог быть откровенным. Я не знаю, что с ним происходит, но мне страшно за сына. Понимаешь? Страшно. Он произнёс это таким тихим, надломленным голосом, что Фадиме захотелось обнять его и сказать, что всё будет хорошо. Но она не могла обещать того, в чём не была уверена. — Я сделаю всё, что смогу, — ответила она, высвобождая руку. — Спокойной ночи, дядя. — Спокойной ночи, Фадиме. Береги себя. Она поднялась на верхнюю площадку, оглянулась. Амирум всё стоял на крыльце, глядя в звёздное небо, и его сгорбленная фигура казалась памятником тем временам, когда всё было проще. Когда Эюпхан был просто Эюпханом другом, а не подозреваемым. Фадиме отвернулась, села в пикап и завела двигатель. Она не поехала домой. Не могла. В голове крутились слова Амирума: «Нервный, раздражительный, боится, избегает, чек на пять тысяч». И картинка складывалась во что-то страшное. Эюпхан не просто защищал Акына — он был частью этого. Частью подставы, лжи, возможно, убийств. И чем глубже она копает, тем ближе подбирается к правде, которую он так старается скрыть. Пикап нырнул в ночной Трабзон, и огни города расплывались в мокром стекле. Фадиме вела машину почти на автопилоте, думая об одном: скоро это закончится. Скоро она будет знать всё. И тогда, возможно, её мир рухнет окончательно. Или, может быть, наоборот, появится надежда на что-то новое. Утро застало Фадиме в кабинете. Она не уходила домой после визита в горы не было смысла. Короткие волосы торчали в стороны, под глазами залегли глубокие тени, а на столе громоздились пустые чашки и горы исписанной бумаги. Она сидела, уронив голову на руки, и прокручивала в памяти разговор с Амирумом: Эюпхан что-то скрывает. И это «что-то» связано с делом. Ночью она снова пересматривала все материалы по убийству Ибрагима. В который раз листала протоколы, смотрела на фотографии пресс-папье с отпечатками Исо, на снимки тела, на показания Акына. Всё было выстроено как карточный домик — аккуратно, но непрочно. Достаточно дунуть, и он рассыплется. Не хватало только одного — доказательства, которое нельзя оспорить. Она уже хотела пойти заварить новую чашку кофе, когда на столе зажужжал телефон. Экран высветил имя Кемаля. Старый криминалист не звонил по пустякам. — Кемаль-бей, — ответила Фадиме, стараясь, чтобы голос не дрожал от усталости. — Фадиме, у меня для вас кое-что есть, — голос Кемаля был будничным, но в нём чувствовалось напряжение человека, который понимает, что его информация может всё изменить. — Я перепроверил анализ эпителия под ногтями Ибрагима. Тот самый, который мы сравнивали с образцом Исо. Отрицательный, как вы помните. Но я пошёл дальше. Ввёл данные в базу. И знаете что? Совпадение нашлось. Фадиме замерла. Сердце забилось где-то у горла. — С кем? — спросила она, сжимая трубку так, что побелели костяшки. — С одним из грузчиков порта, — Кемаль помолчал, и Фадиме услышала, как он перелистывает бумаги. — Его зовут Месут. Месут Йылдыз. Раньше он работал на фабрике у Фуртуны, но был уволен за кражу. Потом устроился в порт. Его отпечатки были в базе, потому что он проходил свидетелем по другому делу. Я проверил трижды. Эпителий совпадает. Фадиме вскочила со стула, опрокинув пустую чашку. Горячая волна прошла по телу, не от радости, от злости. Всё это время они искали убийцу среди конкурентов, среди знакомых Исо, а он был прямо там — среди тех, кто давал показания. Среди тех, кто, возможно, был подставным лицом. — Месут Йылдыз, — повторила она, записывая имя на первой попавшейся салфетке. — Вы уверены, Кемаль-бей? — Абсолютно. Образцы чистые, цепочка передачи не нарушена. Я подготовил официальное заключение. Отправлю вам сегодня. Фадиме сбросила звонок и уставилась в стену. В голове проносились обрывки: Месут, грузчик. Тот, кто работал в порту. Тот, кто мог подбросить пресс-папье. Тот, кто, возможно, и убил Ибрагима, зная, что всё повесят на Исо. Она схватила телефон и набрала номер Эюпхана. — Эюпхан, — сказала она, когда он ответил, — мне нужно, чтобы ты принёс мне все показания грузчиков, которые работали в порту в ночь убийства. Всех. Особенно тех, у кого были конфликты с Ибрагимом. Голос Эюпхана звучал сонно, но встревоженно. — Фадиме, сейчас только начало восьмого. Ты не спала? — Спала. Достаточно. Привези бумаги через час. И ещё... — она замолчала на секунду, — ты не знаешь грузчика по имени Месут? Тишина в трубке затянулась. На секунду. На две. — Нет, — ответил Эюпхан. — Но я посмотрю. — Посмотри, — сказала Фадиме и сбросила звонок. Она подошла к окну. Трабзон просыпался под серым, мокрым небом. Дождь кончился, но капли всё ещё стекали по стеклу, как слёзы. Фадиме сжала пальцами подоконник, чувствуя, как холод передаётся телу. Исо не убивал. Я знала это. Теперь я могу это доказать. Но радости не было. Вместо неё — тяжёлое, липкое чувство, что это только начало. Убийца найден, но кто за ним стоит? Кто нанял Месута? Кто заплатил Эюпхану? Вопросов было больше, чем ответов. Она отодвинулась от окна, села за стол и открыла ноутбук. Теперь нужно действовать быстро, пока следы не остыли. И пока кто-то не убрал следующего свидетеля.

