Выход.

      Оглушающая лишний шум и прочие звуки, а тем-более чьи-то слова, музыка, играла на всю громкость, отскакивая своим басом прямо в сердце. Неоновые расцветки, лучами раскиданные по разным углам дома меняли своё местоположение вместе с оттенком. Гул людей, живо танцующих на всю вокруг, было слышно только если прислушаться. Кто-то, кажется, даже сорвал голос, буквально выкрикивая песню «Мукки».

                        А на меня палит девочка-кокетка,

                        А я люблю, когда работает таблетка.

      Кислов тоже любит. Когда седативное растворяется где-то в языке, а затем незаметно проходит через горло, начиная через некоторое время действовать.       И это «через некоторое время» уже пришло, но этого недостаточно.       Он упоролся у местных травокуров всем тем, чем только возможно.       До вечеринки скурил косяк, а потом закинул седативное, и уже через некоторое время решил, что снюхать полосочку белого порошочка не помешает.       Въебало смачно. И хорошо.       Эйфория накрывает с головой и даже уставшие лицевые мышцы от продолжительной улыбки не приносила дискомфорта.       Танцует он или двигается — Кислов без понятия. Может даже стоит на месте, упёршись в потолок расширенными зрачками. Перед глазами уже давно не разноцветные точки. Перед глазами всё плывёт. Потолок словно растекающаяся лава, змейкой плавающая в разные стороны, почему-то превращаясь в одну огромную жирную точку, что кружится в одном месте. А потом эта точка взрывается и белый потолок, кажется, начинает падать.       Блять.       Надо срочно предупредить людей. Надо что-то сделать. Надо сказать кому-нибудь, что скоро они все умрут, потому что на них обрушивается потолочина.       Но рот не слушается. Не хочет открываться. Будто уста приклеили к друг-другу. Поэтому он тупо смотрит на прыгающих вокруг… мячиков? Но тут же только что были люди…       Киса где-то далеко в сознании, в самом мизерном уголке черепной коробки понимает, что это всё нереально. Что это всё не происходит. Руками обтирает себе лицо, пытаясь прийти в чувство, но та самая адекватная его часть начинает пропадать, исчезать. Кислов словно в тумане осматривает свои ладони и видит, что они в крови.       Какого хуя?!       Почему они кровавые? Он убил кого-то? Ну нет же. Не может быть.       Он реально кого-то грохнул. Может, Рауля? Или Локона?       Мысль обрывается в мгновение. Он ослеп. Перед глазами багровая темнота. До Кислова доходит осознание, что его лицо застилает тёмно-алая жидкость.       Он ударился? Разбил себе что-то?       Откуда кровь? Блять.       Он хочет кричать. Хочет орать во всю глотку. Чтобы сорвать себе голос. Его накрывает огромной паничкой. Ему страшно. Он дрожит. Страх окутывает мозг своей липкой грязной паутиной.       В моменте ему кажется, что пол под ним рушится. Что всё вокруг бесследно исчезает. Он падает. Под его ногами всё ломается и всё чёрное. Как мрачное полотно, окутывающее своей глубиной. Кислов теряется в пространстве, потому что всё вокруг абсолютно безликое и смоляное — стекает вниз. Вниз, вниз, вниз. Какое странное слово.       Это последнее, о чём он успевает задуматься, как оказывается в каком-то неизвестном ему месте.       Тут тёмное небо. Везде песок. А дальше море.       Доходит, что это берег рыбачьей бухты.       Рядом идёт блондин. Кажется, это его друг. Боря.       Он что-то говорит.       И его слова производятся в замедлённой скорости. А затем ускоряются. Слишком быстро. Слишком медленно.       Ваня не понимает, что тот говорит.       Уста Хенкина двигаются с молниеносной скорости до плавной, почти черепашьей.       А затем он начинает говорить нормально. Из нечленораздельного слоумо переходит в осмысленный и связный разговор.       Наконец-то.       — Я долго думал… И, мне кажется, что я вполне понимаю твою злость на меня. Твои чувства.       