Выход.

      Утро следующей недели встретило лучами солнца, а не задёрнутые до конца шторы способствовали ослепительным солнечным светом задеть глаза и заставить проснуться.       Хенкин неохотно приоткрыл веки, сразу же взяв в руки телефон, и вспоминая ночную переписку с Кисловым.       Изначально это было обсуждение Рауля — мол, как будем решать проблему. Затем каким-то образом они перешагнули с этой темы, — а именно Киса, — начав острить какими-то ёбнутыми шутками: Henki: Давай придумаем чё-нить, от-ту этот Кудинов в край ахуел.

                  Psycho228: Давай лучше я тебе снова в глотку запихну.

Henki: Ещё раз выкинешь чёт такое, я тебе ебало снесу.

            Psycho228: Ну ебальник то вживую сносить надо

      Psycho228: Это типо свиданка у нас?

Psycho228: Ты такой романтик

      Хэнк тогда закатил глаза, подозревая, что Кислов по ту сторону экрана стопроцентно лыбится. Вот еблан.       Зайдя в сеть на данный момент, практически сразу высветилось уведомление от Вани.

                  Psycho228: О, еба, чё не спишь?

      Действительно, десять утра, чё это он не спит? Ну для Ивана это видимо в порядке вещей, и, скорее всего, тот ещё даже не ложился. Henki: Бля Утро такое доброе было Нахуя ты написал