***

Фадиме стояла за стеклом не с той стороны, где допрашивают, а с другой, в тесной, пыльной комнатушке, где пахло старыми папками, машинным маслом и чьим-то давно забытым страхом. Стекло было мутным, исцарапанным, с пузырьками воздуха в толще — такое ставят, чтобы свидетели не отвлекали допрашиваемого, но сами могли наблюдать. Она смотрела сквозь него, как сквозь грязную воду, стараясь не моргать, чтобы не пропустить ни одной детали. Месут сидел на пластиковом стуле, привинченном к полу. Его руки лежали на столе из нержавейки — грубые, мозолистые, с обломанными ногтями, с въевшейся в кожу машинной смазкой, которую не отмыть даже щёткой. Он не поднимал головы. Свет лампы над столом падал сверху, высвечивая его лысеющую макушку, глубокие тени под глазами, капли пота на висках, которые скатывались по щекам и падали на серый металл. На его правой руке, на тыльной стороне ладони, виднелась старая татуировка — якорь, выколотый неровными, расплывшимися линиями, когда-то синими, а теперь выцветшими до грязно-зелёного. Следователь молодой, но с усталыми, красноватыми глазами, с маленькой родинкой на щеке, похожей на застывшую каплю кофе, сидел напротив, пододвинув стул почти вплотную к столу. Его пальцы лежали на диктофоне. — Месут Йылдыз, — начал следователь, и голос его звучал ровно, почти равнодушно, как у человека, который слышал такие признания сотни раз и знает, что они ничего не меняют. — Вы подтверждаете, что даёте показания добровольно, без принуждения, без давления, в присутствии адвоката, от которого вы не отказались? Месут сглотнул. Фадиме видела, как его кадык дёрнулся — резко, болезненно, будто он глотал не слюну, а стекло. Он кивнул, потом, спохватившись, хрипло выдавил: — Да. Подтверждаю. — Тогда расскажите, как вы убили Ибрагима. Тишина стала плотной, как гудрон. Месут молчал. Секунду. Другую. Третью. Фадиме слышала, как где-то в здании с глухим стуком захлопнулась дверь, как зашуршали чьи-то шаги по коридору — кто-то шёл, остановился, развернулся и пошёл обратно. В комнате для наблюдения было душно. Наконец Месут заговорил. Глухо, как будто слова выдирали из него не следователь, а палач. — Я подкараулил его в порту. После того как он поругался с тем, с богатым… с Фуртуной в баре. Я знал, что он пойдёт к контейнерам. Он всегда ходил туда курить, когда злился. И в тот вечер он был злой. Я его знал, мы работали вместе. Я знал его привычки. Он замолчал, судорожно облизал пересохшие губы. — Что было дальше? — спросил следователь, и его голос стал чуть громче, будто он пытался пробиться сквозь стену отчуждения, за которой спрятался Месут. — Я ждал. За контейнерами. Там темно, лампы не горят. Я стоял и ждал, пока он подойдёт. Думал. В голове была пустота. Только… только одна мысль: «Сделай это. Получишь деньги. Детям на лекарства». И я сделал. Его голос дрогнул, сорвался на хрип, но он продолжал. — Я ударил его сзади. По голове. Предметом. Тяжёлым. Он упал лицом вниз, даже не вскрикнул. Только охнул, как будто подавился. Я ударил ещё. И ещё. Потом… потом задушил. Он дёргался. Не сразу умер. Дёргался и хрипел, и я держал, пока не перестал. Месут поднял свои руки и посмотрел на них долгим, бессмысленным взглядом, как будто видел в первый раз. Пальцы дрожали, и ногти были грязными, под ними засохла кровь — старая, чёрная, которую он не вычистил или не хотел вычищать. — Орудие убийства? — спросил следователь, перелистывая страницы протокола. — Пресс-папье. Бронзовое. С чайным листом наверху. — Месут говорил теперь быстро, как будто боялся, что если остановится, то не сможет продолжить. — Мне его дали. Сказали, что отпечатки на нём уже есть, старые, Исо Фуртуны. Что я только должен ударить и подбросить куда надо. — Кто дал? Тишина снова вернулась. Месут сжал челюсти так, что желваки заходили под кожей. Фадиме видела, как его левая нога начала трястись — мелко, неудержимо, как будто внутри него бился какой-то зверёк, пытаясь вырваться наружу. — Не знаю, — наконец выдавил он. — Мужчина. Сказал, что заплатит, если я уберу Ибрагима. Что всё повесят на Фуртуну. Что никто