Выход.

      Боря всегда задавался вопросами по типу: «а как так всё вышло?»       Почему они занялись дуэлями, почему вообще додумались до этого?       Почему Киса начал употреблять? Почему Хэнк начал курить? Почему Гена начал пить, а Егор вырос меланхоликом, любящим обсуждать поэтов или что-то, что хоть мельком связано с философией и прочим?       Почему они все начали дружить и как так вышло, что их свела судьба абсолютно всех с друг другом?       Почему Боря и Ваня нашли общий язык ещё в детстве? Почему кто-то из них не послал нахуй второго?       Каким раком в их компании оказался Гена и как в принципе влился туда Мел, так сильно отличающийся от них всех?       Хотя Хэнк до сих пор помнит то ощущение детских чувств, смахивающих на ревность, когда в пятом классе Киса сел к Меленину назло Боре по той причине, что последний решил занять место с Ритой, променяв мелкого кудрявого на эту блондинку. Хенкин помнит, как внутри съедало чувство несправедливости или что-то подобного, ту зависть, относящуюся к Егору, потому что его выбрал сам Кислов. Помнит, как во время урока по литературе он впервые не слушал Ольгу Васильевну, — к которой, кстати, вот-вот всплывали волнительные эмоции, — и сжимал кулаки под партой, не обращая внимания на девочку, сидящую сбоку и что-то радостно рассказывающую про какие-то сплетни. Даже тогда Рита уже обладала даром знать про всех всё и вся. На данный момент, конечно, та ситуация приносит комичность, особенно если учесть, что с того времени в их двойке — Кислова и Хенкина, появился Меленин, к которому первый обращал внимания больше, чем к блондину, что лишь приводило в бешенство и становилось причиной их драки, а Мел, успевающий вовремя оказаться в нужное время в нужном месте, вечно разнимал этих неугомонных и так любящих куда-нибудь деть свои кулаки.       Затем, спустя год-полтора, всё утихомирились — Боре пришлось смириться с третьим человеком в их дружбе. Даже не смотря на то, что в первое время он ощущал себя третьим лишним, ибо приходил он сам — его никто не звал, и ходил сзади, пока Егор и Ваня без умолку спорили насчёт какой-то там игры. Было обидно. Горестно. И вспыхивающая постоянно детская ревность в груди у Хэнка приводила в пылающую ярость и в сжимающиеся кулаки. Возможно, так и осталось до сих пор, но более незаметнее, более мудрее: те инфантильные чувства стихли, превращаясь во взрослое, осознанное понимание, что Боря ревнует Кислова к Егору, да что там — ко всем.       Хотя, кстати, на удивление, теперь в их четвёрке тот, кто ближе всех общался с Мелом — стал Хэнк.       Так уж вышло, что когда появился Генка — в классе седьмом, старше их на два-три года, подобравший трёх пиздюков на тех же вертолётах, Киса сразу нашёл с ним общий язык, начав мутить стрёмные темки и идти не по той дороге. И пока кудрявый пропадал у Зуева, так сложилось необычным образом, что Боре не с кем стало гулять и его источником ненависти на тот момент стал этот девятиклассник, а Егор отошёл на задний план и потому блондин на постоянке звал его гулять, что привело к их близкому общению.       Поэтому в их компании с тех пор Гена — с Кисой, Мел — с Хэнком. Но не смотря на это, Кислов и Хенкин всё-равно между собой оставались ближе всех, даже через множество ссор и отдалений друг от друга на некоторое время. Они всегда шли воедино, в их связи было что-то неуловимое, что-то, что никто другой не поймёт; то, что оставалось для них привычным и таким, сука, правильным. Скорее всего, это даже напоминало зависимость. Зависимость от вечных драк, от бурных ссор, от избитых тел друг другом. Зависимость от собственных сумасшедших ощущений, от этого коктейля из миксовых чувств, смешивающихся с адреналином, эйфорией и яростью, в коих скрывалась некое пристрастие к их вражде, к их агрессивным столкновениям и к этой пылкой ругани, темпераментно поднимающие неведомое влечение.       Между ними всегда вспыхивала искра — во время ссор, во время бессмысленных и вечных драк, даже в проявлении тёплых чувств в их дружбе всегда проявлялось что-то выходящее за рамки, хоть они сами этого не замечали.       Зато всё видел Мел.