Psycho228: Пошёл нахуй

      Вот и обменялись любезностями. Боря отправился в ванную, по дефолту чистить зубы и… застрял. В собственных мыслях.       В голове до сих пор не укладывается та самая ночь. Удивительно, что до этого момента он всё помнит плоховато, даже обрывками, зато как додумался достать ствол и согласиться, чтоб ему дали за щеку — так это в голове отчётливо и насыщенно отпечаталось. И что было после — тоже, но за это хотя бы не так стыдно, как от произошедшего ранее до их прогулки до дома.       С того времени прошло несколько дней, и пока что ситуация не особо выходит из головы, но вот что было на следующее утро после той ночи…       Он до сих пор вспоминает, как проснулся тогда с ебать какой засухой во рту после употреблённого, и, самое главное — с больным горлом — аж до такой степени, что пить и есть было невозможно, так как всё отдавалось болезненной реакцией, вызывая глухой стон от боли. Мало того, осталось ещё и ощущение, что хуй до сих пор упирается ему в щёку. Первая мысль на утро, осознав произошедшее буквально прошлой ночью — было глухое и тяжёлое «блять…», последовавшее после протирания руками собственный ебальник из-за накрывающего стыда до ушей. Ну надавали ему нормально так, хорошенько бля — настолько, что на нынешний день употребление еды и прочего всё ещё приносит мучительный дискомфорт.       Даже зубная щётка во рту напоминает то самое, отчего хочется зарыться головой в землю и пропасть с радаров. Зато Кислов ходил довольный все последующие дни с напыщенным и выёбистым еблищем.       В тот день они не писали ничего друг другу. Хенкин был неимоверно рад, что каникулы не позволяли увидеться с Кисой в школе и зреть его лицо. На самом деле, волновало нехило, о чём подумал Ваня, когда проснулся и вспомнил. Но что ещё больше колышило — так это его поведение. Вдруг, он бы подумал, что они совершили очень глупую ошибку, — хотя так и есть, — и им больше не стоит общаться, или, зная, что вроде как кудрявый был яростным гомофобом, он мог вообще набить морду и прикрыться тем, что «вообще-то, я был под кайфом». Хотя Боря тоже. Но он явно больше соображал, когда хотел помириться с Кисой. И по всем этим задумкам, Хэнк не желал выходить на улицу и пересекаться с кем-то от слова «совсем». Было стрёмно. Страшно. Но неведомым чудом Рите удалось его вытащить под предлогом «прогуляться».       Прогулялись, блять.       Она привела его в компанию одноклассников, где каким-то раком оказался Ваня, который, к слову(!), никогда не любил этих ребят, и уж особенно — с ними тусоваться. И встретившись с ним взглядом тем вечером после случившегося, Боря был уверен, что покраснел, как помидор. Сука. Даже съебаться не получалось просто потому, что блондинка удерживала его рядом, никуда не отпуская — тем-более, когда он придумывал отмазки, что ему надо домой. В голову пришла чудная мысль, что, возможно, эти двое, — Рита и Киса, — в общем заговоре. Но надежда, что кудрявый не распизделся, всё же оставалась, хоть и маленькая, с учётом того, что эти двое неплохо так закентарились, бляди.       И так до одиннадцати ночи он находился в поле зрения Кислова, кой глаз с него не спускал и даже не старался это скрывать. Причём взгляд его был проницательным. Слишком. И слишком чутким. В нём плескались озорные огоньки, поблёскивая неким азартом. Радовало лишь то, что тот явно не надумал себе ничего лишнего, — если учесть его гомофобию, — и относился к Хенкину, судя по всему, не хуёво. Но они не общались всё это время, находясь с шести вечера до расхода ребят. Борис вообще был крайне задумчив и откликался только тогда, когда его звали или до ушей доходили подозрительные слова «хуй» и «сосать», совмещающиеся в одном предложении, что заставляли очко сжаться. И, в отличие от него, Иван как раз-таки был весьма эмоциональным и находился в середине компании, так сказать, главным клоуном.       Только под конец, когда все начали расходиться — Толстый, забрав с собой какого-то щуплого другана, попрощался со всеми, а Локонов в компании Оксаны и её подружек вежливо всем помахал на прощание, пока Ритка напоследок запрыгнула в объятия Кисы, который чересчур подозрительно крепко её обнял, между тем слушая, что ему шепчет девушка на ухо, а затем она попрощалась рукопожатием с Борей и ушла, — Кислов и Хенкин остались, мать твою, вдвоём. И тогда было пиздец как неловко.       — Как насчёт уединиться? — Дрогнув уголком губ в хищном оскале, парировал Киса, достав сигарету.       — Я пытаюсь, но вот ты мешаешь чёт. — Вполне равнодушно ответил блондин, удаляясь и проходя мимо кудрявого.       Последний догнал его, накрывая дымчатым смрадом, затягиваясь, и слащаво так, почти отвратительно, прошептал в ухо:       — Ты ведь скучал, да?       — Скучал. — Сделав небольшую паузу, ровно парирует Борис. — По тем дням, когда не знал тебя, блять. — Также спокойно произнёс Хэнк, стараясь не смотреть в сторону Кисы.       Тот заржал в голосину, а после закинул руку на плечо Хенкину, обдавая сизым куревом и выпуская дым через нос.       — Ты блондин, я брюнет — мы с тобой как половинки киндера. Я считаю, это судьба. — Тупо заявил Ваня, улыбаясь во все тридцать два.       — Я тебе там чё то прищемил шоль? У тебя оставшаяся часть адекватности пропала, я так понимаю?       — Нет. У меня просто при виде тебя кровь из мозга сразу в член хуячит. Ничё поделать не могу. — Хриплым тихим голосом шепчет Кислов тому на ухо, примкнув к его лицу в опасной близости.       Боря отвёл взгляд в сторону, чувствуя как щёки позорно заливаются красным. Ощущает чужое ледяное дыхание у себя под ухом, означающее, что кудрявый наклонился к нему в опасной близости, не оставляя миллиметра расстояния между их боками. Пугливо, — вдруг их, прижимающихся к друг другу вплотную, заметят, — осматривается по сторонам блондин, замечая, что вокруг никого нету и они идут в каком-то тёмном переулке, где совсем нету фонарей.       Киса, с сигаретой в зубах, останавливает Бориса, прижимаясь к нему уже спереди, и, затянувшись напоследок, он протянул никотиновую палочку Хэнку, вложив её прямо в его уста, и у того реакция молниеносная, почти автоматическая — обхватывает губами фильтр, не понимая, что кудрявому нужно. Но не успев одуматься, Борю прижимают к ближайшему дереву, отчего он ощущает кору сквозь лёгкую ветровку собственными лопатками. Он хочет уже что-то спросить, но мысль сразу теряется, как только Кислов дотрагивается до его шеи своими губами, обхватывая кожу и посасывая её, оставляя отметины, но кроме того — приносит неимоверное удовольствие, заставляя кровь хлынуть вниз, прямо в пах.       — Блять, меня потом батя вопросами заебёт. — Вытащив сигару из рта, пробормотал блондин, задыхаясь от ощущений.       — Что ж ты за человек такой. — Осыпая поцелуями тонкую кожу, между делом молвит Киса. — Я тебе специально рот сигаретой заткнул, чтоб ни слова не было.       Хэнк выкидывает никотиновую палочку — будто назло, и уже матерится, но на полуслове так и не договоривает обидное «бля, ну ты и еб…», как чувствует настырные руки у себя на выпирающем сквозь джинсы паху. Вотблять. Судорожный вздох вырывается из пухлых губ прежде, чем ловкие пальцы расстегнут ширинку вместе с пуговицей для собственного удобства, а затем пройдутся по тёплому торсу, почувствовав напряжённые мышцы и оставляя после ледяные ожоги, очертят ткань боксёров.       Боря охуевает от смелости Кисы, ибо ему самому неимоверно стрёмно, потому что они занимаются этим прямо, блин, на улице.       Даже в этой кромешной темноте, где мир словно растворился, Хенкину явственно предстали наполненной животной похотью чёрные глаза кудрявого, сверкающие лихорадочным блеском.       Кислов наклонился до безумия близко, обхватив мочку чужого уха устами, на что Боря инстинктивно слегка склонил голову в бок, уступая больше пространства и ощущая скулой кудри брюнета.       Изворотливые длинные пальцы с побитыми и сухими костяшками всё также в застывшем виде под тканью чужого белья дотрагиваются подушечками до лобка.       От всех изнывающих факторов Хенкин сходит с ума, шумно набирая воздух в лёгкие. Кислорода до жути не хватало, особенно когда колом вставший член просил разрядки и дёргался от малейшего прикосновения чужих губ или пальцев.       Блондин задыхался от аромата, исходящего от кудрявого: запах обычных, безвкусных сигарет смешался с пряным запахом — значит курнул Кислов сегодня что-то покрепче. Скотина. Но это сейчас не так уж и важно, если учесть, в каком положении он находится.       Адреналин ярким чувством заседает в организме от осознания, что любой может пройти мимо и заметить их. Но Кису, по всей видимости, не так сильно это волнует, ибо сиплым голосом он практически мурлычет в ухо:       — Чего ты хочешь?       Он что, блять, издевается?       — Хочешь, чтобы я опустился на грязь и прям тут отсосал тебе? М?       