не будет копать, потому что Фуртуну все ненавидят. — Как он выглядел? Месут закрыл глаза. Его лицо исказилось — не от боли, от усилия вспомнить каждую деталь, каждую мелочь. — Высокий. Выше меня. Худой, но плечи широкие. Волосы тёмные, зачёсаны назад. Костюм дорогой, серый. Галстука не было, рубашка чёрная. Руки… — он на секунду замолчал, и его собственные руки, грязные, корявые, замерли на столе. — Чистые руки. Белые. Ни одной царапины. И кольцо на мизинце — золотое, с чёрным камнем. Пах… пах дорогим одеколоном. Сладким, с деревом. Голос… голос спокойный, ровный, как у робота. Никаких эмоций. Фадиме стояла за стеклом, прижавшись лбом к холодной поверхности. В голове проносились обрывки: высокий, дорогой костюм, кольцо на мизинце. Она перебирала в памяти знакомых адвокатов и не узнавала никого. Эюпхан носит кольцо, но его пальцы не такие белые, у него нет такого… как это назвать? Надменности, что ли? — Он назвал своё имя? — следователь повысил голос. — Нет. Сказал, что если я проговорюсь, то убьют мою семью, — Месут наконец поднял глаза. Фадиме увидела их — красные, опухшие, с ненавистью к самому себе. — А у меня дети. Двое. Жена больна, врачи сказали, что операция нужна. Десять тысяч лир… это была моя единственная надежда. Я не хотел убивать. Но он сказал, что по-другому нельзя. Что так надо. Что это… что это ради общего блага. — Ради общего блага, — следователь усмехнулся, но усмешка вышла кривой, горькой. — И часто вы таким образом благо добываете? Месут опустил голову. Его плечи затряслись сначала тихо, потом сильнее. Фадиме поняла, что он плачет. Беззвучно, как-то по-детски, закрывая лицо руками. Его пальцы впились в волосы, дёрнули, и пряди остались между ними. — Я не хотел, — прошептал он. Следователь записывал показания, не поднимая головы. Диктофон горел красным. — Вы подпишете протокол? — спросил он. — Да, — ответил Месут в свои ладони. Фадиме вышла из комнаты наблюдения. Коридор был длинным, с облупившейся краской на стенах, которая свисала лохмотьями, как старая кожа после ожога. Лампы под потолком не горели все — одна мигала с интервалом в три секунды, отбрасывая жёлтые, больные сполохи, другая давно погасла, и в её черноте копошились мёртвые мухи. Фадиме прошла по липкому кафельному полу, чувствуя, как подошвы туфель прилипают к чему-то невидимому, и остановилась перед дверью с табличкой «Допросная №2». Дверь была тяжёлой, обитой дерматином, с заклепками, и ручка — холодная, скользкая — не поддалась с первого раза. Она толкнула плечом, и дверь открылась с протяжным, жалобным скрипом, похожим на стон. В комнате было душно. Воздух стоял спёртый, пропитанный запахом чужого пота, дешёвого табака и ещё чего-то сладковато-кислого может быть, страха. Месут сидел на пластиковом стуле, привинченном к полу, и его фигура казалась сломанной, как у марионетки, у которой перерезали нити. Голова его была опущена, плечи ссутулены, руки лежали на столе из нержавейки — неподвижно, как у покойника. Следователь уже ушёл, оставив на столе диктофон с потухшим красным глазком и наполовину заполненный протокол. Листы бумаги были исписаны торопливым, нервным почерком, кое-где с помарками, и на одном из них виднелось мокрое пятно — может быть, от слезы, а может, от капли пота. Фадиме закрыла за собой дверь. Месут вздрогнул всем телом, даже его пальцы, лежащие на столе, дёрнулись, будто от удара током. Он поднял голову, и Фадиме увидела его лицо: бледное, с сероватым оттенком, с мелкими каплями пота на висках и над верхней губой. Глаза были красными, опухшими, с тёмными кругами, как у человека, который не спал несколько ночей подряд. В них застыл страх — не тот, притворный, который показывают на допросах, а настоящий, животный, который не спрятать за маской безразличия. — Я адвокат Фадиме Кочари, — сказала она, садясь на стул, который оставил следователь. Стул был тёплым от чужого тела, и это вызвало у неё мимолётное чувство отвращения. Она положила папку с делом на колени, сцепила пальцы в замок и посмотрела на него в упор. — Я не причиню вам вреда. Я хочу задать вам несколько