Последнее слово эхом отдаётся в голове.       Чувства. Чувства. Чувства.       Неадекватная раздражительная часть Кислова начинает превращаться в похотливую, порочную личность смешиваясь с мелкими-мелкими кусочками трезвого разума.       Но в этот раз жаждущая и проникнутая асотическим вожделением перевешивает чашу со здоровым рассудком, выигрывая в этом маленьком споре.       Пухлые губы Хэнка, которые что-то молвят, кажутся до чесотки привлекательными. Как в принципе, и сам Боря. Доводящий своей обаятельностью до горячего пыла, прошедшего по позвоночнику и спускающийся в низ живота.       Киса замечает исходящий от Хенкина запах — алкогольный, смешанный с… Он что, траву курил?! Ахуеть.       Ну наебенился так наебенился наш правильный Хэнк. Ничё не скажешь.       Уголки губ дрогнут в непристойной ухмылке сами по себе. Глаза выдают всю распущенность, а вид самого Вани напоминает озабоченного.       До объёбанного мозга доходят тихие, практически неслышные слова Бори.       — И… будет справедливо, если ты в меня стрельнешь. Чтобы забыть все обиды.       Нихуя…       Подождите, что?       Кислов осматривается по сторонам, осознавая, что они за огромным, выше чем кто-либо, камнем, перекрывающим левым людям на них вид.       — Ты… специально меня сюда привёл? Чтобы я тебя застрелил? Ты конченный? — Вопрос за вопросом сыплется из уст Вани грубым пьяным тоном, хоть и запутанной речью, потому что язык кажется обмякшим и слишком ленивым, а во рту ещё и вяжет.       Хэнк глядит себе под ноги как-то стыдливо, почти виновато. И Киса почти залипает на это, ощущая огромный нервный ком, застрявший в горле от этого вида.       Но становится не до шуток, когда Боря достаёт из под куртки пистолет Макарова.       — Ты… Откуда ты его взял, блять?!— Еле разборчиво мямлит Кислов, упоротый в хламину, жмурясь и не веря в происходящее.       — Я хочу, чтобы ты меня простил. И, я считаю, что будет правильным, если… Если ты это сделаешь. — Парирует блондин, не совсем трезвый, но точно более здравомыслящий, чем брюнет.       Кудрявый в ступоре смотрит на пистолет, кой протягивает ему Хэнк, но тот не берёт и Борису приходится насильно взять руку Ивана, шатаясь, и кладёт оружие в ладонь своего друга, и, приблизившись, управляя чужой рукой, направляет дуло себе в лоб.       Ваня в ошеломлении и неверии зреет на происходящее, ощущая собственной кожей холод металла оружия. Подзаебавшийся мозг, так и не отошедший от наркоты, всё ещё на стороне плотских влечений и ненасытности порочных действий.       Кислову стреляет в голову осознание, что Хэнк готов на всё ради того, чтобы его простили. Стоит покладистый, послушный. И это приводит к жару, что проникает под кожу, пока внизу живота отдаёт сладким чувством, принуждая образоваться клубок трепетных нитей.       Он медленно, не спеша, опускает ствол на уровне подбородка Бори, слегка заставляя того приподнять голову, с нажимом впечатываясь дулом в чувствительную и бледную кожу.       — Приоткрой рот. — Приказывает Кислов, внимательно наблюдая, как тот покорно выполняет действие, и крышу сносит моментально.       Дотрагивается холодным металлом до чужих пухлых губ плавным движением — аккуратно, неторопливо. А затем проталкивает легонько, — чтобы не сделать больно, — кончик пистолета в послушные открытые уста, скользнув дальше внутрь.       У Бори пьяные глаза расширяются в изумлении, он нервно дышит, ощущая холод оружия.       А затем Ваня вытаскивает ствол, упираясь дулом тому чуть выше виска, слегка надавливая.       — Кис, я… Знаю, за что ты меня ненавидишь.       — Ну и за что же?       — За то, что я сдал нас отцу. Но ты же должен понимать, что другого выхода не было.       Опять он за своё.       