Хенкин терял разум, стоило только услышать этот шепчущий тон, который ощущался для внутренних чувств взрывоопасным.       — Да. — Выдохнул Боря, упираясь затылком в жёсткое дерево.       — Тогда проси. Вежливо. Ваня слегка отстраняется от бледного лица, двигаясь пальчиками на сантиметры ниже по чувствительной коже. Ещё чуть-чуть.       Он словно смаковал эмоции на лице Хэнка, передающие всю безысходность хотения и отчаяние.       — Пожалуйста.       Вот они и поменялись местами.       — Пожалуйста, «что»? — Уточняет Киса, довольно ухмыляясь и сверкая расширенными зрачками.       — Пожалуйста, опустись на эту грязь, и отсоси мне. — Хрипло, подрагивающем голосом просит Борис, подчиняясь правилам. — Пожалуйста.       Он прижимается своим лбом об его и практически трётся, как кот, буквально умоляя сделать это.       Кислов снова почти оказывается около чужого уха и ровным тоном заявляет:       — Нет.       — Что?       — Нет.       Боря встречается с глазами напротив, в недоумении, с нахмуренным выражением лица, облизывает пухлые губы.       Хочет возмутиться, начать ругаться, но только хрип вырывается из уст — довольный, наслаждённый. Потому что чужие длинные пальцы всё-таки обхватывают его головку, размазывая предэякулят по всему основанию, двигаясь в плавном темпе. И тогда он выдыхает полустоном, опираясь затылком об кору дерева и прикрывает глаза, пока на его шее продолжают оставлять отметины.       Кислов продолжительно медленно двигает ладонью вдоль набухшей плоти, и жадно ловит своим прикованным взглядом каждую эмоцию — словно впитывает, — отражающуюся на чужом лице, пока в горле пересыхает от напряжения, принуждая нервно сглотнуть. Ваня своим пристальным взором скользит по манящим пухлым губам, кои слегка приоткрыты от наслаждения; бегает собственными глазами — изучающе, по чужим, трепещущим ресницам, по полуприкрытым векам. Он сильно поглощён наблюдением за выражением залитого краской лица Бори, что даже не замечает, как его кулак обхватывает чужая рука, ускоряя ритм движения.       Хенкин решает сам себе помочь, ибо этот небыстрый темп заставлял его уже скулить от отчаяния.       — Вот так. Да… — Еле слышно, с хрипом, выдыхает блондин, направляя ладонь Кисы в правильной скорости.       Кудрявый не возражает, позволяя тому одержать контроль, ощущая, как собственная рука двигается в бешеном ритме. Кислов чувствует невыносимый стояк в штанах, но продолжает перескакивать взглядом с ладони, теряющейся в чужом бельё, на запыхавшееся лицо Хенкина.       — Бля, видел бы тебя твой папаша сейчас.       Киса издаёт смешок, улыбаясь до ямочек на щеках, и следит за реакцией Бори на собственный выпад.       — Ты… такой мудак. Блять. — Прерывисто вздыхая и проглатывая некоторые слоги, обзывается с зажмуренным лицом от удовольствия Хенкин, и злость по сути должна окутывать его уже с ног до головы, но нынешние обстоятельства не позволяют этому случиться.       Выпирающие вены на его шее манят Ваню, отчего возникает острое желание прикоснуться, и он оставляет лёгкие, почти ничего не значащие, поцелуи на бархатной коже.       Боре невероятно мало их взаимодействий, поэтому он делает то, о чём долго мечтал — второй свободной рукой обхватывает кудри на чужой макушке, чей обладатель как раз удобно наклонился, вылизывая его шею. Пальцы впились в короткие непокорные кучеряшки, стискивая их, скорее всего, до боли — из-за нахлынувших эмоций, но Киса не возражает, а значит доволен.       Хенкин понятия не имеет, ведут ли они себя достаточно тихо, чтобы никто не услышал, но его приглушённые хриплые полустоны, звучащие Кисе на ухо, вперемешку с прерывистами вздохами кажутся в этом мраке слишком громкими до такой степени, что люди, живущие в доме неподалёку, должны были уже собраться тут толпой, но этого, к счастью, не происходит.       Он смыкает челюсти от чрезмерного удовольствия, скрипя зубами и шумно дышит через нос, когда совсем-совсем ахуительно-хорошо становится. Чужая рука, — на которую Хэнк иногда случайно засматривался, — в бешеном ритме двигается по эрекции, уже без помощи ладони Бори, доставляя неумеренное количество наслаждения, отчего он начинает поскуливать, выдавая какие-то нечленораздельные звуки, иногда матерясь себе под нос.       Сильный ветер остужает хоть немного возбуждённый пыл Кислова, вдобавок добавляет шум, заставляя деревья между собой покачиваться. Ваня плевать хотел на остальных, пусть тут хоть толпа появится, он всё-равно закончит своё дело, ещё и плюсом заставит Хэнка снова сосать. Чужие цепкие пальцы цепляются за кучерявые волосы, казалось, с корнями их выдёргивая — от катастрофической сладострастной неги, окутывающей Хенкина в самых чувствительных местах, заставляя извиваться, совершенно не управляя собой. Киса двигает ладонью как можно резвее, наблюдая за эмоциями на чужом лице: Боря глядит в ответ своими горячими глазами, в которых плывёт томление и блаженство, и шумно сглатывает, пока Кислов, тем временем, внимательно зреет, не спуская с своего взгляда, как дёргается чужой острый кадык. Ваня ощущает скорый конец Хэнка, сжимая головку практически до боли.       Сладкая услада пронзает всё тело, он изливается в чужой кулак и принуждённо открывает рот, хриплым полустоном выдыхая горячее и такое экстатическое для ушей Кисы:       — Блять. Ваня…       Эйфория настигает взрыво-относительной точки, отвечающей за нервные клетки, пуская импульсы по окончаниям. Кислов ощущает, как Боря в его руках содрогается в сладостной истоме, испытывая томление, вперемешку с упоением. Член пульсирует в чужом кулаке, опускаясь до своего привычного состояния. Хенкин прижимается лицом к плечу кудрявого — от избытка переполняющих собственных чувств не знает, куда себя деть, и зубами оттягивает чужую кожу на нижней части шее Кисы, оставляя болезненный укус, и слышит шиканье сверху.       — Это вся благодарность? — Ухмыляется кучерявый, ощущая, как ужасно болит след, только что любезно оставленный Борей.       Хенкин, всё еще прижатый лицом к чужой шее, заливается краской, стыдливо застёгивая ширинку вместе с пуговицами на джинсах. Нашёл время, когда стыдится, блин. Он застенчиво поднимает голову, вглядывается в чёрные блестящие глаза напротив, прильнув резко, совсем неожиданно для самого себя, к чужим устам. Слышит удивлённое хмыканье ему в рот, что сменяется довольным мычанием. Боря прижимается робко, неуверенно, слегка скромничая, ибо до этого опыта у него было чрезвычайно мало.       Кислов с радостью примкнул с чуждой ему резкостью к чужим пухлым губам, отвечая на поцелуй, ощущает, как в глубине живота разгорается пламя возбуждения, отчего брови автоматически складывались на переносице, олицетворяя собственную жажду. Он, блять, так долго этого хотел. Оказывается. Осознание приходит только на данный момент, когда его губы касаются чужих, Киса побуждает Хэнка приоткрыть рот, надавливая на его подбородок большим пальцем грубо, практически властно, а затем проникает в чужие уста своим жадным и резвым поцелуем. Поцелуем, что становился напористым и требовательным засчёт жгучего вожделения.       Хенкин не успел ни отступить, ни противостоять, лишь почувствовал, как его собственное дыхание сбивается под натиском этого ярого, голодного поцелуя, который стирал границы и оставлял лишь пылкое желание. Его руки, словно в лихорадочном порыве, снова сжали кучерявые пряди у корней, шастая по всем волосам, взъерошивая их от собственного хотения. Дрожь одолевает всё тело, он ощущает, как мурашки бегут по спине, пока электрический ток пронзает позвонки. Хэнк и понятия не имел, что поцелуй может быть таким обжигающим и возбуждающим, ибо те поцелуи с теми несколькими девчонками не сравнятся с этим — желанным, до исступления сводящим с ума и заставляющим терять рассудок.       Влечение. Такое жаркое, всепоглощающее, не оставляющее даже остатка самообладания окутывает Кису, заставляя испытать его что-то, что явно получше тех седативных или веществ покрепче. Ему срывает крышу от безумия, накрывающего с головой. Это пленяет до жути, очаровывает своим помешательством.       Ване до умопомрачения хорошо. Он лишился разума ещё, наверное, давным-давно, как только встретил Борю. Можно было понять, что его «хочу быть ближе» совсем таковым не является, когда он намеренно дерётся в своей школе и переводится в другую, в класс Хэнка. Это напоминает одержимость блондином, ярое воодушевление, означающее, что кудрявый покорён идеей фикс — быть в голове Бори. И никогда не выходить оттуда. И он добьётся этого, несмотря ни на что.       Вскоре, их лобызание начинает больше смахивать на соревнование. Как же без этого. Они с малых лет привыкли спорить с друг другом и состязаться кто лучше. Борис не отступает кучерявому, несмотря на неумение и собственный нулевой опыт.       