вопросов. Вы не обязаны на них отвечать, но я надеюсь, что вы поможете. Месут отвёл взгляд. Его губы дрожали, и он несколько раз сглотнул, прежде чем ответить. — Вы не моя адвокат, — голос его был тихим, поломанным, как старая пластинка, которую заездили до дыр. — Нет, — согласилась Фадиме, и её собственный голос прозвучал мягче, чем она ожидала. — Но я хочу найти того, кто вас нанял. Вы понимаете, что он вас использовал? Что он бросит вас, как только вы перестанете быть ему нужны? Что он уже, возможно, забыл о вашем существовании, пока вы гниёте здесь, а он пьёт свой дорогой кофе в Стамбуле? Она произнесла это без злобы, почти сочувственно, и Месут, кажется, услышал в её словах то, чего не слышал от следователя. Его пальцы сжались в кулаки, а потом разжались, оставляя на металлической столешнице влажные следы. — Понимаю, — он провёл рукой по лицу, вытирая слёзы и пот, которые смешались в мутную, солёную влагу. — Но я не знаю его имени. И боюсь, что если начну искать, то он найдёт меня первым. У него есть деньги. У него есть связи. А у меня — двое детей и жена в больнице. Я не хочу, чтобы они пострадали из-за меня. — Вы можете узнать его, если увидите? — Фадиме наклонилась вперёд, и её кресло скрипнуло. Она чувствовала запах его пота — кислый, тяжёлый, смешанный с дешёвым стиральным порошком, которым он, наверное, стирал свою единственную рубашку. Месут задумался. Надолго. Так надолго, что Фадиме услышала, как за стеной кто-то закашлял глухо, надрывно, как астматик, который не может выдохнуть. Его глаза стали пустыми, как у человека, который смотрит не на собеседника, а внутрь себя, в тёмный колодец памяти, где прячутся страхи и обрывки чужих лиц. — Не знаю, — наконец произнёс он, и голос его был едва слышен. — Может быть. Голос я запомнил. И руки. Белые, мягкие, без единой мозоли. У меня таких рук не бывает. У моего отца не было. У моего деда, который работал в шахте, не было. А у него были. Как у женщины. Ухоженные. — А кольцо? Вы запомнили кольцо? Месут закрыл глаза. Его веки дрожали, под ними быстро двигались глазные яблоки — он видел. Он вспоминал. — Оно было старым. Не новым, как у тех, кто носит бижутерию. Настоящее золото, пожелтевшее от времени. Чёрный камень овальный, гладкий, в глубоких царапинах. Я смотрел на него, когда он говорил, — Месут открыл глаза, и в них застыла какая-то странная, нечеловеческая тоска. — Чтобы не смотреть в лицо. Боялся, что он прочитает мои мысли. Что поймёт, что я слабый, что меня можно купить или припугнуть. А он и так это знал. Он всё знал заранее. Фадиме слушала, и внутри неё всё холодело. Она представила эту руку — белую, с кольцом, с дорогими часами, наверное, с маникюром, который делают в салонах, где пахнет лавандой и эфирными маслами. И эта рука платила убийце. Отдавала приказы. Подставляла невиновного. — Он что-то ещё говорил? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Про Исо? Месут покачал головой, и его жидкие волосы упали на лоб. — Он сказал, что Фуртуна плохой человек. Что все обрадуются, когда он сядет. Что Кочари будут благодарны. А вы… — он поднял на неё глаза, и в них мелькнуло что-то похожее на жалость. — Он сказал, что вы будете первой, кто поверит в виновность Фуртуны. Что вы сами захотите посадить его. Фадиме почувствовала, как слова бьют под дых. Не потому, что они были ложью — потому что они были правдой. Она и хотела посадить Исо. В начале. До того, как начала копать. До того, как увидела его разбитое лицо в карцере. До того, как он взял её за запястье и спросил: «Почему ты здесь, Кочари?» Она встала, положила ладонь на спинку стула. Её пальцы дрожали, но она сжала их в кулак, чтобы Месут не заметил. — Я найду его, — сказала она, и голос её прозвучал твёрдо, хотя внутри всё дрожало. — И тогда, возможно, вы сможете спасти свою семью. Если вы поможете мне. Месут посмотрел на неё долгим, нечитаемым взглядом. Его лицо было серым, как пепел, и в уголках губ застыла горькая, надломленная усмешка. — Вы не найдёте, — тихо сказал он. — Он умнее. Он всё продумал. Вы просто пешка, адвокат. Как и я. Только