***

      День начинался не так сладко, как должен был — каникулы, все дела, но ругающиеся отец с мамой по поводу дружбы Кисы и Хэнка, конкретно испортили настроение, отчего блондин не желал проводить оставшееся время дома. Время доходило до 10 утра, и это, наверное, был самый ранний его выход из собственной квартиры во время выходных — обычно он только возвращался домой в эти заблаговременные часы.       Писать Кисе было бессмысленно, тот спит до вечера, либо только-только ложится, но и в принципе желания проводить с кем-либо время не было. Взяв с собой наушники и пачку сигарет, Хенкин двинулся прогуляться к рыбачьей бухте.       На улице погода стояла вполне размеренная — не холодно и не жарко. Для весны самое то. С реки Янтык классически дул освежающий ветер, заставляя песок под ногами сыпаться в покоцанные жизнью в говно кроссовки. Плевать. Дойдя до той самой глыбы, где вроде бы буквально недавно блондин смачно так брал в рот у кудрявого, воспоминания мигом нахлынули, заставляя румянец накрыть кожу. Сматернувшись, Хэнк направился от этого места куда подальше, дабы не вспоминать тот ахуительно-кошмарный вечер.       Ахуительный, потому что тогда между ними что-то конкретно поменялось, выводя их отношения на новый уровень. Ну, или просто Боря умеет сосать.       Кошмарный как раз-таки потому, что Хэнк отсасывал своему другу, хотя до этого у него были совсем другие принципы и прочие позиции, так сильно не совпадающие с случившемся.       Но особых сожалений таки и нет. Было и было. Тем-более глупо противоречить самому себе, что ему не понравилось, когда было совсем наоборот. Аж член колом встал.       Боря встряхнул головой, пытаясь отогнать ненужные рассуждения, и в черепную коробку залезли мысли о Гене.       Как он там? Где он? Живой ли вообще?       Ноги Хэнка сами его вели, не зная куда, та и он не обращал внимания, просто следовал не спеша, медленным темпом. В наушниках по дефолту играла музыка от исполнителя «МУККА». Конечно, слушал он не только это, но рандомный порядок, поставленный на плейлисте, включил именно трек «таблетка», так сильно напоминающий о Ване. Вот говно.       Блондин не заметил, как пришёл к сгоревшей базе.       Тут он так и не появлялся с тех пор, как поджёг их так называемый дом.       Осознание и страх окутывали его в тот момент, когда спичка быстрым взмахом зажглась о спичечную коробку, а затем, словно в замедленной съёмке, она оказалась на пролитом на земле бензине, поджигая всё вокруг адским пламенем. То, как дорожка огня прошлась до двери их базы, отпечаталось в голове навсегда, ибо после всё вспыхнуло ярким, пылающим огнём. Дым ел глаза, но Боря не моргал. Пусть жжёт. Думал он тогда. Пусть напоминает. Каждый вдох — как удар по лёгким, но он вдыхает полной грудью, ощущая, как скапливается солёная жидкость на глазах. Это не просто дым, это запах свободы. Запах конца.       Пламя пожирало всё. Абсолютно всё. То, что они строили. Каждый кирпичик, каждая стена, каждая комната — все это теперь лишь пепел и дым. И блондин стоял там, смотрел на это, и внутри него все сжималось. Сожаление непомерно душило его. Все эти годы, все эти мечты, которые они вложили сюда… Они сгорают вместе с этим местом. Он представлял лица своих друзей, искаженные отчаянием и болью, когда они узнают об этом, и ему хотелось кричать. Кричать, что это не то, чего он хотел. Что он не хотел этого всего. Он не хотел конца.       Этот жар, окутывающий каждую клетку его тела, неимоверно обжигал кожу, но ледяной холод внутри оказался куда сильнее. Холод от осознания того, что они собственноручно стали палачами своего прошлого. Каждый треск горящего дерева — это как удар по сердцу. Хэнк вспоминал, как тут смеялись, как строили планы, как верили, что это место станет началом чего-то великого. Что та идея станет ахуеть какой гениальной и продвинет их дальше. А теперь это всё становится концом. Концом той жизни, которая их душила. А может только Борю.       До сих пор те ощущения накрывали с головой, стоило приблизиться к сгоревшим и почерневшим обломкам. Ностальгия, вперемешку с глубокой печалью отзывались где-то в душе ноющей болью. Хэнку казалось, что его снова окутывает горячий жар, больше похожий на кипяток, и словно лезет под кожу, изнутри захлёстывая жгучим огнём каждую клеточку, поглощая все кардиомиоциты сердца.       