Брюнет поражается блаженной отдачей Хэнка, издавая хриплый, полузадушенный стон в поцелуй. Не то чтобы, конечно, этот резонанс его не устраивал — наоборот, реципрокация* со стороны блондина разжигает жаркое пламя во всех клеточках тела. И его неопытность заводит лишь сильнее. Стоит учесть, что ещё изначально, как только они оказались вдвоём — это стало ещё тогда катализатором неконтролируемого возбуждения, поэтому ткань джинс и боксёров вот-вот треснут под натиском каменной твёрдости, а сам Киса, видимо, умрёт от перевозбуждения. Он с жадностью прикусывает чужую губу до боли, а затем слизывает кровь из ранки, пуская свой язык на изучение податливого рта Хенкина.       Ваня чисто на инстинктивном уровне, по привычке кладёт собственную ладонь на чужую шею, сжимая, казалось, до синяков. У последнего вырывается из уст тихий скромный стон в горящие губы Кислова, у которого это отдаётся эхом в черепной коробке, запечатываясь навечно.       — Нравится грубее? — Шепча прямо в рот, спрашивает кудрявый, залезая второй свободной рукой тому под кофту.       Это осознание заставляет стояк невыносимо болеть от дикого избытка вожделения, особенно когда блондин одобрительно мычит в уста, и это мычание словно вибрацией издаётся по всему телу.       Их дыхание смешивается в один ритм — становится прерывистым, угасающим. Они задыхаются в друг друге, кончики их носов соприкасаются, пока каждый вдох становится словно последним, ибо прервать этот горячий, одержимый и пылкий поцелуй не получится, ибо это равносильно смерти. Давно Кислова так не торкало. Похлеще, чем от какого-нибудь порошочка. И правда, словно током ебашит, когда он буквально вдавливает среднестатистическое тело в дерево лишая возможности отстраниться и плотно прижимается к нему, при этом ловит кайф от мягких рук, что стискивают его кудри. Хенкин охотно реагирует на каждое прикосновение, уже уверенно исследует чужой рот, что доставляет истинное удовольствие Ване. Последний упивается моментом, когда младший выстанывает что-то нечленораздельное, пока их языки сплетаются в одном известном только им танце. Это, должно быть, грязно. Ибо причмокивающие звуки, перемешанные с приглушенными вдохами разлетаются по улице.       Накалённая страсть вот-вот взорвётся в наэлектризованном воздухе вокруг них. Каждую микрочастицу, каждую клетку тела накрывает взрывоопасной волной, Кислов вот-вот позорно спустит в штаны, если это сейчас же не прекратится, блять.       Надо это закончить или они задохнутся, или он кончит, даже не прикасаясь к стояку, или, что ещё хуже — перевозбуждение приведёт его к скоропостижной гибели.       В последний миг, Киса прижимается своими губами к чужой нижней губе, обхватывая её, и оттягивает, медленно отстраняясь, не желая прерывать эту близость. Улавливает, как тонкая ниточка слюны разрывается между их подбородками, а затем они встречаются взглядами — явно не соображающими, покрытыми лёгкой туманной пеленой. У блондина в глазах горячий и пленяющий огонь, пока у кудрявого пылает безумная одержимость, смахивающая на умопомешательство.       Иван разжимает на чужой шее руку, которая затем невольно спала и не нашла лучше применения, как пролезть под куртку Бориса и схватиться за его талию, судорожно сжимая ткань кофты вместе с кожей. Хэнк выпускает из своего захвата витиеватые короткие пряди и прячет руки за спину. Тяжело дышит — прерывисто, даже скорее судорожно, при этом ощущая на своих горящих и пухлых от поцелуя губах такое же сбивчивое и рваное дыхание Кисы. Сердце Хенкина бьётся слишком молниеносно, словно вот-вот кульбитом выпрыгнет из груди, пока член Вани жалобно пульсирует, предупреждая о скорой разрядке, но его хозяин наклоняется ближе к Боре, упираясь носом тому в висок — в светлые коротковатые волосы, пытаясь отвлечься, вдыхает запах непорочности и чистоты, прикрывая глаза всего на пару минут. Это не помогает, и Кислов решает, что лучшим решением будет отпрянуть хотя бы на адекватное расстояние, прерывисто-шумно выдохнув.       — А тебе… Не нужна помощь? — Такой тонкий застенчивый намёк мог кинуть только его блондинистый друг, что заставляет издать смешок, а затем приглушённо засмеяться.       Боря расплывается в озадаченной улыбке, осознавая, как глупо это всё-таки звучало и начинает посмеиваться вместе с кудрявым.       Успокоившись через несколько минут, они двинулись в полной тишине в сторону домов.       Наверное где-то погиб мент.       — Ты мне уже помог. — Прерывая их обоюдное молчание, заявляет брюнет и Хэнк видит, как у того содрогается уголок губ в озабоченной, помешанной ухмылке.       — И… Как же?       Конечно, зная Кису, задавать этот вопрос не стоило, особенно видя его похотливую улыбку и блестящие в темноте глаза, но любопытство поглощает блондина, подозревая что-то неладное.       Они вышли на освещаемую фонарями улицу и у Бори было ощущение, что сейчас все сбегутся и будут кричать о том, чем они занимались там, под деревом. Ибо на его лице, казалось, всё написано прямым текстом. Словно на лбу уже высечено буквами «я только что спустил на кулак своего друга!».       — Ну… «как-как»? — Пожимая плечами, невинно-восторженно смотрит прямо перед собой Иван. — Твое возбуждающее личико хорошенько мне запомнилось. — Беспардонно и улыбаясь во все тридцать два, он совершает движение рукой в области паха, имитирующее мастурбацию.       В его тоне был явный намёк на то самое демонстративное и отражающее абсолютно все эмоции лицо Бори во время пика.       И не соврал же. В голове до сих пор всплывает выражение лица Хэнка: дёргающийся кадык, сжатая челюсть перед оргазмом, сложенные брови на переносице, а затем имя Вани на его губах отпечаталось в черепной коробке, кажется, навсегда. Для Кислова это звучало раем для ушей и бальзамом на душу — он стопроцентно не забудет это зрелищное рандеву. И, он уверен, что не раз это будет вспоминать.       У Хэнка, скорее всего, покраснели щеки, ибо он чувствует жар, накрывающий его кожу от таких открытых, прямодушных слов.       — Блять. Иди нахуй. — Борис пытался выставить себя равнодушным, но всё же отвернулся от проницательного взгляда тёмных глаз, и протёр рукой лицо, как бы всеми своими действиями выдавая немое «пиздец, какой же ты мерзкий».       Кису ни в коем случае это не обидело, а лишь раззадорило и только принудило ещё больше пускать всяких извращённых шуточек насчёт Хэнка.       И в такой манере общения они и дошли до дома Бори. Кислов решил его проводить, оправдываясь шуткой, мол, «может в подъезде тебе ещё раз вздрочну». Конечно, весь этот сарказм и намёки вызывали у Хэнкина противоречивые чувства: хотелось либо провалиться под землю, либо снова достать член и уже запихнуть его в глотку Вани, дабы тот заткнулся, и, уже абсолютно было плевать — сделать это прямо посередине улицы. Ибо невозможно было слушать эти озабоченные шутки, вырывающиеся огромным потоком из блядского рта. Доходило даже до того, что блондин намеревался тому уебать, но Иван, сквозь смех, быстро успокоил его тем, что по крайней мере на сегодня его язвительная ирония прекратится и больше шуток из его уст не будет. И уже в здравии и с адекватными диалогами они дошли до подъезда Бори.       И, перебирая в памяти весь тогдашний день, на данный момент Хенкин, продолжая умываться, улыбался собственным воспоминаниям.       Их дружба, — если её так можно назвать, — продолжалась и ощущалась практически также, — ну, если не учитывать некоторые «нюансы», — как раньше.       На сегодняшний день планов не было. Ну каникулы, собственно, какие ещё могут быть планы.       Папа ушёл на работу пару часов назад, а мама направилась к подруге буквально недавно, оставив Оксане дела по дому, и, конечно же, передав через неё Боре, что ему нужно будет починить кран на кухне. Этим он и занялся после умывания, сонными глазами пытаясь разобраться где и что, и вспомнить, что надо сделать.       В соседней комнате слышался шум пылесоса — это убиралась Оксанка.       Если честно, Хенкин не знает, как с ней разговаривать после её рассказа о случившемся с Раулем — не в плане, что Боря её презирает или типо того, просто он понятия не имеет, как завязать диалог при этом без неловкости и лишних упоминаний.       — Борь.       Не заметив за собственными мыслями, как в зале перестал шуметь пылесос и сестра оказалась на кухне, он вздрогнул от неожиданности, обратив на неё внимание.       — Что?       Всё ещё занимаясь краном, и пытаясь его починить: открутив фиксирующий винт под заглушкой, он снял рукоятку, дожидаясь следующего повествования Оксаны.       — Не хочешь со мной по магазинам пройтись? — Каким-то тихим, неуверенным голосом спросила девушка, заставив поднапрячься парня.       — Да, без про…       Он не успевает договорить, как вода фонтаном полилась из смесителя, обрызгивая всё вокруг.       — Блять.