я это уже понял, а вы нет. Фадиме почувствовала, как внутри поднимается тяжёлая, липкая волна не гнев, нет. Стыд. Потому что он был прав. Она была пешкой. Её ненависть использовали, её слепоту использовали. И она, как дура, вела игру, правила которой писала не она. Она ничего не ответила. Развернулась и вышла, не оглядываясь. Дверь за ней закрылась с тем же жалобным скрипом. На улице моросил дождь. Небо было низким, свинцовым, и ветер тянул с моря запахом водорослей, сырой рыбы и гниющих канатов. Фадиме подняла воротник пиджака и пошла к пикапу, ступая в лужи, не замечая холода. Стекло машины было покрыто мелкими каплями, и когда она села внутрь, они забарабанили по крыше, как костяшки пальцев. Она завела двигатель и долго сидела, глядя на капли, которые ползли по лобовому стеклу, сливаясь в мутные ручьи. В голове крутилась одна и та же фраза, как заевшая пластинка: «Кольцо на мизинце. Дорогой одеколон.». Она не знала, кто это. Не знала, где искать. Но знала, что теперь ей нельзя верить никому — ни Эюпхану, который вдруг стал таким нервным и скрытным, ни Мехмету, который появился из ниоткуда и так вовремя вмешивался, ни даже самой себе. Потому что тот, кто всё это затеял, был рядом. Возможно, смотрел на неё сейчас из окна полицейского участка. Или из кофейни напротив. Или шёл следом по мокрой улице.

***

Фадиме ждала. Она сидела на привычном пластиковом стуле, привинченном к полу, и смотрела сквозь грязное, исцарапанное стекло на пустой стул напротив. Папка с делом лежала на коленях, и она сжимала её так сильно, что побелели костяшки, а картонная обложка жалобно хрустела под пальцами. Лампы под потолком гудели ровно, монотонно, как старые холодильники, в которых годами застревала чужая еда. Пахло хлоркой, дешёвым табаком и чужим страхом этим особым, въедливым запахом, который невозможно выветрить ни проветриванием, ни дезинфекцией. Он въедался в одежду, в волосы, в поры, и потом преследовал ещё несколько часов после того, как выходишь на волю. Фадиме провела ладонью по коротким волосам жест, который стал привычным за эти дни. Она посмотрела на своё отражение в мутном стекле: бледное лицо, тени под глазами, губы, которые она закусила до боли. Она не узнавала себя. Или, наоборот, узнавала — ту себя, которая была до всех этих лет ненависти. Уставшую. Одинокую. Живую. Дверь напротив открылась с протяжным, жалобным скрипом, похожим на стон. Исо вошёл медленно, прихрамывая, но без той разбитой обречённости, что в прошлый раз. Его левая рука всё ещё была перевязана — чистая белая повязка, новенькая, аккуратно наложенная. Лицо заживало: бровь стянулась розовой коркой, синяк на скуле пожелтел по краям, губа уже не кровоточила, только чуть припухла. Он выглядел так, будто его собирали заново — по кусочкам, небрежно, но с какой-то странной нежностью. Фадиме заметила, как он осторожно опустился на стул, как его пальцы дрожали, когда он поправлял рукав рубашки. Он поднял трубку, прижал к уху. Фадиме сделала то же самое. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. В его глазах том самом, единственном, который не был заплывшим, — она не увидела ни вызова, ни насмешки. Только усталость. И ещё что-то, чему она не могла подобрать названия. — Ты пришла, — сказал он. Голос был хриплым, севшим, как будто он не пил несколько часов — или не спал несколько ночей. — Я пришла, — подтвердила Фадиме. Она почувствовала, как её пальцы разжались, и папка чуть сползла с колен. — У меня есть новости. Хорошие. Для тебя. Она открыла папку медленно, почти торжественно, достала бумаги, положила перед собой на пластиковый столик, прижала ладонью. Листы были тёплыми от её рук, края чуть замялись. Она провела по ним пальцем, словно проверяя, что они настоящие. — Убийца Ибрагима найден. Его зовут Месут, он грузчик. Его ДНК была под ногтями жертвы. Сегодня утром он признался в полиции. Я была там, слышала всё. Смотрела, как он плакал. Как рассказывал, что ему заплатили. — Она перевела дыхание, подняла глаза. — Твоё имя снято с подозреваемых по этому делу. Исо молчал. Секунду. Другую. Третью. Его