Преодолев себя, блондин пробрался внутрь, осматривая грустным взглядом во что всё превратилось. Точнее — он в это превратил. Стены, состоящие из хуй знает каких материалов, но явно прочных, — ибо сколько раз туда прилетали тяжёлые предметы из-за злости Кисы, отходила лишь штукатурка, — истлели, оставляя лишь пару полностью чёрных, состоящих уже, скорее всего, из угля, перегородки — если это вообще так можно назвать. Сверху абсолютное ничего, позволяющее дневному небу осветить угольную землю под ногами и много-много обломков, цветом как смола.       Мысли в черепной коробке сужались до нервно мигающей точки, заставляя испытывать некое волнение, пока где-то в груди ощутимо сжималось сердце, а под рёбрами неприятно кольнуло.       Из вихря собственных думок вывел не такой громкий, но хорошо слышный шорох, сопровождающийся хрустом стекла. Боря машинально повернул голову туда, откуда исходил шум, но никого не заметил.       Но здесь точно кто-то есть.       Съёбывать или оставаться — он не знает, но на свой страх и риск решает дойти до источника звука. Прям как в самых стрёмных ужастиках, где главный герой вместо того, чтобы дать по съёбам, наоборот идёт в сторону, приводящую его к смерти.       Хенкин зашёл в когда-то так называемую кладовку, от которой ничего уже не осталось, но, на удивление, никого там не обнаружил — в ней было абсолютно пусто.       Пожав плечами, он развернулся на все сто восемьдесят градусов и конкретно ахуел: вздрогнув от ледяного ужаса, окатившего его с головы до ног, Хэнк машинально замахнулся кулаком по лицу, что предстало перед ним, знатно обосравшись испугавшись. Очко моментально сжалось, заставляя сердце уйти куда-то в пятки.       Боря неверяще уставился перед собой, пытаясь понять, что ему только что привиделось. Но услышав копошения снизу и исходящие оттуда жалобные звуки, осознал, что нихрена ему не показалось. Глаза ошеломлённо опустились вниз.       Он и правда кому-то врезал.       — Ну и сука ты, Хенкин. — Послышались глухие стоны снизу вперемешку с обзывательствами и всеми возможными матерными словами.       Боря оторопев, с глазами по пять рублей осматривал перед собой валяющуюся на давно сгоревшем полу тушу, чей обладатель держал себя рукой за больную щёку.       — Блять, Зуев, ты что ли?!

***

      Стоило ли оно того?       Стоит ли защита близких смертью?       Равноценный ли это обмен?       Кислов не знает. Но считает, что да. Что за своих родных людей умереть не жалко. Что, даже если он и умрёт, то хотя бы не зря.       Он взглянул на время. 11:11.       По дороге он сел на какую-то попутку. Доехал, заплатил, вышел. Дойти дальше не составляло труда. Водителю было бы сложновато объяснять, зачем ему надо в какое-то захолустное поле, находящееся рядом с лесом, потому остальной путь он прошёл пешком.       Тут везде был песок. Почти как в пустыне. Ветер поднимал над землей вихрь песочной пыли, что улетучивался в одно мгновение в сторону реки.       Вдали, в пятнадцати минутах ходьбы, стоял лес. Реальный и красивый, с высокими стволами лес.       Неплохое местечко Рауль нашёл, конечно.       Киса усмехнулся собственным мыслям, осматриваясь и дожидаясь ту самую чёрную Волгу, ощущая предвкушающий и волнительный клубок внизу живота, напоминающий те же самые ощущения перед отсосом Хэнка. Блять.       Страх пытался прокрасться внутрь, но Ваня отгонял его прочь, обещая самому себе, что всё будет хорошо. Что он ещё обязательно обнимет маму и разберётся с блудным папашей. Что безусловно дождётся Мела из комы, увидит Генку и потусит с Риткой. Что снова взглянет в эти зелёные блядские, но такие красивые глаза Бори. Что он непременно выживет в этой дуэли. Что не превратится в жмура и его не закопают безжалостно в трёх метрах под землёй, а остальные не будут считать его без вести пропавшим, пока он кормит червей своим бездыханным телом.       Он так, блять, надеется на это.       Возможно, не предупредить Борю или Риту, да вообще хоть кого-нибудь, было супер хреновой идеей, и пойти одному раз на раз с этим сумасшедшим ублюдком было опрометчиво бестолково.       Бля.       