Ярость окутывает, заседая озлобленным осадком в организме и вспыхивает в кончиках пальцев. Кислов, не поддающийся трезвому уму, вместо выстрела бьёт Хенкина по лицу, а затем возникает драка.       Боря уворачивается от следующего хука резким движением, залетая ответным ударом по чужим губам.       Сука.       Кислов, шатаясь, чувствует вкус металла во рту и вытирает тыльной стороной ладони свои уста и видит алую жидкость.       А после они, оба нетрезвые, в хламину пьяные и обдолбанные налетают на друг друга, напоминая двух алкашей, не поделивших водку.       Пистолет давно валяется где-то в песке, пока они сталкиваются в грубой и гневной схватке, тяжело и громко дыша.       Воздух, казалось, сгустился вокруг них, стал плотным, более осязаемым. Они стояли друг напротив друга, и в их глазах плескалось нечто большее, чем просто раздражение. Это было напряжение, накопившееся за долгий чёртовый месяцы, за недосказанные слова и невысказанные желания       — Ты не понимаешь, да? — Прошипел Кислов, голос низкий, хриплый.       Это была скорее борьба, где каждый жест, каждое движение было пропитано скрытой силой. Кудрявый оттолкнул блондина, но тот устоял, вцепившись в его плечо. Их тела соприкоснулись, и в этом первом, грубом касании промелькнула искра.       Они боролись, но это была не та грызня, что ведёт к боли. Это была яростная схватка за пространство, за контроль, за право быть услышанным. Руки скользили по одежде, ощущая через ткань кофты напряжённые мышцы. Каждый толчок, каждое сопротивление вызывало новый прилив адреналина, смешивая гнев с чем-то иным, более тёмным и притягательным, вспыхивающем где-то внизу живота у Кислова, образуя запретный и глубокий ком, отдающий неким возбуждением.       Ваня прижал Борю к ледяной, жёсткой глыбе. Его дыхание стало прерывистым, горячим. Он чувствовал, как бьётся сердце друга под его ладонью, как напрягается его тело.       — Ты всегда такой упрямый. Сука. — Прошептал Киса сквозь сжатые зубы, чувствуя, они скрипят. Его голос теперь звучал иначе, в нём появилась новая, непривычная мягкость.       Борис не отстранился. Он поднял голову, и их взгляды встретились. В глазах кудрявого больше не было гнева, только жажда. Жажда, которая отражалась и в его собственных глазах. Он почувствовал, как напряжение, которое они так долго культивировали, начало трансформироваться. Гнев уступал место чему-то более первобытному, более инстинктивному.       Блондин наклонился ближе, его губы коснулись уха Кислова, а голос был едва слышен, но в нём звучала готовность:       — И ты тоже.       Воздух, который казался плотным от напряжения, теперь пульсировал от крышесносящего вожделения.       — Хочешь, чтобы я принял твои извинения? — Тягучим, сиплым голосом шепчет Кислов, шумно дыша через нос, ощущая чужое горячее дыхание в районе шеи.       Их взгляды встретились — плотоядные, жаждущие чего-то, искрящиеся азартом, смешанным с напряжением. Минута молчания, позволяющая осмотреть друг друга.       Кровь течёт из носа Бори, перемешиваясь с сочащейся раной на губе, так заботливо оставленной Ваней. С брови блондина капает тёмно-алая жидкость, и, судя по всему, у него сто процентов кружится голова. У кудрявого также искалечен нос и ссадина на скуле неимоверно побаливает. Рот весь измазан в крови, что стекала по подбородку, потому что кажется ему разбили в мясо уста. Оба избитые в хламину, с небольшими ранами на изуродованных кулаками лицах.       Кислов засматривается на то, как чужой кончик языка проходится по пухлым губам, слизывая капли крови. А затем Боря легонько кивает, давая полный карт-бланш Ване. Последний оборачивается, ищет глазами оружие и оно практически сразу бросается в глаза, торчащим дулом вверх из песка. Кудрявый отходит, берёт пистолет, ощущая на рукоятке песок, а затем тяжёлыми шагами подходит обратно и медленно, словно приказ, парирует:       — Сядь.       