Fragments de ton nom...

--- В тот самый миг, когда Валентино оторвал его голову от тела, а затем размозжил об каменную кладку, последнее, что успел сделать Теле-демон прежде чем полностью погибнуть, — это переместиться. Переместить себя. Короткой вспышкой — из последних сил, на одном лишь отчаянном, диком инстинкте самосохранения. Прямо перед встречей с небытием, когда его экран уже погас, когда мир сузился до крошечной, умирающей точки света, — он рванулся. Туда. В единственное место, которое могло стать убежищем. Вниз. В самую глубину, о которой никто не знал. Тяжёлые глаза разомкнулись. Внезапно активированное тело жутко болело — каждой схемой, каждой микросхемой, каждым искусственным нервом. Все механизмы глючили, отдавая перед глазами многочисленные вкладки, заполоняющие зрение: сообщения об ошибках, предупреждения о критических сбоях, запросы на перезагрузку систем. Интерфейс моргал, слоился, накладывался сам на себя, превращая реальность в калейдоскоп бессмысленных цифр и символов. Переносить сознание вот так было по меньшей мере опасно. По большей — недальновидно. Почти безумно. Но это была его единственная надежда. Даже если тело — ещё новое по своей сути, прототип, без уверенной гарантии функциональности, — не готово. Даже если оно отторгнет инородный объект и попытается удалить Вокса как вирус, как ошибку, как то, чего здесь не должно быть. Он бился в капсуле. Вязкая, гораздо более плотная, чем вода, субстанция наполняла прозрачные стенки, удерживая его на плаву — но не давая покоя. Заполненная питательным раствором, проводящим импульсы, поддерживающим жизнедеятельность, она казалась тёплой материнской утробой. И одновременно — могилой. Тело подёргивалось от коротких замыканий. Руки, ноги, пальцы — всё жило своей, отдельной от сознания жизнью, дёргалось в хаотичном, бессмысленном танце. Маска плотно прилегала к лицу, подавая воздух — холодный, стерильный, безвкусный. Дыхание было ровным. Слишком ровным. Перед глазами, перекрывая обзор, всплывали строки: «Подгрузка сознания завершена» Затем — новая: «Протокол исправления ошибок активирован. Ожидайте загрузки...» Он не чувствовал. Ничего не чувствовал. Лишь пустоту вокруг — абсолютную, всепоглощающую, похожую на ту, что ждёт в конце концов каждого. Его глаза, чуть приоткрытые, сканировали помещение. Белоснежная лаборатория глубоко под Пентаграм-Сити. Стерильные стены из полированного металла, ряды морозильных камер с запасными частями, мониторы, выстроенные в идеальный полукруг, и в центре — капсула. Его капсула. Место, которое он скрывал абсолютно от всех. Даже от Вала и Вельвет. Даже от Аластора. Может, и хорошо, что сейчас он ничего не испытывает. Потому что стоит загрузке наконец закончиться — все его ошибки обрушатся на голову вместе с воспоминаниями о том, что он натворил. Каждая подпись, каждое предательство, каждое мгновение, когда он выбирал не ту сторону, не того человека, не ту боль. И одна мысль об этом ужасала. Потому что здесь, в холодной лаборатории, скрытой ото всех, он остался один. Потерял все возможные ресурсы. Потерял все поводы к существованию. И даже не понимал — что теперь делать. Что теперь делать, когда тот, ради кого ты жил, вышвырнул тебя, как мусор? Семдесят лет назад. Когда тот, кого ты любил, даже не оглянулся? Когда всё, что ты строил, рухнуло в одно мгновение — и ты сам помог этому рухнуть? Он хотел заплакать. Не мог. Стоило подумать об этом сейчас — но глаза закрылись от усталости, сдавливающей сознание, как тисками. От всего пережитого за последние часы. От всего, что было до — за последние годы. И пока он ещё мог надеяться на спокойствие — пусть мимолётное, пусть украденное, пусть обманное, — сон