Он ведь даже не выкурил косяк перед смертью, не оставил никакой записки, не попрощался с матерью и не поцеловал напоследок ментёныша. Ебаный рот.       Шум от колёс и рокот мотора означали, что Рауль прибыл.       Хлопок дверей спровоцировал Кислова повернуться и заметить, что старший Кудинов один. Возможно.       — А где твоя шестёрка, которая ходит за тобой, как собачка?       — А где твой симпатичный белобрысый дружок?       Киса сдержал собственный порыв наебашить тому ебальник, хотя кровь в жилах уже бурлила от испытуемой злости и желания поскорее превратить мозги Рауля в пушечное мясо.       — Где твой холоп? — Ловко проигнорировав провокации, кучерявый продолжал настаивать на своём.       — В машине. — Парень фальшиво по-доброму улыбнулся, кивнув в сторону своего автомобиля.       Значит не один.       Кислов сматернулся в собственной голове, обдумывая варианты, как потом избавиться от свидетеля.       — Шучу, я в гордом одиночестве.       Кудрявый поджал губы, осматривая чёрную тачку с прищуром и явно недоверяя черноволосому долбаебу.       — Не веришь? Можешь взглянуть поближе.       Рауль слегка отошёл в сторону, как бы приглашая осмотреть машину, ожидая движений в его сторону от Кисы, но последний застыл на месте, покачав головой в отрицательном жесте.       — Как хочешь.       — Где ружьё?       — Какой нетерпеливый.       Рауль ядовито улыбнулся и подошёл к багажнику. И вот тогда Ваня приблизился, дабы не пропустить то, как Кудинов будет заряжать их, хоть это и не по правилам, потому что по классике это должен делать кто-то третий, но этот третий отсутствует.       В чужих пальцах оказались те самые дуэльные оружия, с коих уже произошло немалое количество убийств и ранений.       — Ты зарядишь свой, я заряжу свой. При друг друге. Всё по честному.       В руках Кисы оказался один из пистолетов. На удивление, он перечить не стал, ибо в голове абсолютно пусто и лишних разборок он не хочет, потому что осознание того, что сегодня он либо выживет, либо нет, приводит его в некий ступор.       Они вставляют по очереди пули в холодный металл, наблюдая за действиями друг друга.       Рауль сегодня тоже необычайно спокоен, несмотря на его изначальную язвительную фразочку. Видимо тоже понимает, что сегодня только один из них вернётся домой.       Или к счастью, или к сожалению.       — Там, на хуторе, женщины, к которым вы меня привезли, на самом деле конченные развратные старушки. Они заточили меня в своём доме и пользовались мной всё это время. — Выдаёт Рауль на полном серьёзе, пока в его голосе скользит желчь и дикое бешенство от воспоминаний.       Киса останавливается, так и не закинув в дырку дуэльного пистолета пулю, и застывает.       Ржать ему в этой ситуации или наоборот посочувствовать старшему Кудинову, или… блять, что? Что ему делать?       Он обрабатывает информацию ещё раз, ужасаясь от того, кем были его родственницы.       — И как ты выбрался? — Ну сочувствовать Кислов точно не будет, этой твари так и надо. Его голос на вопросе пропитан сталью, не то что переживанием за черноволосого и не то что переживанием за этих родственниц, раз они и правда такие ебнутые.       — Я убил. Одну. — В тоне Рауля прячется бешеная злость, пока его глаза кажутся пустыми.       Киса в неверии уставился на Кудинова, автоматически отойдя на шаг назад.       — Ты… Блять. Это были мои родственники, ублюдок. — Ваня откинул ружьё на землю и схватил черноволосого за грудки, с остервенением в глазах выискивая хоть что-то отдалённое, похожее на глупую шутку во взгляде напротив.       Но тот молчал, дрогнув уголком губ.       — У нас дуэль.       Киса злобно сверкнул глазами, грубо сматернувшись, резко оттолкнул от себя напыщенного долбоеба и поднял пистолет.       Он не знал, что тут думать. То ли жалеть этих дальних родственниц, то ли и нет…       Вот будет что рассказать Хенкину, как только Кислов приедет обратно. Если приедет.       Но он уверен, что они потом ещё долго будут угарать над тем, что Рауля использовали какие-то бабушки.       Закончив с пистолетами, они не придумали ничего лучше, как разыграть на цуефа каким способом они будут стреляться. Если выиграет Кислов — то 5 шагов от барьера и 20 шагов между ними, если Рауль — через платок.       — Цу-е-фа.       