Хенкин постепенно, послушно опускается.       — На колени. — Уточняет кудрявый с хрипотцой в голосе, прочистив горло.       Кислов ощущает адреналин от произошедшей драки и от дальнейших представлений, приподнимая пистолетом голову блондина, а затем возвращает кончик ствола обратно тому в податливый рот.       — Соси.       Как указ, подчиниться которому невозможно.       Хенкин кротко обхватывает ствол и слышит маленький щелчок, конкретно напрягаясь. Жаркое, зудящее пламя разгорается во всех клеточках тела.       — Расслабь глотку. Я не буду тебе её простреливать.       Каким-то непонятным голосом парирует Кислов, проницательно вглядываясь, как безотказно слушается Борис, поднимая на кудрявого свои пьяные зелёные глаза, где радужку практически заполонили расширенные зрачки.       Ваня чуть не кончает от этого зрелища, ощущая, как дёргается член. Блять.       Хенкин делает поступательные движения, двигаясь головой поперёк, ощущая вкус металла во рту то ли от пистолета, то ли от собственной крови — ею пачкает холодный ствол, аккуратно погружая его себе внутрь.       Блядство. Полное блядство.       И это сладкое зрелище заставило стояк невыносимо болеть от дикого избытка вожделения. Накалённая страсть вот-вот взорвётся в наэлектризованном воздухе вокруг них. Каждую микрочастицу, каждую клетку тела накрывает взрывоопасной волной, Кислов вот-вот позорно спустит в штаны, если это сейчас же не прекратится.       Ещё в самом начале укуренный травой Боря даже не подозревал, что уже тогда стал катализатором неконтролируемого возбуждения, поэтому ткань джинс и боксёров вот-вот треснут под натиском каменной твёрдости, а сам Киса, видимо, умрёт от перевозбуждения. Либо он не знает, как не сдохнуть от завораживающей картины, где Хэнк покорно сосёт ствол. Жаль, что не его.       Киса надавливает свободной, но покрытой в алой жидкости, рукой тому на макушку, хватаясь за корни шелковистых светлых волос, марая их в крови и лишает того возможности отстраниться, на что Хенкин плотно прижимается лопатками к холодной, каменной глыбе сзади.       Борис даже не подозревает, как ахуительно-очаровательно выглядит снизу, с кровавой мордой и с пистолетом Макарова во рту, оставляя после себя лишь дрожь и ощущение полного подчинения. Член уже ноет, готовый выпрыгнуть из штанов, отчего рассудок конкретно затуманился, а вся наркота, казалось, выплыла из черепной коробки, отдавая полный контроль необузданной похоти.       Киса осознает, что вот-вот кончит от до охуения восхитительного зрелища, потому вытаскивает ствол из чужого рта, наблюдая, как кровавая ниточка слюней стекает вниз и жмёт на спусковой крючок, выстреливая в небо.       — А сейчас, — осипшим и ровным тоном заявляет Ваня. — Я должен прочувствовать твои извинения.       Щелчок пряжки ремня ознаменовал расстёгивание джинс. Ваня проницательным и похотливым взглядом наблюдал за чужими расширенными в ошеломлении глазами, легонько приспустив боксёры, позволяя набухшему члену выпасть перед лицом блондина.       Боря в отрицании мотает головой, упираясь затылком в камень, но тут же чувствует упирающееся ему в висок дуло пистолета.       — Пососёшь вместо него мой ствол. Давай, хорошенько попроси прощения.       Кучерявая чёлка мельтешит перед глазами, не позволяя разглядеть выражение лица блондина, но все мысли отпадают, как только тот прикасается губами к головке члена.       Охблять.       Кислов потерялся в пространстве. Ему казалось, что пол под ним исчез, ибо чужой тёплый рот обхватывает разгорячённую плоть и продолжительно делает поступательные движения.       Сукасукасука.       Ване нужно мгновение, чтобы осознать, как сильно он оказывается изнывал по Боре — скулил, выл, как волк, скучал весь месяц; каждый раз цеплялся за его внимание любыми способами, лишь бы тот взглянул на него. Лишь бы посмотрел своими яркими зелёными глазами и никогда не отводил взгляд.       