захватил его самого. Мягко. Неумолимо. Как тёмная, тёплая волна, накрывающая тонущего. Он провалился в черноту. Без сновидений. Без голосов. Без того, одного единственного, который преследовал его даже здесь — на радио-волнах, на частотах, которых не существовало. Аластор. Последняя мысль, прежде чем сознание отключилось полностью, была горькой и сладкой одновременно: «Я всё равно вернусь.» А затем — тишина. Только монотонное гудение аппаратов жизнеобеспечения. Только пузырьки воздуха, медленно поднимающиеся в вязкой жидкости. Только бесконечная, белоснежная пустота лаборатории, где время текло иначе — и где один демон учился жить заново. С нуля. Без души. Без цели. Без ничего, кроме голода. Голода мести. --- «Протокол восстановления: 0,3%…» --- Стабилизация Сознание возвращалось рывками — как старый, расстроенный радиоприёмник, который никак не мог поймать нужную волну. Первое, что он услышал, — писк. Монотонный, высокочастотный, раздирающий барабанные перепонки. Писк капсулы. Затем — ярко-красные огни, заполнившие помещение тревожными вспышками, словно сама лаборатория кричала о том, что что-то пошло не так. А затем — боль. Она обрушилась на него не постепенно — нет, не дав ни секунды на подготовку, ни мгновения на то, чтобы вдохнуть и сжать зубы. Все эмоции, все чувства и вся боль хлынули единым, неостановимым потоком. Словно плотину прорвало. Словно кто-то включил рубильник, и по его обнажённым, незащищённым нервам ударил током в тысячи вольт. Воспоминания. Лицо Валентино, перекошенное яростью. Руки, сжимающие его голову. Хруст собственного позвоночника. Темнота. Падение. И перед самой темнотой — алые глаза, равнодушно смотрящие на его гибель. Аластор. Смотрел. Вокс закричал. Он бил по стеклу капсулы — кулаками, локтями, головой, всем телом, которое ещё не слушалось, которое ещё не привыкло к новой оболочке. Крик его, поглощённый плотной жидкостью, был таким громким, что даже толстые стенки капсулы не могли его сдержать — они вибрировали, дрожали, отражая агонию того, кто был внутри. Когти царапали стекло — и каждая царапина отдавалась новой, свежей болью в отросших заново фалангах. Ногти ломались, обламывались, оставляя на гладкой поверхности кровавые разводы, но он не останавливался. Не мог. В порыве слепой, животной ярости он сорвал маску — забыв о нужном кислороде, забыв о том, что без неё захлебнётся, забыв о собственном выживании. И просто — кричал. Кричал внутри этой тёплой, вязкой, липкой жидкости, которая заливалась в рот, в нос, в уши. Кричал, разрывая новые лёгкие потоком хлынувшей воды. Кричал, захлёбываясь собственными, несдержанными, дикими рыданиями. Ненавижу. Ненавижу тебя. За что? За что, Аластор? Я любил тебя. Я на всё был готов... А ты... Он всё потерял. Проиграл. Позволил своей любви к этому оленьему ублюдку уничтожить всё, что было у него в руках. Всё, что он строил десятилетиями. Всю власть, все ресурсы, все души, которые копил так долго и так тщательно. Всё — в угоду чувству, которое никогда не было взаимным. Которое высмеивали. Высмеивали ещё семьдесят лет нназад. Идиот. Какой же ты идиот, Винсент. Думал, он изменится? Думал, посмотрит на тебя иначе? Никто не смотрит на сломанную игрушку с восхищением. Её выбрасывают. Сколько это продолжалось — он не знал. Время потеряло смысл. Секунды растягивались в часы, часы сжимались в мгновения, и единственным ориентиром был писк капсулы — всё более редкий, всё более слабый. Но когда тело дало знать о последних клочках жизни, покидавших его в этой толще жидкости, капсула — видимо, сжалившись, или же просто выполняя последний, аварийный протокол, — пискнула в последний раз, прежде чем открыться. Стеклянные створки разъехались в стороны