***

      — А чего ты с своими подругами не пошла?       В конце их гулянки, всё-таки решает спросить блондин, пока Оксана выбирает свежие помидоры.       Починив ебаный кран с хуй знает какого раза, пока сестра убирала воду, расплывшуюся абсолютно по всему полу и столу, он согласился с ней пройтись по магазинам. И вот сейчас, пройдя миллион торговых центров, которые у них имеются в этом захолустье-городке, они напоследок решили зайти в продуктовый магаз.       — Мы поссорились. — С ответом она явно не спешила, промолвив его только через пару минут.       — Почему?       Идя за ней, как истукан, спрашивает Хэнк, держа в руках тяжёлую корзину, наполненную разными продуктами, в основном — всякими приколюхами Оксаны, по типу плюшевых игрушек, которых она называет милыми. Боря, несомненно её мнение разделяет, дабы не обидеть.       — Они узнали про… меня.       Хэнка пронзило ознобом.       — В смысле?       — Ну, что я с Раулем…       Разумеется, она не смотрит ему в глаза, делая вид, что занята овощами, хотя их и выбирать нехуй.       Блондин в мгновение конкретно напрягается, ощущая, как злость заставляет дыбом подняться его волосы на затылке. Сука.       Решая оставить эту тему на потом, проигнорировав её слова, он пытался хоть как-то отвлечь девушка, чувствуя вину за то, что задал вообще этот вопрос.       — Пошли выберем те сладкое чё-нибудь. Что будешь? — Направляясь в сторону шоколадок, и видя, как сестра идёт за ним, Боря расслабляется.       Вибрация в кармане заставляет отвлечься ненадолго от сестры, пока она кладёт в корзину вафли. Хенкин достаёт телефон одной рукой, ибо вторая занята, он видит сообщение от Кисы.