Он откидывает голову назад, зажмурившись, — судорожно открывая рот, как рыба, — и двигается бёдрами навстречу чужому рту, чувствуя себя полноценным: сладкая истома экстатически окутала его тело, стремительными электризуемыми вспышками пуская ток по венам; внизу живота скапливается неистовое напряжение, вот-вот готовившее взорваться, заставляющее издать тихие скромные стоны.       Кислов умирает от этих махинаций. Или уже умер. Если бы он знал, что смерть — это ахуенный минет от Хенкина, то давно бы покончил с жизнью.       — Блять. — Жарко выдыхает Ваня, ощущая, как Боря полностью обхватывает его член своими пухлыми губами.       Чувствует головкой чужую глотку, а перед глазами вспыхивают разноцветные искры от неукротимого исступления.       Это слишком.       Слишком хорошо. Хорошо-до-боли. Слишком-до-боли.       Руки… охблять, изворотливые руки лезут к нему под чёрный свитер, дотрагиваясь подушечками пальцев ледяной кожи на животе, заставляя Кису напрячься, скользя по обнажённой коже. Вотсука. Это заставляет податься вперёд — отчаянно, бешено, — навстречу чужому податливому рту и шумно вдохнуть нагревшийся электризуемый воздух.       Чужие цепкие пальчики лазят везде — скользят плутовато — от тазобедренной косточки до другой, а после останавливаются посередине и спускаются вниз — к лобку.       Блять, Боря, что же ты творишь.       Ваня уже почти скулит, начиная выть от безнадёжности, толкаясь в горячий ротик, член дёргается, сталкиваясь с чужой глоткой. Голова машинально опрокидывается назад от неистового удовольствия, что посылает по всем нервным точкам взрывающийся ток.       Кудрявый вдалбливается в сговорчивые уста, еле слышно постанывая от удовлетворения собственных потребностей.       Конечно, он, не без греха, не раз спускал себе в кулак по пьяне, представляя на месте своей руки рот друга, но даже понятия не имел, что это будет настолько охуительно.       Ёбаный Боря.       Пистолет давно выброшен куда-то в сторону, Кислов заменил его короткими волосами, что на ощупь очаровательно мягкие — до боли сжимает блондинистые корни, не в силах сдержать собственные эмоции.       Ваня тихо матерится с мелкими полу-стонами, когда чувствует чужое мычание, отдающее по члену неким эхом, заставляющим дёрнуться. Сталкивается с блядскими расширенными глазами и утопает в их болотном омуте.       Хенкин, чьё лицо покрыто кровью, помогает себе правой рукой, обхватывая начало чужого возбуждения, в один ритм двигаясь с долбящими его рот бёдрами.       Знал бы он только, как охуенно выглядит. С истекающей с подбородка слюной, вперемешку с алой жидкостью, поступательно двигается головой вдоль поперёк — вперёд-назад, доставляя лихорадочное и буйное наслаждение кудрявому.       — Тебе идёт на коленях с членом во рту. — Киса издаёт смешок, но его глаза пристально наблюдают за чужими движениями — как головка члена теряется в горячих устах.       Видит нахмуренные брови на лице блондина и недовольный взгляд, но затем сдаётся — прикрывает глаза в сладкой неге, и, казалось — сильнее некуда, сжимает шелковистые волосы.       Это до одурения сногсшибательно. Если это является грехом, то Ваня с удовольствием искупается в своём аду.       Он ускоряется бёдрами — хотя быстрее некуда, дробящими движениями долбит чужие уста, доводя себя до умопомрачения, наблюдая, как тот отзывчиво поддаётся под общий ритм.       — Смотри на меня.       Хенкин покладисто поднимает взгляд, в коем искрится небывалое до этого влечение, и понимает, что тот вот-вот кончит.       Кислов, почти на пике, ощущает, как резко останавливается чужой рот, а его хозяин собственными руками придерживает тому бёдра.       — Блять. Дразнить меня решил. — Прикрывая веки от собственного бессилия, он складывает брови на переносице.       