лицо не изменилось, только глаз, тот, что не был разбит, чуть прищурился, а уголок губ дрогнул. Он откинулся на спинку стула, и старые пружины жалобно скрипнули. Фадиме увидела, как его кадык дёрнулся — он сглотнул. — Почему ты не радуешься? — спросила она, и её голос прозвучал тише, чем она хотела. — Потому что у тебя есть ещё новости, — он наклонился ближе к стеклу, и она увидела каждую трещинку на его губе, каждую пору на его коже, отражение ламп в его глазах. — И они не такие хорошие. Фадиме отвела взгляд. Посмотрела на свои руки, лежащие на бумагах. Пальцы были бледными, с мелкими царапинами от папок — старыми, въевшимися. — Месут не знает, кто его нанял, — сказала она. — Только описание: высокий, дорогой костюм, кольцо на мизинце с чёрным камнем, золотое, старое. И дорогой одеколон — древесный, с нотками бергамота. Он сказал, что тот человек назвался адвокатом. Что обещал ему деньги и защиту. — Она подняла глаза. — Я не знаю, кто это. Исо смотрел на неё. Долго. Так долго, что Фадиме услышала, как за стеной кто-то закашлял — глухо, надрывно. — Но ты ищешь, — сказал он. Утверждение, не вопрос. — Ищу, — она сжала бумаги, и они зашуршали, как сухие листья. — И найду. Но это не всё. Убийство Селима в тюрьме до сих пор открыто. Акын дал ложные показания против тебя. Кто-то подговорил его — возможно, тот же человек. Или другой. Она замолчала, чувствуя, как в горле встаёт ком. Исо откинулся на спинку стула. Его рука с трубкой слегка дрожала, но он держался прямо. Слишком прямо. — Значит, я выхожу из одного дела, но вишу на другом, — он усмехнулся криво, горько, с обнажением зубов. — И пока вы не найдёте, кто убил Селима, я останусь здесь. Или меня переведут в другую камеру. Или посадят в карцер снова. — Я не допущу этого, — голос Фадиме стал твёрдым, почти резким. Она подалась вперёд, прижалась грудью к холодному краю столика. — Я добьюсь твоего освобождения под залог. Убийство Селима не имеет к тебе отношения. Твои отпечатки на заточке — старые, Акын лжёт, его показания — ложь. Я докажу. Я уже работаю над этим. Она замолчала, тяжело дыша. Исо смотрел на неё сквозь стекло, и в его глазах появилось что-то новое. Не насмешка. Не боль. А что-то, от чего у неё перехватило дыхание. Он положил трубку на колено, аккуратно, почти нежно, будто боялся сломать, и потёр здоровой рукой лицо. Сначала лоб, потом щёки, потом шею. — Зачем ты это делаешь? — спросил он. Голос его был тихим, почти шёпотом, но в этом шёпоте слышалась сталь. — Ты могла бы просто отдать бумаги, и меня бы выпустили. Ты не обязана искать заказчика. Ты не обязана доказывать мою невиновность в убийстве Селима. Это работа полиции. Почему ты не передашь всё им и не уйдёшь? — Полиция уже решила, что это ты, — ответила Фадиме, и её голос дрогнул. — Они не будут искать дальше. У них есть подозреваемый ты. Для них этого достаточно. Если я остановлюсь, ты сгниёшь здесь. И никто не придёт. — А тебе какая разница? — Он подался вперёд, и его лицо почти прижалось к стеклу. Она увидела каждую трещинку на его губах, каждую ссадину на скуле, отражение собственных глаз в его зрачках. — Я Фуртуна. Ты Кочари. Мой дядя убил твоего отца. Твой отец убил моего. Между нами — двадцать лет ненависти, кровь, слёзы, проклятия. Почему ты не бросишь меня? Почему ты здесь, в этой вонючей дыре, вместо того чтобы радоваться моим проблемам? Ты же хотела меня посадить. Ты сама говорила. Фадиме замерла. Её пальцы, лежащие на бумагах, задрожали. Она видела своё отражение в его глазах бледное, с короткими волосами, с губами, которые она закусила до крови. — Потому что я не могу, — сказала она. И голос сорвался на полуслове, на полувыдохе. — Потому что если я брошу тебя сейчас, я стану такой же, как те, кто тебя подставил. Я стану той, кто выбирает ненависть вместо правды. Я не хочу быть такой. Исо отстранился. Медленно, очень медленно. Его рука с трубкой снова поднялась к уху, и он выпрямился. — Ты не такая, — сказал он. — Я это уже понял. Фадиме почувствовала, как к глазам подступают слёзы, и с силой зажмурилась, чтобы они не потекли. Провела