с шипением, напоминающим вздох облегчения. Жидкость хлынула потоком, увлекая за собой тело, упавшее на колени с глухим, мокрым шлепком. Вокс закашлялся — судорожно, надрывно, выплёвывая воду из лёгких, захлёбываясь воздухом, который казался слишком сухим после этой тёплой, солоноватой утробы. Но продолжал кричать. Продолжал рыдать. Продолжал разрываться на части так, что казалось — стены лаборатории дрожали в такт его агонии. Спасибо и на том, что его силы, видимо, вовсе изсякли. А это значило, что сейчас он был не более чем заурядным грешником, не имевшим возможности разнести всё потоками электричества, которые — он это знал — непременно вырвались бы из него, будь он в своей былой мощи. Системы были перегружены. Энергия — на нуле. Он был пуст. Бессилен. Сломан. Поэтому он позволил себе. Позволил себе кричать, разрываться на части, уничтожаться от осознания того, как близок он был к успеху и чем обернулась его тупорылая, слепая, безнадёжная одержимость. И когда слёзы отчаяния и боли иссякли, оставив после себя лишь тихие, надрывные всхлипы, он скукожился в позе эмбриона прямо на холодном, кафельном полу. Голый. Один. Никому более не нужный. Никем не любимый. Ты хотел стать богом, Винсент? Стал никем. Ты хотел его любви? Получил презрение. Ты хотел власти? Теперь у тебя даже последователей нет. Тело, всё ещё обнажённое, мелко дрожало. Каждый мускул, каждый искусственный нерв подавал сигналы о внутренних сбоях — они тяготили сознание, мешали уснуть вновь. Уснуть и не проснуться. Исчезнуть. Раствориться. Стать частью этой стерильной, белоснежной пустоты, которая окружала его. Лаборатория, окрашенная в красный свет тревоги после взломанной капсулы, была тихой. Обречённо тихой. Мрачной. Только редкие сигналы аварийных систем нарушали безмолвие — бип... бип... бип... — как умирающее сердцебиение. Всё, о чём он сейчас мечтал, — это о той пустоте, что окружила его во время переноса сознания. Тот самый момент, когда все эти воспоминания не приносили ничего, за заблокированными кодом эмоциями. Ни боли. Ни страха. Ни унижения. Только тишина. Только покой. Только ничто. — Что, если... — Голос был слабым, прерывистым. Сорванный, хриплый, после крика, похожий на скрежет ржавого металла. То ли от сбитых настроек, то ли от того, что он просто забыл, как говорить нормально. Нужно было провести полную конфигурацию. Но сейчас — не до того. Мысль прошла под кожей лёгким трепетом. Слабое тело с трудом, но оперлось на трясущиеся руки, прежде чем попытаться подняться. С первого раза не вышло — ладони скользнули по мокрому полу, локти подогнулись, и он растянулся, ударившись подбородком о кафель. Больно. Очень больно. Второй подход — ноги ступили на пол, дрожа, как у новорождённого жеребёнка. Он пошатнулся, упал обратно на колени — коленные чашечки противно хрустнули, отдаваясь тупой болью в позвоночнике. — Чёрт... — прохрипел он, ударившись кулаком о пол раз, другой, третий. Кафель треснул — но не от силы, а от слабости материала. Или от отчаяния. — Собирайся, тряпка! Вокс влепил себе несколько пощёчин — резких, звонких, обжигающих. Механические, сотканные из наноматериалов мускулы напряглись, заставив тело подчиниться. Второй закон Ньютона никто не отменял. Он поднялся. Пошатываясь, держась за стены, цепляясь за стерильно-белые поверхности, оставляя на них мокрые, солёные следы, он побрёл в глубь лаборатории. Туда, где стоял один аппарат. Похожий на стойку стоматолога — с креплениями для рук и ног, с панелью управления, с механизированными манипуляторами для более детальной, тонкой операции. Той, которую нельзя было доверить живым рукам — слишком велик риск ошибки. Только холодный, бездушный металл. С трудом усевшись