Оба камень.       Ещё раз.       — Цу-е-фа.       Оба ножницы.       Блять.       Киса ещё никогда не думал, что будет разыгрывать свою смерть на цуефа.       — Цу-е-фа!       Один ножницы, второй бумага.       Блять, боже. Славу Богу.       Ваня выдохнул с облегчением, так как выйграл свой вариант.       — Есть типо палки или что-то вроде того?       Рауль достал из багажника два больших камня и Кислов даже не стал задавать вопросы, зачем они тому нужны.       Расставив как барьеры эти огромные булыжники, они встали по 5 шагов от каждого.       И становилось нереально страшно за собственную жизнь.       Блять. Сейчас он умрёт.       Нетнетнет.       Я. Не. Умру. Я. Не. Умру.       Не умру.       По правилам, оба соперника должны сокращать расстояние, идя друг другу навстречу, но не переступая барьер, и могли стрелять в любое время.       Таймер пошёл.       — Раз! — Кричит Ваня, срывая себе глотку и ощущая, как бешено колотится сердце, пока в голове крутится мысль, что он больше не увидит чертовски привлекательные глаза Бори.       — Два! — Слышится далеко напротив неуверенным голосом.       Ага, очкуешь, богатенькая мразота.       — Три! — Дрогнув уголком губ, орёт Кислов, а затем делает шаг вперёд, прицеливаясь.       Таймер окончен.       Ещё шаг.       Руки неконтролируемо тряслись, а ладони покрывались мертвенно-холодным потом. В глубинах сознания зарождался пронизывающий, ледяной кошмар, от которого по позвоночнику пробегал холодок, а затем и капля пота. Невыносимый, всеобъемлющий страх сковал его, лишая возможности двигаться или ему казалось.       Мелкий, кроткий шаг вперёд.       Каждый вдох давался с трудом, словно воздух стал густым и вязким, не желая наполнять легкие. Звуки вокруг приглушились, превратившись в невнятный гул, а зрение сузилось, фокусируясь лишь на мельчайших деталях, которые в этот момент казались угрожающими, но необходимыми для собственной жизни. Мысли метались, но не могли найти выхода, застревая в липкой паутине паники.       Он не мог представить, что ощущал Рауль, но, скорее всего, то же самое. По его движениям и телу можно было понять, что его всего трясёт не меньше, чем Кислова.       Указательный палец на курке резко дёргается от собственного неистового боязливого испуга.       Деталь спускового механизма хорошо работает, машинально выпуская пулю.       Выстрел.       Ване кажется, или он сматерился вслух. Или закричал. Но этого не слышно. Потому что раскатистый хлопок оказывается куда громче, чем все остальные звуки.       Грохот выстрела оглушает настолько, что становится страшно. Страшно дышать, видеть. Жить. Становится неимоверно страшно жить. Блятьблятьблять.       Словно в замедленной съёмке, он видит, как туша Рауля падает, а его глаза — открытые, расширенные, пребывающие в немом ужасе, смотрят через огромное расстояние прямо в душу, заглядывают изнутри, принуждая почувствовать, как внутри что-то ломается. Разбивается на осколки.       Киса пытается бежать вперёд — помочь Кудинову, но мир перед глазами сужается, он шатается на каждом шагу, еле двигаясь по зыбучему песку, что набирается в кроссовках огромной горой.       Он словно за секунду каким-то чудесным образом оказывается перед черноволосым и застывает на мгновение.       Падает перед телом, трогает пульс на шее Кудинова, пытается прислушаться к сердцу на груди, но не чувствует отдачи. Блять, не чувствует.       — Рауль! Блять. Блятьблятьблять!! Ублюдок самовлюблённый, встав… — Он задыхается в собственных слюнях, поперхнувшись, ощущает, как желчь набирается во рту горькой жижей. — Вставай, урод!       Киса ладонями упирается тому в грудь, в попытке что-то сделать. В попытке оживить мёртвое тело.       Мёртвое?!       Нет, оно не мёртвое. Нет. Нет-нет-нет. Кислов смеётся. Ему до боли в животе смешно. Рауль живой. Этот ублюдок шутит. Он не мог убить человека.       Не мог же?!       Но осознание врывается, безжалостно, без капли горечи и сожаления, в мозг. Оно говорит о том, что Киса убил человека.       Ваня убил Рауля.       Он вдохнул. Воздух был чистым, но в нём чувствовался привкус металла и чего-то ещё, чего-то неуловимого, что навсегда изменило его. И это ужасное познание, как клеймо, навсегда отпечаталось на его душе, одновременно уродуя и возвышая его в его собственном, извращённом понимании.       