ладонью по коротким волосам, чувствуя, как колючие пряди царапают кожу. — Я помогу, — Исо взял трубку в правую руку, переложил из левой, которая была в повязке, и та беспомощно упала на колено. — У Акына был адвокат. Кто-то его нанял. Узнай, кто. Может, это та же ниточка. Или другая, но они могут пересечься. — Эюпхан, — тихо сказала Фадиме, и это имя вырвалось из неё как стон. — Адвокат Акына — Эюпхан. Мой коллега. Мой друг. Я знаю его сколько помню себя. Он помогал мне, поддерживал. И теперь... — она замолчала, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. — Я не знаю, связано ли это. Но я проверю. Я должна проверить. Исо смотрел на неё. В его глазах мелькнуло что-то — не подозрение, не обвинение. Скорее, сожаление. Очень глубокое, очень личное. — Ты одна, — сказал он. — Против всех. Против своего клана, который считает тебя предательницей. Против полиции, которая не хочет искать дальше. Против того, кто это затеял и кто, возможно, сидит в твоём офисе и пьёт с тобой кофе. Ты совсем одна. — Я не одна, — она покачала головой, и прядь коротких волос упала на лоб. — Ты со мной. Тишина повисла в комнате. Фадиме видела, как его пальцы, лежащие на столе, сжались в кулак — медленно, с усилием — и разжались. Как его губы дрогнули, будто он хотел что-то сказать, но передумал. — Мы найдём его, — сказал Исо. — Вместе. Я здесь, ты там. Но мы найдём. — Вместе, — повторила она, и это слово прозвучало как клятва. Они смотрели друг на друга сквозь грязное, исцарапанное стекло, и лёд между ними начал таять. Не быстро маленькими трещинками, почти незаметно. Фадиме чувствовала это тепло, которое разливалось в груди, где-то под рёбрами, и не знала, бояться его или радоваться. Она видела его уставшие глаза, его заживающие шрамы, его перевязанную руку и вдруг поняла, что не хочет, чтобы он исчез. Что её ненависть — старая, выжженная — превратилась во что-то другое. Во что-то, что не умещается в слова. Она положила трубку на рычаг медленно, почти невесомо. Исо тоже опустил трубку, но не отвел взгляда. Фадиме встала, поправила пиджак, зачехлила папку под мышку. — Я завтра приду, — сказала она, уже не в трубку, а просто через стекло, глядя ему в глаза. Он кивнул. Один раз. Коротко. — Я буду ждать, Кочари. Фадиме вышла в коридор, не оглядываясь. Но где-то на середине пути, когда за спиной лязгнула стальная дверь, она поняла, что её руки дрожат. Не от страха. От того, что произошло что-то, что нельзя отменить. И она не хотела это отменять.

***

В старой квартирке пахло сигаретами едкий, въедливый дым смешивался с запахом старой штукатурки, дешёвого стирального порошка и ещё чего-то сладковато-гнилостного, что появляется в домах, где давно не было мужской руки. Стены в коридоре покрылись пятнами сырости, которые расползались причудливыми узорами, похожими на карту неизвестной страны, где никогда не светит солнце. Зехра сидела на кухне, поджав под себя ногу, и смотрела в окно на чёрное небо Трабзона. В одной руке она держала стакан с остывшим чаем, в другой — сигарету, которая тлела, оставляя за собой длинный, неровный столбик пепла. Она как всегда уложила детей спать — сначала Айлин, которая уже не просила сказку, а просто легла, отвернувшись к стене, сжимая в руках старого синего пингвина, у которого не хватало одного уха. Потом Мехмета, который долго не мог уснуть, всё спрашивал про папу, про то, когда он вернётся, но Зехра молчала, гладила его по голове, пока его дыхание не стало ровным и глубоким. Когда всё стихло, она вышла на кухню, закурила. Боль не проходила. Она сидела в груди, как заноза, которую нельзя вытащить. Реальная жизнь и новые проблемы, которые пришли после смерти мужа, давили. Счета за квартиру, которые росли, как снежный ком. Дети, которые перестали улыбаться. Соседи, которые смотрели с жалостью, от которой хотелось кричать. Зехра сделала глубокую затяжку, чувствуя, как дым обжигает горло. А потом весть о том, что Селим убит. Убийцы её мужа больше нет. Кто-то сделал то, чего она ждала, но боялась себе признаться. Когда она услышала эту новость от знакомой, заходившей