            Psycho228: У меня есть ахуенная идея.

      Закатив глаза, при этом автоматически улыбаясь, парень отвечает на смс. Henki: Ну парируй, долбаеб.

                  Psycho228: Сегодня ночью ты будешь мне снова отсасывать, потому что я вспомнил, что может

твой ловкий ротик.

      Блять.       Блондин заметно покраснел, смущённо улыбнувшись чужим сообщениям, не обращая внимания на то, как на него внимательно и изучающе зреет сестра. Henki: А мне кажется, что сегодня ночью ты пойдёшь нахуй.       Борис натыкается на взгляд Оксаны, и тут же обращает внимание на полки, заполненные разными шоколадками. Лишь бы она ничего не поняла.       — Ты всё выбрала? — Отчуждённо, практически равнодушным тоном молвит Хенкин в надежде, что сейчас не посыпятся каверзные вопросы.       У него стопудово всё уже на лице написано, блять.       Сумев отвлечь сестру от его покрасневшего лица, они идут дальше по магазину, вспомнив, что домой надо купить хлеб, и весь их диалог вполне не выглядит напряжённым. Но всё же что-то Хэнка волнует.       Ответное сообщение долго не прилетало, и Боря уже успел накрутить себя на все возможные варианты.       Он обиделся? Или уже готовит ночное рандеву? Или думает, что ответить? Так долго?!       Да ну в пизду. Тряхнув головой, парень зреет за действиями Оксаны, которая выбирает хлеб по срок годности — лишь бы не думать. Вообще.       Но все сомнения вмиг улетучиваются, когда звук уведомления слышится из собственного кармана.       Боря не хотел это видеть.       Или хотел.       Изумление накрыло его с головой. Глаза ошеломлённо смотрели в экран телефона, пока он дышал, как рыба, судорожно пытаясь словить воздух ртом, ибо его до жути не хватало.       В их чате высвечивается очень компрометирующее фото, заставляющее Хэнка чуть ли не сматериться на весь магазин и почувствовать жар внизу живота и при этом ахуеть. И ахуеть нехило так.       На фотографии, присланной от Кисы, было изображено… Нет, не так. Перед его глазами предстал выпирающий сквозь ткань черных спортивок пах.       Вот сука.       Вот блять.

            Psycho228: Нравится? Это от твоего сообщения.

      Резво среагировав, Боря написал ответ: Henki: Возбуждает, когда тебя шлют нахуй?       Осмотревшись по сторонам, блондин замечает подозрительные глаза Оксаны и её ликующее выражение лица.       — Я узнаю этот взгляд.       — И что это за взгляд такой? — Обречённо вздыхая, Хэнк засовывает телефон обратно в карман, пообещав себе, что как будет дома, обязательно удалит эту фотку. Или рассмотрит получше.       — Влюблённый.       Хенкин застыл с непонятным выражением на морде, глупо смотря на сестру.       В голове это слово отозвалось эхом, заставив ненадолго зависнуть, но тут же вспыхнув, он нахмурил брови и равнодушно ответил:       — Да не неси бред, Оксан.       — Да я же вижу! Ты даже не поделился со мной, что у тебя появилась девушка?       Девушка. Ага, конечно. С хуём между ног и ведёт себя, как подхалимое быдло.       — Всё, Оксан, харе хуйню нести.       Даже когда они вышли из магазина, направившись домой, она всё-равно не отставала от него, пока он пытался отмахнуться всеми возможными способами, но всё же сдался из-за настырной напористости сестрёнки, сказав ей, что расскажет попозже, как только поймёт всю серьёзность этих отношений. Само собой, он наврал ей, потому что думать о серьёзных вещах в их с Кисой связи не самая хорошая идея, судя по тому, что тот скорее скончается от передоза где-нибудь в подворотне с наркоманами. Но зато это помогло отвязаться от упрямой Оксаны, и они спокойно дошли до дома без лишних доёбов.       Уже у себя в комнате, он заперся на замок — слава яйцам, что мать догадалась поставить им замки на двери, дабы они имели личное пространство. Упав на кровать спиной, Хэнк устроился поудобнее, согнув ноги в коленях по разные стороны и взялся за телефон. Там высвечивалось непрочитанное от Кисы сообщение, прилетевшее буквально пару секунд назад.

Psycho228: Так ты согоасен?

      Боря недоумённо уставился в экран, обращая внимания на ошибки. Henki: На что?

      Psycho228: На мрй хуй седня в твомх устах?)))

      Осознав, о чём идёт речь, блондин тут же ответил: Henki: Я тебе уже сказал — можешь смело идти нахуй.       Но вместо этого от Кисы прилетает голосовое, и, вовремя успев поставить громкость на минимальную, парень приложил динамик к уху. Henki: Ты совсем озабоченный?       В голосовом сообщении слышались прерывистые мужские вдохи, смешанные с тихими стонами, и, Боря готов поклясться, это были стоны его друга.       Удивительно, что Киса, обычно громкий, ведущий себя как последний хам, и общающийся со всеми нахально, любящий пошло пошутить и вести себя как извращенец, в сексе такой скромный и кроткий.       Вообще, мысли об этом приводили в смущение, заставляя вновь покрыться алым румянцем, ну и, разумеется, почувствовать, как дёрнулся собственный член.

            Psycho228: Мне нецдобно писать одрой рукой.