Внутри него поднималась волна тошноты, смешанная с ледяным ужасом. Это не то, что он представлял. Не то, что он хотел. В его голове, ещё вроде секунду назад полной ярости и решимости, теперь лишь оглушительная тишина. И в этой тишине он слышит эхо выстрела, бесконечно повторяющееся, разрывающее его изнутри.       Руки дрожат. Его взор меняется. Он смотрит на них — на свои ладони, как на чужие, не принадлежащие ему.       Это они совершили. Они отняли жизнь.       И теперь они кажутся ему грязными, запятнанными чем-то невыразимо отвратительным.       Он никогда не тронет ими Борю. Не испортит его, несмотря на то, что у блондина руки уже давно погрязли в крови также.       Киса не первый раз видел, как убивали, и каждый раз его сердце вздрагивало и словно замирало на мгновенье, но он быстро приходил в себя — брал трупы, закапывал, прятал, делал всё необходимое. И думал: почему они все так бояться? Что в этом такого?       Он не понимал их. Но теперь понял. Прекрасно понял. Какого это — собственными руками стать убийцей. Отнять чью-то жизнь ради своей. Ради чужой.       Теперь он знал. Знал, как дрожит рука, когда держишь холодный металл рукоятки, направляя дуло на человека. Знал, как пульсирует кровь в висках, заглушая все остальные звуки, кроме стука собственного сердца, которое теперь билось в бешеном, неистовом ритме, словно пытаясь вырваться из грудной клетки.       Его тело стало чужим. Руки, которые еще недавно казались ему сильными и послушными, теперь ощущались как инструменты, испачканные чем-то немыслимым. Каждый нерв кричал от отвращения и ужаса, пытаясь отогнать от себя это. Словно не он. Это сделал не он.       В этом искажённом мире, в этой оглушительной зудящей тишине, он слышит лишь один звук — стук собственного сердца. Быстрый, ненормальный, он отбивает ритм его нового существования. Существования, в котором нет места ничему, кроме страха, отчаяния и бесконечного, мучительного сожаления.       Да, Рауль заслужил это. Определённо. Сто процентов.       Но Киса нет. Ваня не заслуживал этого.       Он ещё раз смотрит в пустые безжизненные глаза, а затем его взгляд осматривает местность.       Где-то вдалеке, еле слышно звучат проезжающие мимо машины, и это работает отрезвляющим щелчком.       Надо спрятать труп. Срочно, быстро, как можно стремительнее.       Ваня мечется из стороны в сторону, пытаясь осознать, что нужно сделать.       Он не знает, как поступить.       Сука!       Машина.       Точно, блять, машина Рауля.       Он выбрасывает пистолет рядом с безвольным телом, бежит к чёрному авто.       Мозг активно пытается работать и с молниеносной скоростью находит решение проблем.       Садится за руль, разворачивает Волгу, подъезжает к трупу.       Выходит из автомобиля, кладёт внутрь на заднее сиденье бездыханное тело Кудинова, и туда же пистолеты.       Песком закидывает кровь, убирая следы убийства, бежит до своего барьера, закапывает его таким же образом, а затем и второй камень тоже.       Осознание собственного убийства накатывает каждое мгновение, кидая в тряску и ужасающий страх, но он пытается заткнуть своё внутреннее «я».       Садится обратно в старую, потрёпанную годами, машину, уезжает дальше. Далеко от дороги.       Сердце бешено колотилось, но в груди царила пустота — ужас, который невозможно было ни прогнать, ни понять, будто она — душа, превратилась в камень, а лёгкие сжались, не давая вдохнуть. Внутри всё кричало и молчало одновременно.       Его разум отказывался принимать случившееся, словно защищаясь от немыслимой правды. Но тело не обманешь — рука всё ещё дрожала, пальцы сжимали руль, а в глазах стоял холодный туман отчаяния.       Он не знал, сколько ехал так и долго ли. Но бесконечное поле, подобное пустыне, не заканчивалось.       Нога дёргалась, как не своя. Он взбесился, остановился, вышел из машины.       Залез в багажник — ещё тогда, когда Рауль открывал его, он заприметил канистру, но надеялся, что использовать её не придётся. Пришлось. Достал ёмкость, залил всё, перед этим нашёл тот телефон, с коего переписывался с ним Рауль, удостоверился, что он тоже исчезнет.       