на поверхность — обитую чёрной, гипоаллергенной кожей, идеально подогнанную под анатомию его нового тела, — Вокс включил панель. Пальцы дрожали, промахивались по сенсорам, вводили не те команды. Экран моргал, переливался, выплёвывал сообщения об ошибках. Он искал. Перебирал папки — те, что раньше рассматривались как просто попытки побороться с тревожностью, как баловство, как что-то, что можно использовать «когда-нибудь потом». Те, что теперь казались единственным спасением. Единственным способом заткнуться. Наконец открыл нужную. «Стабилизатор эмоционального фона. Прототип MK-II.» Тоже прототип. Тоже опасно — настолько, что даже он, всегда рисковый, всегда идущий по лезвию, откладывал активацию на неопределённый срок. Тоже добровольный шаг в пропасть. Но сейчас это было единственным желанием. Исчезнуть. Убрать все эти эмоции. Позволить сознанию блуждать в пустоте. Полной. Безоговорочной. Необратимой. Поэтому, лишь слегка поколебавшись, сглотнув ком слез, застрявший в горле, он нажал «Активировать». Решение, принятое слишком поспешно. Слишком окончательно. Слишком по-Воксовски. --- Машина пискнула — холодно, равнодушно, как и всё в этой лаборатории. Вокс уложил руки на подлокотники — и оковы сомкнулись на его запястьях с тихим, механическим щелчком. Металл был ледяным — обжигающе-холодным, почти стерильным. Кресло наклонилось назад — плавно, почти невесомо. Теперь он смотрел в потолок: белый, идеально ровный, без единой трещинки. Голову окружил ободок — широкий, массивный, испещрённый микросхемами, которые подключались напрямую к его мозгу. Минуя защиту, минуя брандмауэры, минуя всё, что он выстроил для собственной безопасности. Один щелчок — и стены рухнули. По спине пробежал холодок, когда нижняя часть кресла открылась, обнажая позвоночник — ту самую уязвимую, незащищённую ось, на которой держалось всё его новое тело. К его обнажённым нервам прикоснулись холодные орудия механизированных рук. Скальпели. Зажимы. Микроскопические сверла. Он не видел их — но чувствовал. Холод. Прикосновение смерти. Вокс зажмурился. Мысленно подготовился к неминуемой боли. Опять. В который раз за всё это время — боль. Физическая, раздирающая, когда холодные скальпели и свёрла разрежут спину, проникая прямо в позвоночник. Чтобы установить стабилизатор на место. Чтобы вживить в самую глубину его искусственного тела инородный объект, который навсегда, навсегда отключит всё то, что делало его живым. Боль, которая была нужна. Боль, которую он выбирал. Боль, которая — возможно, возможно — принесёт облегчение. --- Он думал, что готов. Ошибался. Первое прикосновение — холодное лезвие, входящее в кожу на затылке. Не разрезающее — нет, слишком мягко, слишком профессионально для такого слова. Рассекающее. Аккуратно, почти ласково, словно хирург вскрывает спелый фрукт. Вокс не вскрикнул. Только сильнее сжал челюсти — до скрежета, до звона в ушах, до металлического привкуса крови на языке. Но это было только начало. Второй скальпель вошёл ниже — между лопаток, туда, где позвоночник был особенно уязвим. Острее первого. Тоньше. Глубже. Вокс выгнулся на кресле, но оковы на запястьях и лодыжках держали крепко — не сбежать, не дёрнуться, не остановить этот кошмар. Третье прикосновение — и воздух лаборатории коснулся открытых нервных окончаний. Холодный, сухой, стерильный. Такой холодный, что казалось — сам Ад замерз, превратился в ледяную пустыню, и он, Вокс, остался в ней один. Тело конвульсивно дёрнулось, когда ветерок от вентиляции прошёлся по обнажённым тканям. Позвоночник горел — нет, не горел, кричал. — Ааааааа! — вырвалось сквозь стиснутые зубы. Он не хотел кричать. Хотел сохранить лицо, хотя бы перед самим собой. Но боль