      Оно и видно.       Борис слегка пролистывает чат вверх, натыкаясь на интимную фотографию.       Палец уже тянется удалить, но что-то останавливает, а затем Боря сам не замечает, как детально и неотрывно изучает фотку.       Снимок был сделан сверху, позволяя рассмотреть мужскую грудь, рёбра, голый низ торса, и выпирающие тазобедренные косточки, а затем еле держащиеся на бёдрах чёрные треники, где очень заметно выпирающий пах, что вот-вот, кажется, порвёт штаны.       Изображение прерывается, даже не доходя до колен, но зато способствует осмотреть комнату сзади. Это, очевидно, ванная. Позади тела виднеется зеркало, что потворствует голую спину Кислова наполовину, запечатлевая выпирающую лопатку.       Ладно, это довольно… возбуждающе. Настолько, что член снова дёргается. Henki: Чё ты прикалываешься, придурок? Заебал.

Psycho228: Мнк докпзать?

      Боря закатывает глаза от тупых шуток Кисы, так изрядно заебавших его. Henki: Докажи.       На экране спустя минуту высвечивается длинный и толстый ствол, — по-другому не назовёшь, — с выпирающими венами и стоячий, как камень, как… блять, что?! Мотнув головой, Хенкин пытался вырваться из представленных в голове картинок, где Кислов этим же кулаком на фото двигается по своему члену в продолжительном темпе.       В голове созрел неимоверный хаос, заполонивший каждую клеточку, пока в черепной коробке было лишь громким и быстрым барабанным голосом ахуевшее:       Блятьблятьблять.       Успокаивала мысль, что, возможно, это не фотография Кислова, ибо тогда в темноте на рыбачьей бухте Хэнк плоховато помнит длину и ширину, — хотя по ощущениям, во рту был тот же член, что и на фото. Да и массивное серебряное кольцо на большом пальцем то же, что и у него. Блять.       Борис покраснел, скорее всего, как рак, ибо жар, окутывающий его кожу, пылал по всему телу, в особенности в зоне паха, заставляя весь прилив чувств переметнуться прямо туда.       На слегка смазанном снимке, — понятно почему, — заканчивающимся на коленях Кислова, он снова в ванной, ракурс всё тот же, только вот спортивки слегка спущены, чудом держащиеся на бёдрах. Бледный оголённый торс с напряжёнными мышцами заставляет Хэнка застрять на нём взглядом чуть дольше положенного и ощутить нервный ком в горле. Мускулатура руки, словно натянутая тетива, была рельефной; предплечье прижималось к середине кожи между ребёр; выпирающие венозные сосуды от напряжения прекрасно виднелись на запястье. Сжатая в крепкий кулак ладонь, — где каждая вена, проступающая под кожей, на тыльной стороне вздулась, — с выпирающими, покрасневшими фалангами и побитыми костяшками на пальцах, обхватывала набухший, стоящий колом член у начала, и, Боря абсолютно уверен, что жилка на шее у Кислова пульсирует с неимоверной скоростью. Вишенкой на торте стал этот ебучий, крупный перстень на большом пальцем, обоснованно подтверждающее, что это, блять, рука Кислова.       Судорожно выдохнув, Борис заметил опять то же зеркало, отражающее ту же картину: выступающие лопатки на бледной спине свидетельствовали о том, что Кислов всё-таки похудел.       Хенкин, находящийся до сих пор в шокированном ошарашивании, догадался, что Киса, скорее всего, опять что-то принял, ибо на вряд-ли он на трезвую голову прислал такое.

Psycho228: Понравмлось?

Henki: Ты больной и озабоченный ублюдок.

            Psycho228: Хочкшь пришлю видео

      От осознания, что тот, скорее всего — хотя, даже не скорее всего, а точно переписывается с Хэнком и одновременно удовлетворяет себя, Боря краснеет до ушей, чувствуя, как кровь приливает в пах. Henki: Нет.       И снова голосовое сообщение.

      «А что ты хочешь?» — издаётся из динамика сиплым и практически неслышным голосом, отчего приходится прислушиваться.

      Видимо теперь писать Кислову катастрофически неудобно, и Хенкин лишь надеялся, что это как можно скорее кончится.       Его неимоверно возбуждает вся эта переписка с Кисой, в особенности его фото и голосовые, но от понимания, что тот снова что-то принял, в душе становится досадно. Henki: Ничего.

            Psychо228: А я очкнь сильно хочу тнбя.

      Ого.

Psycho228: Можнр я приеду? Пожплкйста

      Еле разобравшись, что тот написал, Хэнк пытается всё обдумать: отец приедет только поздно вечером, мать написала, что останется у подруги, а вот Оксана…       И, словно по зову судьбы, слышится хлопок входной двери, означающий, что девушка куда-то ушла. Henki: Приезжай.       На чём же ты, блять, интересно, приедешь?