Киса без малейшего колебания облил салон машины, включая находившееся внутри тело, бензином. С концами, до последней капли, долил всё содержимое внутри, закинул на переднее сиденье канистру, краем глаза отметив, как судорожно сжимает в руке кресало.       Курить.       Надо срочно покурить.       Киса сунул дрожащими пальцами сигарету в губы, еле щёлкнул колёсиком — крошечный язычок пламени послушно лизнул табак. Затянулся глубоко, жадно, чувствуя, как горький дым обдирает горло и наконец-то перебивает сладковатый запах бензина, которым провоняло всё вокруг. Рука, сжимающая зажигалку, невыносимо тряслась — заметил краем сознания, но не придал значения. Сейчас важно было другое.       Он выдохнул дым — длинной, рваной струёй, — и, не давая себе ни секунды на раздумья, размахнулся. Зажигалка, всё ещё тёплая от его ладони, крутанулась в воздухе и исчезла в тёмном проёме салона.       Мир лопнул мгновенно.       Глухой, утробный хлопок — и машина вспыхнула вся разом, целиком, будто ждала только этого знака. Жёлто-оранжевый купол накрыл автомобиль, пламя рвануло из окон, облизало крышу. Жар ударил в лицо тугой волной, на что Киса отшатнулся.       Он стоял и курил, медленно затягиваясь, глядя, как чёрный кузов идёт пузырями краски. Дым от сигареты мешался с дымом пожара, и в этом было что-то до жути правильное.       Под рёбрами всё ещё холодел ужас, но теперь к нему подмешивалось иное чувство. Почти облегчение. Пламя делало то, на что у него самого уже не было сил, — уничтожало правду, заметало следы, сжирало его грех. Киса затянулся ещё раз, глубже, и задержал дым в лёгких, слушая, как внутри пылающего салона что-то просело и глухо ухнуло.       Когда сигарета истлела почти до фильтра, он швырнул окурок в огонь — по-хозяйски, почти брезгливо. Развернулся и, не оглядываясь больше, пошёл прочь. Лицо горело от жара, в горле першило, но шаг был твёрдым. Почти спокойным.       На минут десять его точно отпустило, если не меньше.

***

      Сизый, едкий дым обдавал лицо, заставляя прищуриться и провести ладонью по воздуху, дабы рассеять ядовитый смрад, забивающий ноздри своей желчью.       Блондин до сих пор в замешательстве вглядывается в морду, сидящую напротив, изумляясь от происходящего.       — Ну ловить там нехуй было. — Пожимая плечами, парирует Генка.       Такой привычный, до боли родной и близкий Зуев — по привычке сидит на корточках на невысоком деревянном заборе, затягивается сигаретой, выдыхая дымчатый воздух в сторону. Рассказывает свою долгую, тяжёлую историю, и отказывается от какой-либо заботы или проявляющей поддержки со стороны Бори, махая рукой, мол, «не бери в голову».       Хенкин не верит. По крайней мере, не хочет верить. Чем Гена заслужил это? Что такого надо натворить, чтобы жизнь сложилась таким образом?       Оказывается, что он, с гениальной идеей сбежать хоть куда-нибудь, решает воплотить её в реальность, но его настигают те самые уроды, что убили его отца, и, Генка думает, что всё — лавочка накрылась. Пиздец ему. Но каким-то чудом он выбирается из этой тяжёлой ситуации, убивая тех двоих, и решает сесть в левый кузер, чтобы вернуться домой обратно, но эта машина перевозок увозит его в противоположную сторону, и Зуев изначально этого не понимает — он осознает это только тогда, когда вместо пары часов едет пару дней.       На этом моменте из рассказа Гены, Хенкин пребывает в огромнейшем шоке, но замечает угарающее лицо старшего, и смеётся вместе с ним. А затем тот продолжает своё повествование.       Он оказывается в каком-то захолустье — в жопе мира. Намного хуже, чем их родной Коктебель. Конечно, когда водитель машины осознал, что везёт не только скошенную траву, но и тяжёлую тушу, Гене пришлось давать дропу подальше от этого мужика. И, совершенно не зная где он, в каком месте, и сколько сейчас время, догадывается спросить у прохожих. И в какой ахуй он пришёл, когда узнал, что вместо понедельника на улице уже конец среды. Денег нету, телефона тоже, даже позвонить не попросишь, ибо номера друзей он не запомнил, а больше и некому.       Пришлось проявлять жаркий энтузиазм и собственную харизму.       Зуев подружился с каким-то пацаном примерно его возраста, что сидел на лавке и беспардонно бухал.       