была сильнее. Боль всегда была сильнее. Четвёртое — металлические пальцы механизированных рук осторожно, но с безжалостной точностью раздвинули края разрезов. Вокс почувствовал, как что-то щёлкнуло внутри. Может, позвонок сместился, может, лопнул один из искусственных нервов, а может, это его рассудок дал первую трещину. Кровь, густая, тёмная, почти чёрная в холодном свете ламп, потекла по спине, собираясь в лужицы на полимерной поверхности кресла. Пятое — сверло. Низкочастотное, вибрирующее, с алмазным наконечником, оно коснулось остистого отростка пятого позвонка. Вокс замер. Он знал, что будет дальше. Знал и всё равно не был готов. Вибрирующее гудение наполнило комнату, отдаваясь в каждом сантиметре его искусственного тела. Сверло вгрызалось в кость — медленно, мучительно, неумолимо. Мерзкий, пронзительный звук смешивался с его сдавленным, хриплым дыханием. Кость трещала, крошилась, поддавалась под напором стали. — БЛЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯТЬ! — заорал Вокс, выгибаясь дугой. Оковы зазвенели, но выдержали, в отличие от его самообладания. Сверло ушло глубже. В спинной мозг. В самую суть его нового, непривычного тела. Боль была такой, что мир перед глазами побелел. Не глазами — внутренним взором, интерфейсом, который сбоил, перегружался, выплёвывал одно сообщение за другим: «КРИТИЧЕСКОЕ ПОВРЕЖДЕНИЕ. SYS.ERROR. СБОЙ СЕНСОРНОЙ СИСТЕМЫ.» Он не видел этого. Он вообще ничего не видел — только белый шум, белый свет, белую пустоту, которая обещала покой, но дарила только агонию. Механические руки не останавливались. Пока одно сверло пробивало канал в позвоночнике, второе — тоньше, изящнее — вводило в образовавшееся отверстие первый фиксатор. Титановый стержень, на котором будет держаться стабилизатор. Холодный, чужеродный, не свой. Вокс чувствовал, как он скользит внутри позвоночного столба. Как трётся о нервные окончания. Как задевает то, что трогать было нельзя — и от этого по телу пробегали судороги, одна за другой, выкручивая конечности, заставляя пальцы рук и ног неестественно выгибаться. — Пожалуйста... — прошептал он. — Пожалуйста, убей меня! Его никто не слышал. Машины не умеют слышать мольбы. Они умеют только выполнять программу. Шестой этап — имплантация самого стабилизатора. Устройство размером с грецкий орех, состоящее из сотен микросхем, наносенсоров и крошечных, почти невидимых генераторов импульсов. Его поднесли к позвоночнику — и Вокс успел увидеть краем глаза, как серебристая сфера мерцает в свете ламп, переливаясь всеми цветами радуги. «Красиво, — подумал он. — Как же это красиво...» А затем — его вживили. Сфера вошла в позвоночный канал с влажным, чавкающим звуком, протиснулась между позвонками, которые раздвинули механические зажимы, и заняла своё место. Вокс закричал — нет, завыл, как раненое животное, потому что крика человеческого уже не осталось. Крик перешёл в вой, вой — в хрип, хрип — в беззвучное открывание рта, когда связки отказали, не выдержав нагрузки. Но боль не закончилась. Потому что стабилизатор нужно было закрепить. Семь микровинтов — по одному на каждый позвонок вокруг имплантата — вкручивались в кость с методичной, пугающей неторопливостью. Вокс слышал, как они входят в позвонки — хруст, скрежет, щелчок фиксации. Слышал это не ушами, а всем телом, всем существом, каждой клеткой своего искусственного, насквозь механического естества. Один. Хруст. Тело выгибается. Два. Скрежет. Слёзы текут по щекам, хотя он не плакал. Слёзы были автоматическими — рефлекс на запредельную боль. Три. Щелчок. Вокс укусил себя за губу — прокусил, почувствовал вкус крови, солёный, металлический. Хорошо. Хоть что-то, кроме этой боли. Четыре. Треск. Он потерял