***

      Спустя пол часа доносятся громкие и грубые стуки в дверь, за что Хенкин уже готов дать пиздюлей Кислову, но как только он открывает дверь, на него с порога падает безвольное тело.       Ну, вполне привычное состояние Кисы под седативными. Хоть не придётся ломать голову, что тот принимал. Радует, что не вещества потяжелее.       Обдумывая в мыслях, справятся ли они без ритуальной процедуры сегодня, и сославшись на то, что тот всего-то под двумя синтетическими таблетками, то значит, что всё должно пойти пучком.       — Боря… — Протягивая последнюю гласную, с улыбкой на губах бормочет Кислов тому в грудь, пока блондин пытается его удержать.       Не обращая внимания на бред наркомана, Борис с горем на пополам закрывает дверь, и утаскивает тяжёлую тушу в свою комнату.       Еле добравшись до злосчастной комнаты, он кидает Кису на кровать, также проворачивая замок на двери своей спальни — на всякий случай — вдруг кто-то придёт.       Оборачиваясь, замечает замечательную картину: кудрявый расположился на постели животом вверх, свесив ноги и раскинув руки по сторонам — взгляд его направлен на потолок. И что же с ним делать?       Хэнк обречённо вздыхает и подходит к развалившемуся телу на его постельном белье в уличной одежде. Первое, что приходит в голову — это снять с Вани куртку, чем он и занимается в ту же секунду.       — Привстань-ка. — Просит Хенкин, вплотную подойдя к кровати, и Кислов послушно садится, буквально сталкиваясь лицом с животом блондина, а затем ухмыляется и стреляет шаловливыми глазками из под своих кудрей в Борю.       Последний закатывает глаза — не придаёт значение сегодняшнему настроению Ивана, и наклоняется, чтобы тому помочь снять куртку — слава яйцам, это получилось без всяких запинок и заморочек; кидает пуховик на стул, что неподалёку стоит, и заодно туда же зипку Кисы.       Борис протирает лицо двумя руками, не зная, что делать с обдолбанным другом, и остаётся надеяться, что тот ляжет спать. Но тот назло продолжает свои махинации и своими изворотливыми руками залезает под футболку блондину, на что он шикает, выпутываясь из чужих рук и отходит.       — Ну, бля, Хэнк. — Мучительным голосом издаёт кудрявый, протягивая первые две гласные. — Весь кайф ломаешь. — И улыбается одним уголком губ, открывая вид на зубы — похотливо так, по-грязному.       — Кис, я хочу, чтобы ты лёг спать. По-братски. — Заебавшимся голосом выдаёт Хэнк, в надежде, что тот утихомирится.       — А может ты хочешь снова посмотреть на то рандеву, что я тебе в переписке устроил? — Запинаясь, произносит Кислов, продолжая нахально лыбиться. — Только уже вживую.       — Бля, наркоша ты недоделанная, отъебись, а. — Хмурясь, подходит Хенкин поближе, пытаясь скрыть рвущуюся наружу улыбку.       — Ну тебе же понравилось?       Боря молчит, встречаясь своими зелёными глазами с упоротыми чёрными.       — Понравилось, да?       Блондин не замечает, как снова оказывается близко, смотря на кудрявого сверху вниз, замечая его расширенные зрачки и блядскую ухмылку.       Он долго молчит, не зная, говорить ли правду или нет.       Но всё-таки выдаёт правдивое и сладострастное для ушей Кисы:       — Да.       И в ответ видит, как расширяется улыбка Кислова, из чьих уст издаётся радостный смешок.       — Только пожалуйста, давай ты ляжешь спать. Я тя умоляю. — Борис прерывает их гляделки, то ли от смущения, то ли от того, что конкретно заебался за сегодня, и ложится спиной на кровать.       Он закидывает руку наверх, подкладывая её под голову и кладёт собственные ноги на чужие коленки, на что их обладатель тут же их убирает и укладывается сверху на Борю.       — Блять, Киса. — Безысходно вздыхает блондин, ощущая тяжесть чужого тела, что лежит на нём.       Кислов слегка скатывается в бок, оставаясь лежать на половине туловища Хенкина, дабы тому было легче, и прижимается носом к чужой шее, горячо дыша в кожу.       Борю бросает в мурашки, что ползут током по позвоночнику, а затем жар начинает пылать по всей коже, заставляя покраснеть.       Они молчат минут десять, может больше, но кажется, что вечность. А потом Кислов залезает прохладной рукой под зипку Хэнка, проходясь по коже и обжигая своим холодом. Возможно, Хенкину стоило надеть тысячу слоёв одежды, чтобы настырный Киса снова не проворачивал свои манипуляции, но блондин до этого догадался просто накинуть на себя серую кофту с молнией на голое тело, не зная, во что это обернётся. Потому что кудрявый прошёлся от груди до пупка своей ледяной ладонью, таки ещё, он, блять, залез под боксеры, на что Боря схватил его за кисть так, что, скорее всего, останутся синяки.       — Не надо, Кис. — Предупреждающе сказал Борис, пытаясь держать серьёзное лицо.       Почувствовав плечом ухмылку Вани, Хэнк понял, что отговаривать бессмысленно, но попытки удержать чужую руку не прекратились, хоть и стали безуспешными, ибо Хенкин всё же позорно сдался — конкретно завёлся с махинации Кисы.       Последний продолжил свои действия, запустив руку под чужое нижнее бельё, и обхватил вставший член, машинально производя поступательные движения. Прерывистый, тихий стон вырвался из пухлых губ блондина, откинувшего затылок на подушку от удовольствия. Кислов, как кот, вцепился в кожу на шее Бори, облизывая и оставляя следы от укусов и прочих манипуляций.       Киса ускорил темп, пока над его ухом слышались кроткие и шумные вздохи, что нехило так возбуждали.       Спустя пару-тройку минут Хенкин почувствовал настигающий его оргазм, и, всё бы хорошо, если бы не звук открывающейся входной двери, означающий, что пришла Оксана. Боря в ту же секунду попытался встать, но укуренный Киса неведомыми силами удержал его на месте, продолжительно двигаясь ладонью по стояку.       — Борь, к тебе кто-то пришёл? — До ушей, в которых гудело от нахлынувших чувств, еле дошёл женский голос, дошедший из-за двери.       Блондин, пытавшийся не издавать шумных звуков, с божьей помощью ответил сиплое и дрогнувшее:       — Да, Киса. — Коротко и ясно, но на последнем слове чужие длинные пальцы сжали головку, заставляя издать протяжным тоном имя Кислова.       Не услышав, что там в ответ сказала сестра, блондин пробормотал про себя маты, ощущая, как его накрывает исступлённая экзальтация, отдающая сладкой истомой по всему телу и заставляющая дышать через нос так, словно он бегал хуева тысячу лет — быстрой и шумной отдышкой.       — Сука, Кислов. — Шёпотом, еле разборчиво пробубнил Хэнк, почувствовав на своей шее впившиеся в кожу зубы, принуждающие заскрипеть собственными зубами, кои в ту же секунду сжались, дабы не издавать лишних звуков.       Удовольствие, пробежавшееся по всем нервным окончаниями и стихающий оргазм, приносило в сладостное томление.       Кислов вытащил руку из под белья, забирая с собой остатки экстаза. Хенкин дал ему салфетку, которой тот вытер себе руку, кинув влажный материал куда-то на пол, и уткнулся обратно в чужое плечо.       Слова были не нужны. Абсолютно.       Они молчали некоторое время, за которое кудрявый успел уснуть, а за ним и Хенкин.       Ну и денёк.