Поначалу Гена лишь сел, аккуратно начиная диалог и ни на что не настаивая, а там уже пришлось выслушивать про хуёвую бывшую и разделять водку пополам. Затем пацан настолько был добр, что вошёл в положение и пустил к себе бедного Генку — хотя он, правда, половину напиздел насчёт своей ситуации, но ничего страшного в этом явно нет — мол, ради собственного выживания всё-таки.       На утро он хочет поехать обратно, но пацан объясняет ему, что машина перевозок работает только раз в месяц, соответственно — ему придётся ждать еще дней тридцать. У Гены чуть челюсть не выпала от этой информации.       — А как ты ему свою ситуацию то объяснил?       И Зуев цитирует свои слова: на ходу говорит, что якобы сбежал от жены, буквально без раздумий — прыгнул в грузовик без телефона, без денег — вот настолько его заебала жена и все родственники вокруг, что другого выхода не было. Так умело пиздеть мог только он, ибо пацан тот всё понял, особенно с своей ситуацией, потому и принял к себе, ещё и разрешил жить у себя весь этот месяц, так как квартира была его бывшей, которая улетела с своим новым хахалем в Турцию.       Короче и честно говоря, Гене ебать как фортануло.       Прожил он там месяцок. Бухал, курил, тусовался, жил на халяву, и почти бы и продолжил так жить, но очень соскучился по своим друзьям.       Пиздабол.       Вернулся обратно, по городу тосковал день — ходил, бродил, решил вернуться к базе, наткнулся на Хэнка.       Пиздец.       Реакция Бори была не из самых приятных, но увидев перед собой лицо друга, который пропал месяц назад, то обосрался бы и сам Зуев, поэтому блондина он вполне понимает.       — Сильно прилетело что ли? — С обеспокоенным и виноватым тоном спрашивает Хенкин, разглядывая покрасневший глаз друга.       — Да нет, ерунда. — Как-то неопределённо, с саркастическим акцентом отвечает Гена, дотрагиваясь до синяка и ощущая, как неимоверно он болит.       — Бля, ну сорян, Геныч. Я откуда знал, что на этой сгоревшей базе ты можешь оказаться? Там теперь только бомжи тусуются.       — А нехуй было поджигать, герой хренов.       Поведать историю о поджоге Хэнк уже успел, как и ситуацию насчёт Мела, а позже даже упомянул о объявившем Рауле.       Кстати о нём.       — А чё вы теперь делать будете? Ну, с этим конченным. — Затягиваясь сигаретой, интересуется Зуев.       — Да не знаю, Киса пока что молчит. Но у нас теперь есть ты, так что точно не пропадём теперь. — По-доброму ухмыляясь, заявляет парень, осматривая всё вокруг.       Уселись они в заброшенном самолёте, поэтому вонь сигарет стояла на всё помещение. И Хэнку вскользь пришла идея, что база из этого устаревшего аэроплана выйдет достаточно неплохой.       — А как вы, кстати, с Кисулей то? Нормально всё у вас?       Ну, как сказать.       Ебёмся иногда, пиздимся до полусмерти, а так всё ахуенно.       — Да пойдёт. Потихоньку, помаленьку. — Борис решает не озвучивать свои мысли вслух, ощущая горечь на языке от собственного вранья.       Ну, как «вранья»? Так-то и правда непонятно.       Воспоминания о шаловливых руках Кислова, проникающих тому под штаны, заставили залиться алым румянцем. Блять.       Заметил ли это Гена или просто не подал виду — остаётся вопросом, но эту тему они решают закрыть. Пока что.       — Ладно, Геныч, надо вопрос по твоему жилью решать. Ты где жить то будешь? Машина твоя где?       Завалив кучей вопросов Зуева, последний с тяжёлой ношей на всё ответил — так они и разобрались по дороге, пока шли до машины старшего.       Автомобиль его был припаркован недалеко от собственного дома Генки — найти его не составляло труда. Ну и по ходу действий, он решает свою квартиру продать и жить теперь в доме отца, кой оставил ему в наследство тот самый деревянный домик вместе с цесарками. Лишний раз много о его бате и всё, что с ним связано, они не болтали, ибо Генку накрыло бы конкретно, а сейчас ему это точно не нужно.       День оказался тяжёлым и длинным.       Уже вечерело, а появление Кисы или хоть какие-то признаки жизни от него не поступали, что заставило нехило так напрячься.       Гена и Боря пока что сидели на квартире у первого, обсуждая дальнейшие действия, в особенности — что делать с Раулем, но как же они ошибались, совершенно не зная, что все проблемы уже решены…