Поскуливает из-за безысходности, всматриваясь в яркие зелёные глаза. И выстанывает сиплое, еле слышное, и такое, мать его, блядское:       — Пожалуйста…       Просьба отскакивает раскатистым эхом в ушных перепонках Бориса, оказывая какое-то влияние на мозг, вызывая электрическую волну, текущую по венам с такой скоростью, что подушечки пальцев, соприкасающиеся с чужой ледяной кожей на бёдрах, словно бьёт током, вызывая жгучие, но приятные покалывания.       Блондин доводит дело до конца, наблюдая за отчаянным выражением лица, слегка спрятанного под кудрями, и практически обхватывает чужой член полноценно, резвыми действиями помогает тому дойти до оргазма.       Восторженный и блаженный экстаз накрывает каждую клетку тела и из горла вырывается пронзительный хриплый стон. Электрический импульс, проходящий по всему телу, пускает дрожь по позвоночнику Кислова, которого словно бьёт вспыхивающий электризующий ток от нахлынувших чувств. Его дурманит до потери рассудка. Становится невыносимо. Так хорошо не было, кажется, никогда. Он наблюдает, как блондин слизывает всё до последней капли и сладчайшая истома окутывает все нервные клетки. В черепной коробке ни единой мысли, тело ноет от приятной усталости, член продолжительно пульсирует, блажённое томление накрывает с ног до головы, пока из уст вылетают приглушённые полустоны от избыточного пресыщения.       — Я и не знал, что ты таким тихим бываешь. — Намекая про еле слышные стоны во время процесса, ухмыляется Хенкин, вставая с затёкших колен.       — Пошёл нахуй.       Из Вани словно выжали всё, что можно, но причём, приятненько так выжали. Он устало упирается лбом в крепкое дружеское плечо с тяжёлой, шумной отдышкой, пока Боря, всё еще, кстати, пьяный, натягивает на него обратно бельё, застёгивая чужие джинсы вместе с ремнём.       — Бля, у меня в голове, кроме как «понравилось ли тебе его сосать» ничё не генерируется. — Заявляет Киса, посмеиваясь в чужое плечо.       — Понравилось. Особенно твоё «пожалуйста». — Писклявит на последнем слове Хэнк, усмехаясь от собственной шутки, получая куда-то в бок кулаком.       В какой-то момент Киса осознает, что испортил Хэнка. Такого обычно доброго, светящимся солнечными светом, хорошего Борю. Испортил своей озабоченной натурой, плохой репутации и дурным влиянием. Поставил на колени и заставил сосать. Расскажешь Константину Анатольевичу — охуеет.       Сколько прошло время они не знают, но стояли в таком положении точно долго, довольствуясь молчанием. Ваня поднимает кудрявую макушку с чужого плеча, заглядывая в зелёные глаза напротив и подмечает, что тот, на удивление, немного ниже.       — Бля, может ты меня так каждый раз из трипа вытаскивать будешь? — Усмехается Ваня. В его блестящих глазах пляшут озорные чёртики, а губы растягиваются в пошлой, вызывающей улыбке, обнажая ряд верхних зубов.       — Ты больной и озабоченный мудила. — Запинается Хенкин, заливаясь краской.       Такого стеснительного скромнягу Киса видел, наверное… Никогда. Но надо будет почаще так делать. Смущать Хэнка.       Этой ночью они явно попробовали что-то новенькое и узнали себя — новых, в других или иных ситуациях.       И не то, чтобы Кисе такие обстоятельства не нравятся. Даже наоборот. Очень нравятся.       Особенно их прогулка до дома после. Пошлые шутки, вырывающиеся из Вани, по типу «хорошо ты у меня прощение попросил, надо почаще ссориться», и улыбчивый, неловко реагирующий на это Боря, стали с того времени чем-то постоянным.       И все проблемы, все тревожные мысли оставлены на потом. Ещё успеют разобраться с возникшим ранее Раулем, с пропажей Гены, и с лежащим в коме Мелом. А пока что они, избитые друг другом ранее, но счастливые и беззаботные, идут домой, скрываясь под покровом ночи в тёмном переулке.