счёт. Мир сузился до точки — до крошечной, пульсирующей точки в центре сознания, где не было ничего, кроме боли. Пять. Шесть. Семь. Готово. Механические руки отстранились. Свёрла затихли, убрались в свои гнёзда. Зажимы разжались, освобождая края разрезов. Кровь — истекающая, стекающая, засыхающая — осталась на кресле, на полу, на его собственной спине. Кресло вернулось в исходное положение — медленно, плавно, будто ничего не случилось. Вокс лежал, глядя в белый потолок широко открытыми, невидящими глазами. Дышал — тяжело, надрывно, со свистом. Всё тело дрожало мелкой, изнурительной дрожью. «Имплантация стабилизатора: завершена. Калибровка: 0%.» — Заканчивай... — прошептал он пересохшими губами. — Пожалуйста... заканчивай уже... Вокс не мог пошевелиться. Тело не слушалось — оно восстанавливалось после шока, перезагружалось, пыталось понять, что только что с ним сделали. Он лежал. Смотрел в потолок. Ждал. И калибровка началась. --- Первый удар пришёл, когда он попытался вдохнуть глубже. Не физический — электрический. Разряд тока прошёл от стабилизатора по позвоночнику, вверх, в мозг — короткий, резкий, как удар хлыста. Вокс дёрнулся, сжался, поджал колени к груди. «Обнаружена эмоциональная реакция: облегчение. Стабилизация...» — Что... — выдохнул он, не понимая. Второй удар — когда он осознал, что операция закончена. Облегчение сменилось радостью — короткой, острой, как вспышка. И стабилизатор ответил снова. Разряд сильнее, больнее, продолжительнее. Вокс заскулил, вцепившись когтями в подлокотники кресла. Полимерная обивка треснула под его пальцами. «Обнаружена эмоциональная реакция: радость. Стабилизация...» — Нет... нет, пожалуйста... — он попытался успокоиться, пытался не чувствовать, не думать, не быть. Но разве можно заставить себя не дышать? Третий удар — от воспоминания. Просто воспоминания. Аластор, улыбающийся своей острой, хищной улыбкой — той самой, из-за которой Вокс когда-то потерял голову. Разряд тока ударил в затылок такой силы, что перед глазами поплыли круги. Вокс закричал — снова, опять, после того как кричать, казалось, уже не мог. — Уберите... уберите это из меня! — заорал он, пытаясь встать, сбежать, вырваться. — Я не хочу! Я передумал! Но поздно. Слишком поздно. Машины не слышат мольбы. Четвёртый — от страха. Паника захлестнула его, когда он понял, что не может контролировать собственные эмоции. Что теперь их контролирует это. Холодный, бездушный кусок металла в его позвоночнике. Разряд — и страх исчез. Вместе со способностью чувствовать страх. —... — Вокс открыл рот, чтобы закричать.. и не смог. Не потому что связки отказали. А потому что кричать было нечем. Пятый — от гнева. Ярость поднялась из глубин, горячая, обжигающая, требуя выхода, разрушения, мести. Вокс рванулся в оковах, готовый разнести всё вокруг — но разряд ударил быстрее. Жестче. Беспощаднее. Гнев угас. Шестой — от печали. От той самой, глубокой, безысходной тоски, которая грызла его изнутри. Стабилизатор выжег её калёным железом — буквально, электрическим разрядом, от которого волосы на голове встали дыбом, а изо рта пошёл дымок горелой изоляции. «Обнаружена эмоциональная реакция: печаль. Стабилизация...» Седьмой. Любовь. Та самая. Больная. Навязчивая. Сжирающая заживо. Та, из-за которой он всё это начал. Та, которая привела его сюда — на этот стол, под эти сверла, в эту пытку. Стабилизатор колебался. Секунду — всего одну секунду — Вокс почувствовал, как устройство колеблется. Словно даже машина не была уверена, что с этим чувством можно сделать. Словно само железо признавало: это слишком сильно даже для нас. А затем разряд ударил. С такой силой, что Вокс потерял сознание.

"Ошибка"

"Запущен новый протокол."