на минуту, её руки задрожали. Сначала она не поверила. Потом — поверила. На лице женщины появилась безумная улыбка, которая не вязалась с её запавшими щеками и красными, заплаканными глазами. — Спасибо, Аллах! — прошептала она в темноту кухни. — Ты услышал меня. Ты наконец услышал. Она погасила сигарету о край старого блюдца, где уже лежала горка окурков. Взяла новый стакан чая, но не пила — просто смотрела на тёмную жидкость, в которой отражалась её собственная усталость. Раздался звонок в дверь. Резкий, громкий, неожиданный. Звук ударил по стенам, заставив старую люстру звякнуть. Зехра перевела взгляд на часы половина двенадцатого. Слишком поздно для визитов. Слишком поздно для гостей. Слишком поздно для хороших новостей. Она медленно опустила ноги с табуретки, нашла босыми ступнями старые, потёртые тапочки, которые муж подарил ей на прошлый новый год. Они были ей велики, и она шаркала ими по линолеуму, чувствуя, как холодный пол пробегает по пяткам. Она поплелась к двери. Коридор был тёмным — лампочка перегорела ещё неделю назад, а заменить некому. Только слабый свет из кухни падал на половину, оставляя угол в густой, маслянистой тьме. Зехра шла на ощупь, держась рукой за стену, под пальцами — холодная, шершавая штукатурка. Она подошла к двери, замерла на секунду. Сердце колотилось где-то у горла. Она поднесла лицо к глазку — маленькому, запотевшему, с трещинкой на стекле. В коридоре было пусто. — Кто там? — спросила она, не услышав ответа. Тишина. Только где-то внизу, в соседней квартире, заиграло радио. — Кто там? — повторила она громче. И тогда бах. Дверь не выдержала. Старый, рассохшийся замок вылетел из гнезда, и дверь распахнулась, ударив Зехру по плечу, отбросив её к стене. Она не успела вскрикнуть. Только увидела чью-то тень высокую, широкую, и почувствовала удар. В лицо. В грудь. В живот. Потом темнота. Громкий звук разбудил детей. Старшая, Айлин, вышла из комнаты, держа старого синего пингвина в руках. Сначала она не поняла, что произошло. Только увидела свет в коридоре, услышала чужое тяжёлое дыхание, почувствовала запах металлический, ржавый, как после того дня, когда убили отца. Она прошла по коридору, босая, в старой ночной рубашке. Глаза ещё слипались, но она уже знала: что-то не так. Пингвин волочился по полу, его единственный глаз смотрел в потолок. И она увидела тело матери. Зехра лежала на полу, раскинув руки, лицом вниз. Из-под головы медленно растекалась лужа чёрная, густая, как варенье, которое она варила прошлым летом. Волосы разметались по линолеуму, тапочки слетели. Айлин не закричала сразу. Она просто стояла, глядя на мать, и её губы шевелились, будто она пыталась что-то сказать, но не могла. А потом крик. Громкий, пронзительный, как сирена. Крик ребёнка, который понимает, что остался один. Крик, который разбудил соседей, заставил их выбежать в коридор, вызвать полицию. Крик, который затих только через полчаса, когда приехала скорая, но было уже поздно. Айлин сидела на полу, прижав пингвина к груди, и не плакала. Она смотрела пустыми, нечитаемыми глазами на тело матери, и её губы шептали одно и то же: — Мама. Мама. Мама. В соседней комнате плакал Мехмет. Он не вышел. Он знал. Он чувствовал. Он просто лежал в кровати, закрыв голову одеялом, и ждал, когда это кончится. Полиция приехала через двадцать минут. Соседка, пожилая женщина в халате, уже стояла на лестничной клетке, заламывая руки. Сосед вышел с палкой, но никого уже не было. Убийца исчез. Растворился в ночи. Айлин подняла голову, когда первый полицейский вошёл в квартиру. — Дяденька, — сказала она, — а мама проснётся? Полицейский не ответил. Он только отвернулся. Айлин опустила голову, обняла пингвина. Потом закрыла глаза и стала ждать, когда кто-нибудь придёт и заберёт её отсюда. Из этого дома, где пахло смертью. Из этой жизни, где убили и папу, и маму, и оставили её одну с маленьким братом и старой игрушкой. В соседней комнате Мехмет перестал плакать. В квартире воцарилась тишина. Только радио где-то внизу всё ещё играло — старую, забытую песню, которую никто уже не помнил.