-Симуляция.-

"*************************"

На секунду? На минуту? На час? Он не знал. Очнулся он от того, что тело билось в конвульсиях — стабилизатор продолжал калибровку, продолжал выжигать эмоцию за эмоцией, чувство за чувством, воспоминание за воспоминанием. «Калибровка: 15%... 30%... 45%...» — Хватит... — прошептали его губы. Слёз уже не было. Организм экономил жидкость. — Хватит, пожалуйста... «60%... 75%... 90%...» Каждый процент — новый удар. Новое чувство, вырванное с корнем. Удовольствие. Интерес. Любопытство. Вожделение. Трепет. Удивление. Восхищение. Всё, что делало его живым — стабилизатор выжигал безжалостно, методично, неумолимо. «99%...» Вокс лежал на кресле, глядя в потолок пустыми глазами. Глаза были разного цвета — неоново-голубой и абсолютно чёрный. И оба — пустые. Стеклянные. Мёртвые. Почти. «Стабилизатор эмоционального фона активирован. Калибровка: 100%. Эмоциональный фон: нейтрализован.» --- Вокс сел. Медленно. Плавно. Без той дрожи, что была раньше. Без того напряжения, что скручивало мышцы. Он сел — и не почувствовал боли. Не почувствовал облегчения. Не почувствовал ничего. Механические руки отсоединились от его позвоночника. Оковы на запястьях разжались. Кресло тихо пискнуло, прощаясь. Вокс встал. И удивился. Нет, не так. Он зафиксировал когнитивное расхождение между ожиданием и реальностью. Аппарат, встроенный в его затылок — ещё один протокол, ещё один датчик, — отметил: «объект не испытывает удивления». Какая-то часть его — та, что осталась где-то глубоко, за слоями стали и микросхем, — должна была бы испугаться. Не испугалась. Он подошёл к зеркалу — единственному в этой лаборатории, старому, пыльному, забытому. Посмотрел на своё отражение. Винсент стоял перед зеркалом — тем самым, старым, пыльным, забытым, — и смотрел на своё отражение уже не с ужасом, не с болью, не с облегчением. Он смотрел на него с пустотой, которая была страшнее любого из этих чувств. — Его эмоции всё портили, — произнёс он вслух, и голос его — ровный, спокойный, лишённый привычных прежде интонаций — отразился от стерильных стен лаборатории. Звук получился глухим, мёртвым, как удар по сырой земле. — Лишили его возможностей, которых он мог достичь без своей одержимости. Одержимость. Какое странное слово. Он вдруг задумался — нет, не задумался, слово было слишком тёплым для того, что происходило в его голове. Он проанализировал. Вспомнил все те годы, когда его сознание было затуманено, разум — затуманен, воля — подчинена одному-единственному, всепоглощающему желанию. Быть рядом. Быть замеченным. Быть нужным. Быть любимым. Аластор. Всегда Аластор. Его улыбка, его голос, его радио-волны, которые переплетались с теле-сигналом Вокса в единый, неразрывный узел, от которого невозможно было освободиться. Вокс кружил вокруг него, как мотылёк вокруг пламени — и каждый раз обжигался, но возвращался снова, потому что не мог иначе. Потому что любовь была сильнее него. Сильнее разума. Сильнее воли. Сильнее самой смерти. А что это дало? Ничего. Он потерял всё. Власть. Ресурсы. Уважение. Души, которые копил десятилетиями. Друзей — или тех, кого он называл друзьями. И в итоге — даже собственную голову, которую Валентино оторвал от тела, как назойливому насекомому отрывают крылья. И за что? За то, что он позволил себе чувствовать. — Раз так, — продолжил Вокс, и уголок его губ дёрнулся — не в улыбке, нет, скорее в каком-то механическом, рефлекторном движении, которое раньше могло бы означать усмешку. — То теперь я избавился от них. Он провёл рукой по затылку — там, где под гладкой, затянувшейся кожей скрывался стабилизатор. Аппарат, стоивший ему нечеловеческой боли. Аппарат, который выжег всё, что делало его живым. Аппарат, которым каждая попытка чувствовать — малейшая попытка — наказывалась электрическим разрядом, от которого сводило мышцы и темнело в глазах. Теперь он был свободен. Свободен от любви, которая душила его почти век. Свободен от ненависти, которая сжигала изнутри. Свободен от страха, от тоски, от сомнений, от надежды — от всего, что мешало ему мыслить ясно, действовать холодно и побеждать. Всегда. ---